Cinema

***

Студия звукозаписи «The Voice» находилась в помещении здания JYP в центре Сеула. Здесь не было панорамных окон, модной мебели и неоновых подсветок — только толсые слои звукоизоляции на стенах, массивный пульт, мониторы с десятками дорожек и тот особый воздух, который бывает только в местах, где рождается музыка. Тяжёлый, спрессованный, пропитанный чужим потом, кофеином и бессонницей. Восемь человек разделились по парам. Каждая пара заперлась в своей студии, чтобы записать треки, которые позже, войдут в специальный альбом. Система была проста: два человека, одна песня. Сынмин вошёл первым, как всегда. Он никогда не опаздывал. Это было частью его религии — быть там, где нужно, за пять минут до того, как нужно. Он повесил куртку на спинку стула, аккуратно, не торопясь, провёл ладонью по поверхности пульта, проверяя, нет ли пыли, и только потом опустился на стул. В наушниках уже звучал тихий метроном — сердцебиение студии, которое никогда не останавливалось. Он закрыл глаза на секунду. Или на две. Когда он открыл их снова, Минхо уже стоял в дверях. Сынмин не слышал, как открылась дверь. Не слышал шагов. Минхо всегда появлялся именно так — бесшумно, будто из другого слоя реальности. В чёрной футболке с длинными рукавами, облегающей плечи и грудь, в свободных джинсах, которые всё равно не скрывали того, как он двигался — плавно, экономно, хищно. Волосы падали на глаза, и он не убирал их, даже когда садился за пульт, чтобы проверить баланс. — Ты рано, — сказал Минхо. Не вопрос. Констатация. — Как всегда, — ответил Сынмин, хотя Минхо уже не смотрел на него. Взгляд Минхо скользнул по мониторам, задержался на дорожках, которые инженер подготовил для них, затем переместился на текст, распечатанный на двух листах бумаги и лежащий на пюпитре. --- Сынмин сидел на вращающемся стуле, поджав под себя ноги — привычка, от которой он не мог избавиться с детства. Его пальцы нервно барабанили по краю стола, выстукивая ритм, который звучал только у него в голове. Минхо расположился напротив, откинувшись в кресле и вытянув длинные ноги. Его поза казалась расслабленной, почти ленивой, но Сынмин знал этот обманчивый покров. Минхо никогда не был расслаблен. Он был как натянутая струна, которая в любой момент может либо зазвучать, либо лопнуть. Между ними на столе лежал лист бумаги. Обычный офисный лист, вырванный из блокнота, с неровным краем. На нём было всего несколько строк, написанных аккуратным, чуть округлым почерком Сынмина. Сынмин писал эти строки три ночи подряд, перечёркивая, исправляя, стирая резинкой и начиная заново. Он не показывал их никому. Даже своему наставнику. Потому что в этих строчках было что-то такое, что он не мог объяснить словами. Что-то, что родилось не в его голове, а глубже — где-то в груди, в том самом месте, которое он научился игнорировать ещё в подростковом возрасте. И вот теперь он пододвинул этот листок к Минхо. — Я написал пару строк, — сказал Сынмин, и его голос прозвучал тише, чем он планировал. Будто он боялся, что звукоизоляция стен окажется недостаточно хороша и эти слова услышит кто-то ещё. Минхо не торопился брать листок. Он смотрел на Сынмина — тот самый взгляд, от которого у младших по группе мурашки бежали по спине, а фанаты теряли дар речи на фан-встречах. Но сейчас в этом взгляде не было ни холодной отстранённости, ни хищной грации, которые так ценили операторы на сцене. Сейчас Минхо смотрел на Сынмина так, как смотрят на человека, которого знают восемь лет. Восемь лет жизни, упакованной в графики, перелёты, съёмки, репетиции, скандалы, победы и поражения. Восемь лет, за которые они научились понимать друг друга без слов, но так и не научились говорить о главном. — Читай вслух, — сказал Минхо, и в его голосе не было просьбы. Это был не приказ — это было приглашение. Приглашение шагнуть туда, откуда нет пути назад. Сынмин сглотнул. Его кадык дёрнулся, и он знал, что Минхо это заметил — Минхо замечал всё. Особенно то, что Сынмин пытался скрыть. — Там всего четыре строчки, — сказал Сынмин, всё ещё надеясь оттянуть момент. — Я умею считать, — ответил Минхо. Его губы тронула тень улыбки — той самой, которая появлялась только тогда, когда они оставались вдвоём. Улыбки, которая никогда не попадала в объективы камер. Сынмин взял листок. Его пальцы дрожали, и он надеялся, что в полумраке студии это не заметно. Он глубоко вдохнул — воздух здесь был густым, спрессованным, пропитанным запахом старого кофе, озона от работающей аппаратуры и — Сынмину казалось — чем-то ещё. Чем-то, что принадлежало только им двоим. Он начал читать. Голос Сынмина был ровным. Слишком ровным. Каждое слово он произносил так, будто это был технический текст, будто он читал инструкцию к микшерному пульту. Но Минхо слышал другое. Он слышал то, что пряталось между слов — паузы, которые были чуть длиннее нужного, интонации, которые спотыкались там, где не должны были спотыкаться. Тишина после последней строки затянулась. Она была такой плотной, что, казалось, её можно было разрезать. Студия замерла. Даже огоньки на пульте, казалось, мигали тише, словно прислушиваясь. Минхо медленно протянул руку и взял листок. Он прочитал строки сам. Один раз. Второй. Его лицо не выражало ничего — идеальная маска, отточенная годами работы в индустрии, где эмоции были товаром, который нельзя раздавать бесплатно. — Это не о кино, — сказал Минхо. Это был не вопрос. Это было утверждение. Сынмин почувствовал, как в груди что-то сжалось. Он знал, что Минхо поймёт. В этом и была проблема. Если бы Минхо не понял, всё было бы проще. Сынмин мог бы сказать: «Да, это просто метафора, режиссёр попросил что-то кинематографичное». И они бы продолжили работать, как работали всегда — профессионально, чисто, безопасно. Но Минхо понял. И теперь отступать было некуда. — Это о нас, — тихо сказал Сынмин. Слова повисли в воздухе. Тяжёлые. Опасные. Сказанные вслух впервые за восемь лет. Минхо медленно положил листок обратно на стол. Его движения были плавными, почти замедленными, как в замедленной съёмке. Он наклонился вперёд, сокращая расстояние между ними. — Объясни, — сказал он. И в этом коротком слове было всё. Не потому, что он не понял. А потому, что ему нужно было услышать это снова. Нужно было, чтобы Сынмин сказал это сам. Не написал. Не прошептал. А сказал — чётко, громко, чтобы слова стали реальностью, которую нельзя будет стереть, как неправильную дорожку на пульте. Сынмин встретил его взгляд. В полумраке студии глаза Минхо казались почти чёрными. Бездонными. Опасными. Такими же, как в тот раз, на сцене, когда они стояли слишком близко, и дыхание Минхо обжигало его шею, и на секунду Сынмин забыл, где заканчивается сцена и начинается реальность. — Мы играем роли каждый день, — сказал Сынмин. Его голос больше не дрожал. — На сцене. На съёмках. На интервью. Мы настолько привыкли, что уже не помним, кто мы на самом деле. Я не помню, когда в последний раз смотрел на тебя не как на коллегу. Он замолчал, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. — И в этом клипе, — продолжил он, — мы будем играть то же самое. Двух людей, которые делают вид, что не знают друг друга. И это будет правда. Потому что я больше не знаю, где я, а где — персонаж. Минхо молчал. Он смотрел на Сынмина так, как не смотрел на него никогда. Не как на партнёра по группе. Не как на друга. Не как на человека, с которым нужно быть осторожным, потому что завтра их слова могут пересказать продюсеры, а послезавтра — оказаться в жёлтой прессе. Он смотрел на Сынмина так, как смотрят на человека, которого собираются сломать. Или спасти. — Значит, — медленно произнёс Минхо, — ты хочешь написать песню о том, как мы притворяемся чужими. И снять клип, где мы будем притворяться чужими. А потом выйти на сцену и снова притворяться чужими. Он сделал паузу. — А когда мы перестанем притворяться? Вопрос повис между ними. Сынмин открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл слов. Потому что ответа у него не было. Он знал только то, что больше не может. Не может стоять рядом на сцене, чувствуя тепло тела Минхо, и делать вид, что это ничего не значит. Не может смотреть, как Минхо улыбается на камеру той самой улыбкой, которая предназначена для всех, и делать вид, что его это не убивает. Он не знал, когда они перестанут притворяться. Но он знал, что если не сделает этого сейчас — в этой студии, с этим листком бумаги, с этими четырьмя строчками — то не сделает никогда. --- Через две недели они позвали Чана, что бы он помог записать песню. Ким Сынмин сидел на кожаном диване в дальней части студии, сжимая в пальцах бумажный стаканчик с остывшим чаем. Напротив него, развалившись в кресле звукорежиссёра, Ли Минхо крутил наушник на указательном пальце, наблюдая за ним с ленивым, но острым вниманием. Их песня называлась «Cinema». Сынмин сочинил основу ещё две недели назад — меланхоличную, тягучую мелодию, в которой было что-то от старого чёрно-белого кино. Минхо пришёл и добавил туда низких, пульсирующих басов, превратив нежность во что-то более тёмное, более опасное. Бан Чан, главный наставник, помог с аранжировкой, накинув сверху прозрачные синтезаторные слои, как дымку. — Давай ещё раз, — сказал Бан Чан из-за пульта. Его голос в наушниках звучал спокойно, но в нём уже прорезалась нотка усталого беспокойства. — Сынмин-а, с первого куплета. Сынмин кивнул, поставил стакан на пол и встал перед микрофоном. Поправил оголовье наушников, закрыл глаза. Минхо так и остался сидеть в кресле, скрестив длинные ноги. Он не надевал наушников — слушал чистое пение через мониторы, наблюдая за тем, как Сынмин берёт высокие ноты. Трек запустился. Сынмин начал уверенно. Первые строки легли ровно, голос — чистый, тёплый, тот самый фирменный тембр, который заставлял тысячи людей замирать на концертах. Но когда мелодия поползла вверх, к пред-припеву, случилось то, что случалось уже в третий раз за последний час. На ноте «си» второй октавы голос Сынмина дрогнул, дал едва уловимый сбой, а затем, когда нужно было взять вершину фразы, сорвался. Из динамиков вырвался неприятный, царапающий хрип — не тот тёплый, джазовый надрыв, который иногда используют как приём, а настоящий, физиологический срыв. — Стоп, — сказал Бан Чан, нажимая паузу. Сынмин открыл глаза. В них читалось раздражение — не на кого-то, а на себя. Он провёл ладонью по горлу, сглотнул, и это глотание вышло болезненным. — Извините, — сказал он хрипло. — Ещё раз. — Не пойдёт, — Бан Чан откинулся на спинку кресла, снимая наушники. Он повернулся на стуле, внимательно глядя на Сынмина. — Что с голосом? — Не знаю. — Сынмин потёр кадык. — Со вчерашнего вечера дерет. Думал, пройдёт. — Ты пил холодное? — Нет. Спал нормально. Может, просто устал. Минхо молчал. Его взгляд скользнул по напряжённой шее Сынмина, по тому, как двигались его пальцы, массирующие горло, по кадыку, который ходил вверх-вниз при каждом глотке. Он заметил, как покраснели кончики ушей Сынмина — верный признак того, что тот злится на себя по-настоящему, глубоко, с тем самым упрямством, которое Минхо в нём так любил. Бан Чан вздохнул, посмотрел на часы. — Ладно. Я схожу в кафе через дорогу, возьму тебе горячего латте. С мёдом. И что-нибудь сядущее. Перерыв двадцать минут. Ничего не форсируй. — Чан-хён, я сам схожу, — начал было Сынмин. — Сиди, — Бан Чан уже вставал, набрасывая куртку. — Ты нужен здесь с голосом, а не бегающим по улице. Минхо, пригляди за ним, чтобы молчал. Минхо усмехнулся уголком губ. — Обязательно. Бан Чан вышел, и дверь студии закрылась за ним с характерным тяжёлым щелчком. В помещении стало тихо. Слышалось только низкое гудение оборудования и дыхание Сынмина — прерывистое, раздражённое. Минхо поднялся с кресла. Он двигался бесшумно, как это было в его привычке, и Сынмин заметил его приближение только тогда, когда тень упала на пульт. — Расслабь горло, — сказал Минхо. Голос низкий, спокойный, без намёка на насмешку, но и без жалости. — Я пытаюсь, — Сынмин отступил на шаг, упираясь спиной в стойку с микрофоном. — Просто… не идёт сегодня. Хрипота какая-то. — Не хрипота. Заклинило связки. Ты слишком сильно давишь. — Я не давлю. — Давишь, — Минхо остановился в шаге от него. — Я слышу. Ты идёшь на ноту не снизу, а с напряжением. Будто хочешь продавить стену голосом. А нужно… Он сделал паузу и вдруг подошёл вплотную. Сынмин инстинктивно вскинул голову, встречаясь с ним взглядом. Сейчас, в тусклом свете студии, его лицо казалось вырезанным из кости — острые скулы, длинные ресницы, холодный блеск глаз. — Нужно открыть, — закончил Минхо тихо. Он поднял руку и коснулся пальцами горла Сынмина — едва-едва, подушечками, там, где под кожей пульсировала сонная артерия. Сынмин вздрогнул, но не отступил. — Что ты делаешь? — голос сорвался на шёпот. — Хочу понять, как ты звучишь, когда не пытаешься контролировать каждый выдох. Пальцы Минхо скользнули выше, обхватывая горло, но не сжимая. Просто — присутствуя. Тепло его ладони было обжигающим на фоне прохладного воздуха студии. — Спой что-нибудь, — сказал Минхо. — Здесь? Сейчас? — Да. Не песню. Просто звук. Открой рот и выпусти воздух. Сынмин послушался. Из его горла вырвался низкий, протяжный звук — не нота, просто вибрация. И этот звук тут же изменился, потому что пальцы Минхо чуть сжались, мягко массируя кадык. — Слышишь? — Минхо наклонился ближе, его губы почти касались уха Сынмина. — Когда ты не сопротивляешься, звук идёт глубже. Связки не рвёшь. Ты просто… существуешь в ноте. Сынмин выдохнул дрожаще. Он чувствовал, как тело начинает предавать его — как кровь приливает к щекам, как учащается пульс под пальцами Минхо, как напряжение из горла спускается ниже, в грудь, в живот, в пах. — Минхо-хён, — начал он, но голос предательски дрогнул. — Ммм? — Минхо не убирал руки. Наоборот, второй рукой он упёрся в стойку микрофона рядом с головой Сынмина, фактически зажимая его в клетке из собственного тела. — Что такое? — Это… не поможет связкам. — Поможет, — Минхо говорил так спокойно, будто обсуждал технику вокала на мастер-классе. — Тебе нужно расслабить мышцы горла. Полностью. А ты умеешь расслабляться, Сынмин-а? Сынмин промолчал. Он знал, чего хочет Минхо. Знал это по взгляду, по тому, как тот смотрел на него последние три часа репетиции — как голодный, который давно не ест и наконец учуял запах крови. — Я помогу тебе, — сказал Минхо. — Разработать связки. — Это… — Сынмин сглотнул. — Это звучит как отмазка. — Отмазка для чего? — в голосе Минхо появилась лёгкая усмешка. — Я просто хочу услышать, как ты звучишь, когда перестанешь себя сдерживать. Ты знаешь, мне нравится твой голос. Он наклонился ещё ближе, касаясь губами уголка челюсти Сынмина, и прошептал: — Особенно когда ты стонешь. Сынмина бросило в жар. Он знал, что это неправильно. Студия. Чужие мониторы, пульт, микрофон, который всё ещё включён. Бан Чан скоро вернётся. Но именно это знание — опасность, таймер, граница, которую вот-вот пересекут, — делало всё происходящее невыносимо острым. — Веди себя тихо, — сказал Минхо, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — Если не хочешь, чтобы Чан-хён что-то услышал. Он опустился на колени. Сынмин замер. В тусклом свете студии Минхо снизу выглядел почти пугающе красивым — острые черты, тени под скулами, полуприкрытые веки. Он смотрел снизу вверх, и в этом взгляде было что-то хищное и одновременно нежное. Пальцы Минхо легли на ремень джинсов Сынмина. Он расстегнул пряжку медленно, сантиметр за сантиметром, наблюдая за реакцией. Сынмин дышал прерывисто, его грудь поднималась и опускалась всё чаще. — Ты можешь сказать «нет», — напомнил Минхо, замирая. Сынмин вместо ответа запустил пальцы в его волосы, сжал их, притягивая ближе. Минхо выдохнул — коротко, со свистом — и прижался губами к его животу, туда, где под тонкой тканью футболки кожа уже была горячей. — Тогда не шуми, — прошептал Минхо, стягивая джинсы вместе с бельём одним плавным движением. Сынмин оказался полностью открыт перед ним. В прохладном воздухе студии его член стоял уже полностью, напряжённый, с капелькой смазки на головке, блестевшей в тусклом свете. Минхо замер, разглядывая. — Красиво, — сказал он почти беззвучно, и в его голосе было столько искреннего восхищения, что у Сынмина перехватило дыхание. Минхо провёл пальцем по всей длине, от основания до головки, собирая прозрачную влагу. Поднёс палец к губам, медленно облизал, не отрывая взгляда от глаз Сынмина. — Солёный, — прокомментировал он. — Нервничаешь? — Ты… издеваешься? — выдавил Сынмин. — Немного, — Минхо улыбнулся той редкой, настоящей улыбкой, которая появлялась только когда он получал то, чего хотел по-настоящему. — Но не только. Я хочу запомнить твой вкус. Он наклонился и провёл языком по всей длине — медленно, от яичек до самой головки, обводя её по кругу. Сынмин зашипел сквозь зубы, вцепившись в стойку микрофона. — Хён… — Тсс, — Минхо отстранился ровно настолько, чтобы говорить. Его губы были влажными, глаза — тёмными, почти чёрными. — Ты обещал быть тихим. Он взял член Сынмина в рот, принимая его медленно, сантиметр за сантиметром, давая привыкнуть к жару и влажности. Язык Минхо двигался волнами, облизывая, массируя, находя самые чувствительные места. Когда головка упёрлась в нёбо, Сынмин выгнулся, и из его горла вырвался сдавленный, низкий стон. Минхо замер, прикрывая глаза. Он любил этот звук. Любил то, как голос Сынмина — всегда такой чистый, контролируемый, идеально выстроенный — распадался на отдельные, необработанные вибрации. Голос, который тысячи людей слушали в наушниках, который царапал их сердца и заставлял плакать на концертах, сейчас звучал только для него. И звучал он как самый эротичный звук, который Минхо когда-либо слышал. Он начал двигаться. Медленно, ритмично, заглатывая глубоко, почти до конца, а потом отступая, чтобы снова взять, дразнить языком, сжимать губами. Свободной рукой он массировал яички Сынмина, перекатывая их в ладони, слегка сжимая, отчего Сынмин глухо рычал сквозь стиснутые зубы. — Ещё, — прошептал Сынмин, и его голос сорвался на высокий, отчаянный звук. — Пожалуйста… Минхо ускорился. Он работал жадно, почти грубо, беря Сынмина в рот целиком, позволяя головке упираться в горло, сглатывая, создавая вакуум, от которого у Сынмина подкашивались колени. Слюна текла по подбородку Минхо, смешиваясь со смазкой, стекая на пол. Сынмин смотрел вниз, и это зрелище — Минхо на коленях перед ним, с влажными, припухшими губами, с закрытыми глазами и выражением абсолютного, почти религиозного сосредоточения на лице — было слишком. Он чувствовал, как оргазм нарастает где-то в основании позвоночника, как напрягаются мышцы живота, как мир сужается до одной точки — горячего, мокрого, неумолимого рта Минхо. — Я сейчас, — выдохнул он, пытаясь отстраниться, но Минхо только крепче схватил его за бёдра, впиваясь пальцами в кожу, и задвигался быстрее. Сынмин кончил с беззвучным криком, выгнувшись дугой, вцепившись в стойку так, что побелели костяшки. Его тело била крупная дрожь, ноги не держали, и только руки, вцепившиеся в металл, удерживали его от падения. Минхо принял всё, не отрываясь, сглатывая, пока последние спазмы не затихли. Только тогда он медленно отстранился, облизал губы, вытер подбородок тыльной стороной ладони и поднялся на ноги. Сынмин смотрел на него мутным взглядом, всё ещё пытаясь отдышаться. Минхо был красив — растрёпанный, с припухшими, красными губами и влажным блеском на щеках, с глазами, в которых горело что-то тёмное и торжествующее. — А теперь, — сказал Минхо, проводя пальцами по своим волосам, приводя их в порядок. — Спой. — Что? — голос Сынмина сел окончательно, превратившись в хриплый шёпот. — Спой, — повторил Минхо, нажимая кнопку на пульте. Заиграла минусовка. — Ту ноту, на которой у тебя срывалось. Возьми её. Сынмин сглотнул. Горло больше не саднило — оно было тёплым, расслабленным, открытым. Он посмотрел на Минхо, на его спокойное, уверенное лицо, на то, как тот облизал губы, всё ещё хранящие вкус. Минусовка дошла до нужного места. Сынмин вдохнул — глубоко, свободно — и запел. Нота «си» второй октавы вышла чистой, ровной, без малейшего намёка на хрипоту. Голос лился, как расплавленный мёд, заполняя студию. Минхо улыбнулся. Сел в кресло, закинул ногу на ногу, и закрыл глаза, слушая. Но через несколько секунд он снова открыл их. Его член всё ещё был напряжён в тесных джинсах, пульсировал в такт сердцебиению. Смотреть на Сынмина, который пел так свободно, так красиво, с влажными глазами, было невыносимо. Минхо поднялся и подошёл к нему сзади. Сынмин не обернулся, продолжая петь. Минхо встал вплотную, прижимаясь грудью к его спине, бедрами к ягодицам. Он отодвинул волосы с шеи Сынмина и прижался губами к чувствительной коже за ухом. — Не останавливайся, — прошептал он, расстёгивая свои джинсы. Сынмин вздрогнул, но не перестал петь. Его голос дрогнул ровно на секунду, а потом выровнялся — даже стал глубже, насыщеннее. Минхо достал свой член, твёрдый и горячий, и прижался им к ягодицам Сынмина, двигаясь в такт мелодии. Он скользил между ними, оставляя влажные следы, иногда задевая головкой отверстие, и тогда Сынмин сбивался с дыхания, но продолжал петь. — Ты так красиво звучишь, — прошептал Минхо ему в ухо. — Когда знаешь, что сейчас я буду в тебе. Он раздвинул ягодицы Сынмина, нашёл пальцами вход, уже влажный от слюны и смазки. Ввёл один палец, медленно, чувствуя, как Сынмин сжимается вокруг него. — Продолжай петь, — приказал Минхо. — Если остановишься, я тоже остановлюсь. Сынмин запел громче. В его голосе появилась вибрация, которой не было раньше — глубокая, низкая, идущая из самого нутра. Минхо добавил второй палец, растягивая, находя простату, надавливая на неё, и голос Сынмина сорвался на высокой ноте, превратившись в чистый, незамутнённый стон. — Хён, — выдохнул он. — Я же сказал — не останавливайся, — голос Минхо был хриплым от желания. Он убрал пальцы и вместо них приставил головку своего члена. Он размазал слюну по всей длине. Сынмин замер, сжимая микрофон обеими руками. — Спой для меня, — сказал Минхо и вошёл. Медленно. Напряжение было невыносимым — Сынмин сжимался вокруг него, горячий, тугой, живой. Минхо чувствовал каждое движение, каждый вдох, который тот делал, и то, как его горло вибрировало, пытаясь издать хоть какой-то звук. — Спой, — повторил Минхо, входя до конца. Сынмин открыл рот, и из него вырвалась не песня — чистый, высокий, бесконечно сексуальный стон, который разнёсся по студии, отражаясь от звукоизоляционных панелей. Минхо начал двигаться. Ритмично, глубоко, задавая темп. Каждый толчок заставлял Сынмина издавать всё новые звуки — стоны, всхлипы, сдавленные «пожалуйста», которые смешивались с остатками мелодии, всё ещё играющей из колонок. Минхо смотрел на красный индикатор на пульте. Микрофон был включён. Каждый звук, который они издавали, записывался на дорожку. Эта мысль заставляла его двигаться быстрее, жёстче, вбиваться в Сынмина с силой, от которой тот вскрикивал и царапал ногтями стойку. — Твои стоны, — прохрипел Минхо, — лучше любой песни. Он перехватил Сынмина за талию, разворачивая его лицом к себе, и тут же вошёл снова, не давая опомниться. Теперь они стояли лицом к лицу, и Сынмин обвил его шею руками, прижимаясь всем телом. Минхо подхватил его под ягодицы, приподнимая, и Сынмин автоматически обхватил его ногами за талию. В этом положении Минхо мог входить ещё глубже. Сынмин вскрикивал при каждом толчке, и эти крики были громкими, непристойными, совершенно не предназначенными для чужих ушей. Минхо остановился на секунду, замирая внутри. Сынмин тяжело дышал, его глаза были закрыты, губы приоткрыты, щёки горели. — Открой глаза, — сказал Минхо. Сынмин послушался. Его взгляд был мутным, затуманенным желанием, зрачки расширены так, что радужка почти исчезла. — Спой, — сказал Минхо. — Что? — голос Сынмина был хриплым, сорванным. — Спой. Нашу. Песню. Сынмин смотрел на него, не понимая. Минусовка всё ещё играла из колонок, тихо, почти фоном. Минхо медленно вышел из него почти до конца, замер, ожидая. — Я не могу… — прошептал Сынмин. — Я… сейчас… — Можешь, — Минхо вошёл обратно одним резким толчком, и Сынмин вскрикнул, запрокидывая голову. — Спой. Он начал двигаться. Медленно, глубоко, размеренно. Каждый толчок выбивал из Сынмина сдавленный стон. Сынмин попытался взять первую ноту. Из его горла вырвалось нечто среднее между всхлипом и началом мелодии — высокое, дрожащее, срывающееся. — Не так, — Минхо ускорился, входя резче, глубже. — Чисто. Как ты умеешь. Спой. Сынмин сжал пальцы на его плечах, впиваясь ногтями в кожу. Он попытался снова. На этот раз звук получился чище — нота первая в припеве, — но она тут же оборвалась, потому что Минхо выбрал этот момент, чтобы толкнуться особенно сильно, задевая простату. — А-а-ах… — Сынмин выгнулся, его голос разорвался между стоном и пением. — Продолжай, — приказал Минхо, не сбавляя темпа. — Не останавливайся. Сынмин зажмурился. Слёзы выступили на ресницах — не от боли, от перенапряжения, от невозможности совместить два таких разных, таких противоречивых действия. Его тело требовало одного — отдаться ощущениям, стонать, кричать, просить. Но голос, его драгоценный, выученный годами голос, пытался выстроить мелодию, попасть в ноты, держать дыхание. — Let me be your.. cinema... — пропел он, задыхаясь, и сбился, потому что Минхо ускорился, входя в него резкими, жёсткими толчками. Слёзы покатились по щекам. Сынмин не вытирал их, просто сжимал веки, пытаясь сосредоточиться. —This is our cinema… — голос дрожал, ломался, превращался в стон на гласной. —For every moment...— Голос Сынмина обрывался. — I will sing with you… Минхо смотрел на него и чувствовал, как внутри загорается что-то первобытное, жадное. Сынмин плакал. Сынмин стонал. Сынмин пытался петь, и его голос — чистый, прекрасный, идеальный голос — сейчас был разбит на осколки, каждый из которых звучал как самая эротичная вещь, которую Минхо когда-либо слышал. — Ещё, — сказал он, проводя языком по солёной дорожке слезы на щеке Сынмина. — Спой ещё. Сынмин всхлипнул. Его губы дрожали. Он открыл рот, и из него вырвалась следующая строчка — не чисто, не идеально, но честно, до боли, до последнего вздоха: — Welcome... Ах. — Сынмин стонал в шею Минхо. — to our На последнем слове Минхо вошёл в него особенно глубоко, и голос Сынмина сорвался на высокий, протяжный стон, который разнёсся по студии, отражаясь от звукоизоляционных панелей. — Хён… — прошептал Сынмин, и слёзы текли по его лицу, смешиваясь с потом. — Пожалуйста… я не могу… — Можешь, — Минхо прижался лбом к его лбу, тяжело дыша. Их дыхание смешалось, горячее, влажное. — Ты самый талантливый человек, которого я знаю. Ты можешь всё. Спой для меня. Только для меня. Сынмин открыл глаза. В них стояли слёзы, но взгляд был ясным — острым, сосредоточенным, почти испуганным в своей откровенности. — Everyone's shouting — запел он снова, и на этот раз голос не сорвался. Он звучал чисто, сильно, несмотря на то, что тело Сынмина сотрясала дрожь, а пальцы впивались в плечи Минхо с такой силой, что на коже оставались красные следы. — Everyone's clapping... Минхо двигался в такт мелодии, и это было безумием — трахать человека, который пел ему, глядя в глаза, плача и попадая в каждую ноту. — Последняя строка, — прохрипел Минхо. — Возьми её. Сынмин вдохнул — глубоко, дрожаще — и запел финальную фразу. Голос поднимался всё выше, чище, сильнее, достигая той самой ноты, на которой он срывался весь день. Но сейчас она звучала идеально — высокая, прозрачная, бесконечная. И на самом пике, когда нота зазвенела в воздухе, Сынмин кончил. Оргазм накрыл его с такой силой, что он не смог издать ни звука — только открыл рот в беззвучном крике, выгнулся, сжимаясь вокруг Минхо с нечеловеческой силой. Слёзы хлынули потоком, тело била крупная дрожь, но его голос всё ещё держал ноту — чистую, высокую, нереальную в своей красоте. Минхо не выдержал. Последний толчок, ещё один, и он излился внутрь, прижимая Сынмина к себе так сильно, что, казалось, хотел сломать его, сделать частью себя. Его лицо было зарыто в шею Сынмина, он целовал влажную кожу, чувствуя солёный вкус пота и слёз. Нота затихла. Сынмин обмяк в его руках, тяжело дыша, всё ещё вздрагивая от отголосков оргазма. Минхо держал его, не выпуская, чувствуя, как сердце Сынмина бьётся где-то рядом с его собственным. — Ты сделал это, — прошептал Минхо ему в шею. — Ты спел. Сынмин слабо кивнул, всё ещё не в силах говорить. Слёзы медленно высыхали на его щеках, оставляя солёные дорожки. Минхо медленно опустил его на пол, вышел из него, и провёл рукой по его лицу, стирая остатки влаги. — А теперь, — сказал он, всё ещё тяжело дыша. — Спой по-настоящему. Всю песню. От начала до конца. Сынмин посмотрел на него мутным взглядом. Его губы были припухшими, глаза красными, щёки мокрыми. Он выглядел разбитым — и при этом абсолютно, невероятно красивым. — Ты издеваешься? — прошептал он. — Ни капли, — Минхо помог ему встать, подвёл к микрофону. — Твои связки сейчас расслаблены как никогда. Ты готов. Сынмин покачал головой, но послушно встал перед микрофоном. Его руки дрожали, когда он надевал наушники. Минхо натянул на него обратно боксеры и штаны, затем застегнул свои. — Подожди-ка. — Минхо выключил запись, которая до сих пор работала, закинул флешку в карман джинс. — Сохраню для себя. — он ухмыльнулся. Минхо сел в кресло, включил запись на пульте, и запустил минусовку. Сынмин закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. И запел. Голос лился чисто, сильно, свободно. Никакой хрипоты. Никакого напряжения. Только чистая, абсолютная нота, которая заполнила студию, как жидкое золото. Он пел о кино, о любви, о чём-то невесомом и вечном, и его голос поднимался к самым высоким нотам без малейшего усилия, как будто всё напряжение, вся боль, все слёзы, которые он только что пролил, открыли в нём что-то новое, что-то настоящее. Минхо сидел в кресле, смотрел на него, чувствуя, как его собственное тело всё ещё пульсирует от недавней близости, и улыбался. Ровно через три минуты вернулся Бан Чан с двумя стаканами горячего латте. Он открыл дверь и замер на пороге. Сынмин пел в микрофон так, как не пел за весь день — чисто, сильно, свободно. Его глаза были красными, щёки влажными, губы припухшими, но голос звучал идеально. Минхо сидел в кресле с блаженной полуулыбкой, растрёпанный, с припухшими губами и странным блеском в глазах. На его плечах виднелись красные следы от ногтей. Бан Чан перевёл взгляд с Минхо на Сынмина, с Сынмина на Минхо. Заметил влажные пятна на джинсах Минхо, то, как Сынмин едва держится на ногах, как его руки дрожат, когда он держится за стойку микрофона. — О, — сказал Бан Чан, ставя кофе на стол. — Голос вернулся? — Вернулся, — ответил Минхо, не открывая глаз. — Отлично. Что сделали? — Разработали связки, — сказал Минхо. Сынмин в кабинке поперхнулся, но вовремя взял следующую ноту. Бан Чан медленно отпил свой кофе, не сводя глаз с Минхо. — И часто ты так разрабатываешь связки своим партнёрам? — спросил он тихо, чтобы Сынмин не услышал. Минхо открыл один глаз, посмотрел на Бан Чана, и на его губах появилась ленивая, довольная улыбка. — Только тем, чей голос я хочу слышать вечность. Бан Чан покачал головой, вздохнул и надел наушники. — Записываю, — сказал он. — С первого дубля. Сынмин пел идеально.