Ga-ga-garden stories

Они появились на грядке вместе, в одно и то же прекрасное августовское утро — две редьки, одного сорта, но совершенно не похожие друг на друга. Джисон вырос круглым, чуть приплюснутым и вечно болтливым. Ёнбок — вытянутым, гладким и подозрительно молчаливым, будто бы был не простым корнеплодом, а философом со слишком сложными для обычной редьки мыслительными процессами. — Ты вообще нормальный? — это было первое, что спросил у Ёнбока Джисон. Тот лишь тяжело вздохнул. Ну началось. — Я — редька, — спокойно ответил он соседу по грядке. — Говорящая. Тебе нужны еще какие-то объяснения? Пожалуй, это и правда объясняло многое. В их огороде царил и властвовал Хван Хёнджин — не фермер от слова «совсем», а художник, оказавшийся в этой деревне и среди грядок лишь по горестному недоразумению и трагичному стечению обстоятельств. Но он не отчаялся. И ударился в сельское хозяйство с той же любовью и горячностью, что и писал когда-то картины. Он не выращивал — он творил: выкладывал грядки узорами и спиралями, закручивал дорожки причудливым вихрями, напоминающими мазки кисти на творениях импрессионистов, и на огороде у него росли не просто овощи — а живые инсталляции. — Вы — не просто редька, — благоухая смесью «Шанель № 5» и перегара, однажды сказал он Джисону и Ёнбоку. — Вы — метафора. — Я — метафора чего? — Джисон от удивления, кажется, стал еще круглее. — Чего-то важного и глубокого, — вместо уснувшего прямо носом в грядку хозяина ответил ему Ёнбок. — Не пытайся понять. Просто смирись. Эти люди такие странные. — Я — метафора чего-то важного и глубокого… — тоже засыпая, восхищенно прошептал Джисон. Он — не просто редька. Он — правда что-то значил. По соседству от Ёнбока и Джисона, ровно через аккуратно засыпанную разноцветной щебенкой дорожку, рос Минхо. Картошка. И он из-за этого всегда невероятно задирал нос. Тоже подумаешь! — У вас там философия, — лениво бросал он, — а меня просто жрут. У Ёнбока на это было вполне резонное возражение: — Нас тоже будут. Просто чуть позже. Но Минхо было подобным не пронять. — Я — просто картошка. А вы — метафора, — бубнил он почти обиженно. И в эти моменты он выглядел уже не надменным гордецом, а… невероятно унылым и грустным. Минхо вообще был… пострадавшим. Его и правда кто-то жрал. И с каждым днем он выглядел всё хуже и хуже. — Я не могу больше молчать, — однажды всё же не выдержал Джисон. — Откуда в тебе все эти дырки?! Как будто бы этим глупым редькам-метафорам и так было непонятно. — Колорадские жуки. Или медведка. Или судьба. А может, всё вместе, — тяжело вздохнул Минхо. — Это такая трагедия… — если бы Джисон не был редькой и умел плакать, то точно бы сейчас заревел. А вот Минхо был по-буддистски (или просто по-картошечьи, а может, по-Ёнбоковски, а может, всё вместе) спокоен и размерен: — Это жизнь.

***

А потом в один прекрасный (или нет) день началось. Хёнджин обнаружил жуков, что так коварно жрали Минхо. — ААААААААААААААААА!!! НЕ ПОДХОДИТЕ КО МНЕ, ДЕМОНЫ!!! ААААААААААААААААА!!! НЕ ТРОГАЙТЕ МОЮ КАРТОШКУ!!! КАК МОЖНО ЖРАТЬ ИСКУССТВО?!?!?! Вот только жукам на него было фиолетово. Даже когда Хёнджин носился вокруг грядок с бутылкой, собирая вредителей с экспрессией трагического актёра: — Я вас… уничтожу… или… превращу в искусство… или хоть настойку сделаю… — Это уже не сельское хозяйство… — пробормотал Минхо. — Это театр, — восхищённо закончил Джисон. — А может, алкоголизм и белая горячка, — Ёнбок, как всегда, был спокоен и лаконичен и говорил — как резал. Но главной проблемой в их огороде были не Хёнджин, жуки и алкоголизм. Главной проблемой был Сатана. Гусь. Демонический. Вечно жрущий бродящие яблоки и ягоды из выгребной ямы и оттого вечно пьяный. Каждое его явление было катастрофой в их маленьком уютном мирке. — Га-га-га, — грозно гоготал и шипел он, надвигаясь с неотвратимостью бури. — ААААААААААААААААА!!! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!!! — визжал Хёнджин, но все равно всегда был неукротимо поклеван во все самые нежные и болезненные места. — Это карма, — философски замечал Ёнбок. — Это искусство, — уверенно говорил Джисон. — Его тоже сожрут, — так страдания Минхо становились чуть легче.

***

Однажды вечером случилось страшное. Хёнджин и Сатана сошлись на общей почве алкоголизма. И тогда… явился миру Перфоманс. Голый Хёнджин, разрисованный масляными красками и облепленный перьями, с бутылем настойки на колорадских жуках и медведках, оседлал Сатану с ловкостью опытного жокея и отправился в триумфальный объезд деревни. — Я ЕСТЬ ИСКУССТВО!!! Хёнджин хохотал, рыдал, истошно вопил и выл. Сатана гоготал, шипел и выл. Где-то вдалеке испуганно кукарекал петух Вигук, лишь усиливая общий хаос. И лаял забившийся в будку плешивый полуволк-полудворняга Сынмин. Весь огород и вся деревня были под впечатлением — в ужасе. — Я больше не хочу это видеть, — сказал Минхо. — Мы не можем закрыть глаза, — напомнил Ёнбок. — Тогда я закрою душу.

***

В один прекрасный день в их огороде внезапно появился новый житель. Чанбин. Помесь тыквы, авокадо, тюльпана и брокколи. Новомодный гибрид, купленный Хёнджином на ярмарке в городе. Он выглядел так, будто его вырастили для обложки журнала. Ну или нарисовал ИИ. — Вы… концептуальные, — сказал он редькам. — Мы — метафора, — с гордостью ответил Джисон. — Но вам не хватает подачи, — тут же осек его тыквоавокадотюлипаноброкколи. — Пф, — недовольно фыркнул Джисон. — У нас есть Хёнджин. Это всё объясняло. С соседнего двора внезапно раздался вопль: — АААААА!!! ОН ОПЯТЬ НА МНЕ!!! — …ладно, — сказал Чанбин. — У вас всё есть.

***

Время от времени к ним в огород забегал Крис. Обычно после бани. Красный, голый, с прилипшими на старую волосатую задницу листами от веника. И тоже пьяный. Он врывался в реальность внезапно, шумно, с матом и абсолютным счастьем: — Я СВОБООООДЕН!!! — Опять, — простонал Минхо. Счастливо вопя, Крис носился по огороду. А Сатана ревновал. Очень. И каждый раз это превращалось в догонялки на смерть. Чаще всего, завидев Сатану, голый дед с воплями «НЕ НАДО!!!» успевал удрать. Но иногда… Сатана настигал его. И… Щёлк. Щёлк. ЩЁЛК. — Я не хочу это комментировать, — каждый раз отказывался Ёнбок. — А я… даже немного завидую, — иногда признавался Джисон. — Ну… его хотя бы трогают… — Это Сатана, — устало вздыхал Минхо. Крис тем временем бегал по деревне, одновременно смеясь и визжа: — ОН МЕНЯ ЛЮЮЮЮБИТ!!! — ЭТО НЕ ЛЮБОВЬ!!! — орал вслед Хёнджин. — ЭТО НАСИЛИЕ НАД ГУСЯМИ И ИСКУССТВОМ!!!

***

Несмотря на хаос и перфомансы, каждое их утро начиналось одинаково. С петуха. Вигука. Гордого сына своих родителей — Ви и Чонгука. — КУКАРЕКУУУУУУУУУУ!!! — …я умру, — каждый раз стенал Минхо. — Это символ нового дня, — спокойно отвечал ему Ёнбок. — Это символ того, что я не выспался, — бурчал Минхо. А Вигук продолжал кукарекать с такой самоотдачей, будто бы от этого зависела судьба всего мира: — КУКАРЕКУУУУУУУУУУ!!! — Замолчи, — каждое утро не выдерживал и ныл Джисон. — Он не может, — вздыхал Ёнбок. — Это его предназначение.

***

Когда пришёл день сбора урожая, Хёнджин аккуратно вытащил их из земли: — Мои прекрасные… Мои смыслы… — наглаживал свои творения он, не в силах от них оторваться. — Мы — метафора, — гордо сказал Джисон. — Мы — редька, — уточнил Ёнбок. А вечером они наконец-то оказались в подвале. Темно. Прохладно. Спокойно. — Ну вот, — тихо сказал Джисон. — Наконец-то тишина… И тут же злою насмешкой судьбы раздалось: — КУКАРЕКУУУ!!! — САТАНА, СЛЕЗЬ С МЕНЯ!!! — ЭТО БЫЛ МОЙ ПЕРФОРМАНС!!! — ААААААА!!! Минхо тяжело перекатился рядом: — Добро пожаловать в коммуналку. Чанбин, аккуратно устроившийся в стороне, усмехнулся: — Главное — держать форму. Ёнбок молчал. Джисон тихо хихикал: — Главное… что мы вместе. И где-то наверху гусь демонически хохотал, петух кукарекал, Хёнджин творил, Крис бегал, Сынмин тявкал, и жизнь продолжалась — абсолютно нелепая, шумная… и почему-то очень счастливая.