Петлёй затянуты узлы, один – разрубленный кинжалом

      «Что толку в имени твоём, Дервра, если ты – пустопорожняя? Узел не свяжешь, земли не унаследуешь… — сапоги Морлака отмеряли рваный ритм у кроватки пятилетней дочери. — Недатель. Никчёмный недатель в моем роду!»       Дервра, хлюпая беззвучным рёвом, утирала платочком слёзки и мотала головой. По разломанной в ярости кроватке в кучку ссыпались искусно резные деревянные куколки.       Морлак согнулся и вырвал платок из рук дочери, скомкал в побелевшем в костяшках кулаке и отшвырнул, хрипло выдавив: «Если сейчас же рукой не подтянешь тряпку свою – выставлю за дверь и никогда ты сюда больше не вернёшься, слышала меня?»       Девочка выставила ручку, как учили старшие братья, и затряслась снова от бессилия.       Тошах осипше взревел, пнув ножку кровати: «Собирай! Собирай свои мешочки и ступай в лес! Возвращаться не смей в мой дом, прокаженная. Даже магия отреклась от тебя!»       Кровать позади рассыпалась в пыль; игрушки вспыхнули в огне и вихрь пламени и искр затанцевал за девочкой, подгоняя её сборы. Дервра успела лишь платочек свой поднять с пола и в объятиях матери застыть, прежде чем её родная комната и все вещи в ней истлели и осели пеплом.       — Чего стоишь? — рявкнул Морлак на жену. — Выведи девчонку прочь!       — Но если не девочка родится? — спросила жена, погладив округлившийся живот.       — Значит, ещё родишь – и рожать будешь, пока узел с сыном Хаффлпафф не завяжется, — наступил тошах, посохом угрожая. — Нам нужен предок Мерлина в кровь, чтоб претендовать на южные земли!       Девочка оглянулась на мать, но та отречёно отставила дочь на расстояние вытянутых рук.       — Ты слышала отца. В доме места для такой как ты нет. Ступай к паукастым или лошадиным, глядишь, примут тебя.       Девочка затопала в истерике к старшему брату Ирселу, а тот лишь сильнее вгрызся ножичком в деревянный брусок, низко сопя от труда. Некому было теперь игрушки стругать, но мальчик вряд ли этого замечал – погружен в собственные мысли был всегда.       Пришлось малышке дрожать от страха и всхлипывать, по лесной тропинке разгребая опавшие листья деревянными туфельками, неся в руках лишь промокшую ткань платочка.       Тропинка вела кочерявая и ухабистая по склону. Березы на границе леса провожали Дервру белыми глазами на коре, золотистые листья преломляли солнечный свет, лучами перебегавший по волнистым каштановым волосом путницы. Огромные перья папоротниковых зарослей укрывали её от взглядов восьминогих на сухих, ломких стеблях вереска.       Вышла через можжевельник на полянку девочка и застыла. Там, свернувшись калачиком, словно один из отцовских псов, храпело огромное существо. Изумрудные клетки идеально подогнанных тарелочек с каждым дыханием подрывали землю, из носа-клюва вырывался столп пепла. Кожистые перепонки крыльев сложились как покосившаяся шторка, за которой мама умывала каждое утро.       Дервра озиралась на существо, выронив платочек: не могла охватить взглядом целиком и щурилась от затухшего огня в дыхании. Существо было теплым, как шерстяное одеяло. Теплее в этом лесу не было ничего, и Дервра неуклюже ступая по веткам и хрустящим травинкам, прижалась ближе.       Существо фыркнуло, вздыбив в воздухе очередной столп пепла – подлетели ввысь листочки и неудачливая стайка жужжащих насекомых, позабавив девочку – и вновь глубоко уснуло, выровняв ритм дыхания. И через толстую кожу да чешую слышался глубокий стук большого сердца, почти как у самой Дервры, прикрывшей глаза рядом с существом на полянке под осенним солнцем.              Вечером кто-то мягко потрепал её за плечо, пробуждая ото сна. Мальчик с ушастой совой на плече застыл над ней, загородив краснеющий небесный диск своей плотной спиной.       — Заплутала? — шепнул, переложив плетёнку с яблоками в другую руку, чтобы протянуть освободившуюся девочке.       Дервра захлопала ресницами, скача взглядом то по протянутой пухлой ладони, то на лицо мальчика и его простенькую одежду, плащом и фибулой на ней напоминавшую Кроуиса. Она покачала головой и повернулась посмотреть на всё еще мирно сопящего лесного товарища.       — «Не щекочи спящего дракона», – так мама моя в сказках повторяет, — продолжил нависать мальчик. — Этот твой? Папа мой одного ищет по свету уже… — он подсчитал на пальцах, вмиг став серьезным, и после вернулся к добродушному лицу, — пятнадцать лет, так он в письмах рассказывает. Как зовут?       — Дервра, — ответила девочка.       — Угу, хорошее имя для спящего в дубовой роще, — кивнул мальчик и широко улыбнулся для приличия.       Но девочка снова мотнула головой и тыкнула себя в грудь:       — Я – Дервра!       — А, ой, — мальчишка немедленно выпрямился и замялся, пройдясь ладонью по волосам. — Прости, я немного всё путаю. А я – Торфинн. Приятно познакомиться с тобой и с… А у дракона есть имя?       Девочка уставилась на Торфинна в молчании, подогнув колени, пристраиваясь ближе к горячему боку лесного существа. Торфинн подождал ответа ещё некоторое время, давая девочке время на раздумья. Пожав плечами, он поставил плетёнку рядом с Дерврой и отшагнул, шурша лесной подстилкой.       — Я, знаешь, я маму позову, ладно? Ты последи пока за яблоками, — он медленно продвигался спиной вперед обратно к лесу. — Э-э, хочу спросить у неё, почему твой дракончик такой, м-м… тёплый. Никуда не уходи.       Дервра тут же набросилась на одно из зелёных яблок: брызнул кислый сок на язык и растекся по подбородку. Она скривилась, отбросив яблоко оземь, и из него тут же показался червивый хвост. Красное яблоко из того же берестяного лукошка сначала даже не вместилось у девочки в ладони, но быстро источилось мелкими зубками в огрызок, потемневший на воздухе.       Дракон позади втянул носом воздух, подсунув морду ближе к лукошку и фыркнул, окатив Дервру пеплом.       Подоспевшая на помощь Хельга, не раздумывая, схватила девочку в охапку и та повисла на Мастере, ослепленная и кашляющая. Надеялась девочка, что это мама, наконец, пришла за ней. Сильно плакала после, когда в незнакомой комнате, куда её уложили, совсем стемнело.                    

***

             К комнатке, что раньше целительной звалась, Дервра привыкла не сразу: по-началу, магией и магами окруженная, пугалась и пряталась то по углам, то за полками с травами. Выходила, только когда маленькие ушастые существа приносили сладкие пирожки с яблоками на глиняной тарелке, да и то, быстро всё за обе щеки распихивая, юркала обратно под меховое одеяло.       Хельга захаживала каждый день, неизменно с тяжелой блестящей Чашей в руке. В золотистой натёртости Чаши этой отражалась Дервра как девочка с круглыми серыми глазами, худыми ручонками и впалыми щечками. Вода в Чаше утоляла жажду и силы восполняла, и в зеркальной поверхности казалась Дервра самой себе немного веселее.       Любимым развлечением девочки в комнатушке стала слежка из окна за хождениями Кроуиса. Утром выходил к колодцу с другими волшебниками и, после умываний, становились они в ряд, ожидая одного из Мастеров. Днём старший брат помогал строительству, стуча вытесанными камнями по камням, новую башню выстраивая. Ночами же в лес с миловидной девочкой проскальзывал, скрываемый туманом – она ему путь освещала огоньками, похожими на тот, что постоянно витал над кроватью Дервры.       Огонёк, как заметила дочь Гонтов, менял цвета, реагируя на её голос. Выяснилось это после тоскливого зимнего вечера: в кровати играясь с уже ставшими тесными туфельками, озвучивала девочка реплики. Левая – для папы, что повторял: «Вот снег закончится, тогда Кроуис тебя домой отведет!», правая – для мамы, что вторила: «И мы поедим пироги с яблоками все вместе! Да-да!»       В глазах у неё всё заплавало, в горле сжался горький ком. Оба ботиночка рухнули из ладоней на соломенную подстилку и кулачки прижались к векам. Слёзы полились, щёки огибая – закапали одеяло, доброй тётей предложенное, и громкий плач прорезался из груди ребёнка.       Огонёк замерцал красноватым, вспыхнул и потускнел в медовый, как глаза Торфинна, и успокоился разрозненными желтоватыми искрами. Они осыпались над ней, закружились то как листья, которые она видела из окошка, то как белёсый снег – убаюкивая, пока затихал голод по дому в груди Дервры Гонт.       Печаль прошла быстрее, чем зима. Картинка за окном сменилась со старшего брата на рыжего мальчика, что вставал чуть позже взрослых и выстраивался в ряд с ещё двумя детьми – девочками. Одна, с длинными черными косами, сторонилась Мастера Рейвенкло и хмурилась, руки складывая в недовольстве на любую просьбу.       — А-а, это – Хелена, ей как и мне восемь лет, — пояснил однажды забежавший поздороваться Торфинн, встав подле Хельги, держась за её рукав. — Она не любит тётю Ровену, говорит, что её мама слишком умничает и помыкает ею.       — Забота в разных проявлениях приходит, — мягко дополнила Мастер Хаффлпафф, магией наполняя Чашу. — Моя дорогая подруга беспокоится за дитя и желает вырастить девочку умной и волевой, чтоб не сталось с ней несчастий, как с её матерью.       Другая же – прямая и непреклонная, как дуб с пожелтевшей макушкой: светлые волосы торчали пухом из небрежной по-мальчишески застёгнутой прически. Девочка эта часто первой во всём была, что помощи и силы касалось: с Мастером Гриффиндором тренировалась блестящим мечом от магии отмахиваться, разрезая воздух, и дрова рубила и воду носила для смешных ушастых созданий, приносящих пирожки.       — М-м, это – Этельфледа, — указал Торфинн, разглядев в ненавязчивом жесте Хельги призыв помочь нарезать яблок для угощения Дервры. — Она нас старше на год, издалека дядя Годрик привёл. Она иногда, ну, бывает тяжелой, как упавший в воду камень, и с Хеленой не ладит. Магия у нее тоже тяжелая – она потому мечом дяди Годрика колдует.       — Девочка Певереллских кровей пережила трагедию и осталась без семьи, — вздохнула Хельга, плавно направляя руки сына в правильной нарезке сочных плодов. Захрустели они под аккуратным наставлением и запах осени наполнил комнату, заставив девочку подвинуться чуть ближе к краю стола. — Мой дорогой друг Годрик делает всё возможное, чтобы хорошим отцом быть. Направляет девочку на пути к испытаниям жизни, мечом–       — Ой, мам, а может, Дервре что-то вроде меча нужно тоже? — озарился идеей Торфинн, шикнув ножом опасно рядом с пальцем матери, оглянувшись на её лицо.       Мастер Хаффлпафф призадумалась, аккуратно отодвинув кисть подальше со среза, и улыбнулась, тыкнув кончик носа сына пальцем. Он хихикнул.       — Смышлёный ты, солнышко, верно папа говорит. — Мастер вернулась к Дервре и подставила Чашу ближе. — Тётя Ровена со старым Олливандером знакома – уж у него-то что-то обязательно найдется. Пригласим на ежегодный пир и его, и ещё гостей. И папа твой обещался в последнем письме приехать с гостинцами.       — За драконом? — подпрыгнул Торфинн, хлопнув в ладоши.       — За драконом тоже, но в первую очередь – тебя повидать.                    

***

             Ко времени цветения кустов смородины вдоль тропинок и яблонь в саду за Башней, Дервра успела к Хаффлпаффам привязаться. Сначала бегала за ними как тень, подглядывая из-за булыжников неотёсанных на стройке и крепких ровных стен, в варежках пряча ладошки и широких меховых сапожках утопая. Мёрзла постоянно, инеем покрываясь. Хельга одной ночью сказку о Снежной Деве – Моруин эр Эйре – нараспев поведала перед сном, чтобы Дервра не пугалась своей особенности, да так и стала отзываться на Эйру. «Что толку в имени твоём, Дервра», — теперь слова отца не имели власти над дочерью.       Торфинн по-началу не замечал её слежки: практиковался магии, неуклюже пальцы топыря для заклинаний, играл в снежки с девчонками после закатов, ямочки на красных щеках демонстрируя, и маме помогал в Теплицах с посадками, заботливо высаживая семена в тёплой земле. Постепенно Дервра – Эйра теперь – сама выходить стала, утопая в снеге. Молчаливо наблюдала за мальчиком, выучивая расписания и всё, что делать умел, но если звал её – пугалась и убегала в комнатку.       Хельга говорила, обнимая: «На косулю похожа, правда? Бережно к ней относись и не пугай зазря вниманием. Как свыкнется – сама придёт, если захочет». Торфинн перестал её звать.       Весной Глория встала на Черном озере второй раз; на день свадьбы старшего сына Гонтов и дочери Слизерина.       Пускай дракон не тем оказался – девочка та валлийская была молодая, а искали горбатого старика – Эдмунд не расстроился. Передал дракона во владения школы, выписав официальную грамоту на руки Салазару Слизерину. На пире тошах разузнал об этом и закатил скандал: полетели со стола яства, Хельгой и её домовиками приготовленные, разлился эль из кубков и сгустилась над утёсом гроза.       Янтарный посох потрескивал в руках Морлака. Гриффиндор за меч схватился, Этельфледа следом стойку приняла, оживив камней в подмогу. Хаффлпаффы подмастерьев за чарами скрыли и вывели в Подземелья. Корабельные матросы и их капитан вступились за школу. Обе Рейвенкло вскинули руки – магия из них жидким воздухом сочилась, тучи развеивая. Во главе стола Миферия вскочила с места, стягивая ленту с волос, и Кроуис Гонт встал следом, одновременно с Салазаром.       Сузились черные глаза Морлака. Сипло задал он вопрос:       — Против отца идешь, червь? Ради кого? Всё с этой земли и вдаль – моё.       — Пока ещё, — Кроуис подготовил кинжал. — Сестру прогнал мою, думаешь, и меня получится?       Стая воронов ввысь взмыла и чёрной вереницей устремилась Кроуиса, по всей школе громкое «кар» расплескивая. Хлопанье крыльев заглушило разговоры; кинжал без промедления вонзился в сердце птицы и старый тошах от боли скривился вбок. Заискрилась магия, зашипела вспышками, разрывалась плотью.       Эйра, под столом прятавшаяся, увидела пряжку сапогов отца – бренькали они среди глухого поля сражения, как во снах: ходил Морлак туда-сюда по комнатке Эйры и сжигал то игрушки, то одежду, то мебель. Затряслась от обиды и злости, момент уличила и со всего разбега пнула отца под колено; тот свалился в грязь, но успел поймать девчонку за запястье и выдернуть из укрытия.       — ТЫ! — хрипнул, молнию по телу пуская вглубь кожи своего дитя.       Взвыла и захныкала Эйра, дергалась и брыкалась, вырваться пытаясь от разрядов; лёд в отместку пополз по руке тошаха, вгрызаясь в поры. Инеем покрылись глаза колдуна.       Всё закончилось одним взмахом кинжала, удлинённого цепким огнём; Кроуис отсек отцу голову и вмиг все вороны замертво попадали вслед за хозяином. Старший брат склонился над младшей, тяжело дыша. В крови и поту весь был, пугающе поблёскивали его серые глаза – Эйре метель напомнили и его смех из старых времён зазвучал в её ушах. Она протянула к нему руки.       — Ну всё, — сказал, девочку поудобнее на бедре устраивая. — Давно стоило избавиться от него. Ты в порядке, Дервра?       — Эйра, — шмыгнула носом девочка, прильнув к теплой свадебной рубахе брата.       — Ну конечно. Хельга имя тебе новое придумала, а? — усмехнулся, закатив глаза. Подоспевшая к мужу Миферия аккуратно израненную руку девочки в ладони положила и обогрела, в себя остаток заряда вбирая. — Давай-ка тебя ей вернём. А я с матерью поговорю и вернусь за тобой сразу же.              Хельга в ужасе и ярости была, повторяя, что поделом тирану, Эдмунду пришлось жену элем отпаивать от сильного потрясения, пока Торфинн бинтовал Эйре руку и смывал грязь с её мехового кафтана.       Вечером только он с ней и остался. В комнатке целительной достал из-за пазухи длинную палочку, девочке веткой показавшейся, и протянул ей. Лежа на кровати и закинув голову на соломенную подушку, поднесла Эйра палочку ближе к огоньку, рассматривая иневый рисунок. Весь голод, казалось, из тела в артефакт перетёк безболезненно, и оставил только неприятный треск в повреждённом запястье.       — Вот, — Торфинн свиток пергамента вытянул. Зашелестела бумага под его ладонями, разгладил его по столешнице и, пальцами водя, начал зачитывать по слогам: — С при-ве-ли-ким у-ва-же-ни-ем… «с превеликим уважением», получается… Тэк-с, запятая. «Посылаю Дервре Гонт… эту волшебную… палочку». Точка. «Из чешуек дракона…. сделана», запятая. И, э-э… «ветвями тёрна сплетённая»…       Эйра едва заметно улыбнулась, повернувшись к Торфинну, и хмыкнула:       — Ты смешной.       Хаффлпафф вскинул бровь, смутившись:       — Смешной? Почему это?       — Го-во-ри-шь сме-шно, — передразнила, палочкой указав на Хаффлпаффа.       Он в ответ выдал смешок и почесал затылок.       — А-а, так я читаю. Читать – сложно, но мама говорит, что у меня хорошо получается, — он продемонстрировал пергамент с элегантными южными завитушками. — Вот – повезло, что этот на нашем наречии написан, переводить не приходится.       Эйра промычала заинтересованное «о-о» и поднялась с кровати. Встав возле Торфинна, проковыряла в пергаменте дырку новой палочкой, и из кончика её ледяная корка впиталась в свиток. Девочка всмотрелась в чудо и встретилась взглядом с Торфинном.       — Научи смешно читать!       Медовые глаза Хаффлпаффа взметнулись на огонёк, отразив покрасневший свет, заливший комнату.       — Э-э, хорошо, — кивнул, и тыкнул нос Эйры пальцем, как его мама любила делать. Ему казалось, что это – самый тёплый жест на свете. Получив в ответ улыбку девочки, проговорил: — Я попробую.              

***

             Первой подмастерье стала, которая магию через палочку направлять училась. Не многим от Этельфледы отличалась, но меч тот гоблинской магией пропитан был, а артефакт Олливандера энергией природы подпитывался. Оттого, думалось, несовершенной и неуправляемой становилась подчиняемая Эйрой стихия. Колдовать боялась до сих пор: если без палочки пыталась управляться – лёд под ногами трескался даже в жаркий день, Теплицы школы замораживая так, что Торфинну приходилось возиться с ними до рассвета; если же через палочку волшебство шло – вялым хвостом тянулся шлейф морозного воздуха, и снежинками запорашивало плечи с макушкой.       В другом способной была дочь Гонтов: в трудолюбии и упорстве ей не было равных. Там, где Торфинн сдавался, Эйра подхватывала молча и продолжала дело. Часто в Теплицах оба пропадали – там всегда царила вечная весна, сколько бы зим ни минуло с момента приюта Хогвартсом юной Дервры. Странный уют и покой она там обретала, бок о бок с сыном Хельги и Эдмунда.       От копания в грядках, что школу питали, частых подпилов ветвей плодоносных деревьев и связок целебных цветов, руки Эйры стали похожи на папирус, пропитанный чернилами: в углублениях рваных линий на ладони засел чернозём, ничем не смываемый, подчеркивая годы работы и ученичества. Прятала их за меховыми варежками девушка, как только с коленей с земли вставала.       В ту морозную ночь на Йольской неделе она ходила среди яблонь под стеклянным куполом Теплицы и пела им песню об изгнании зла и скором цветении. Каждой яблони касалась; варежка не давала инею с ладоней на спящие стволы перебежать, но и не давала почувствовать кожей мягкости коры. Наслаждалась лишь запахом набухших почек – свежестью, что даровала жизнь, – и стрекотом светлячков.       Не стала Эйра огонёк свой звать из-за них, любовалась на их ритмичные отблески в воздухе, пока за стеклянной крышей мирно падал похожий на звёзды снег.       — Отрадно слышать твоё пение в столь глубокую ночь, — тихо вошел Торфинн. Руки его за спиной смиренно покоились, рыжая борода по-скандинавски подвязана кольцами на три симметричные части. — Эйра.       Как вросшая в землю остановилась девушка при виде молодого Мастера. Мимо её лица с жужжанием проплыл светлячок, украсив бледноту её в зелёный.       — Мама беспокоилась, что снова уснёшь тут, — продолжил Торфинн, стоя у прозрачной двери.       — Ты потому пришел за мной – матушка послала? — с дрожью в тонком голосе спросила Эйра, пальцами подцепляя мех изнутри варежки.       Торфинн шагнул вперёд, огибая медовым взглядом Теплицу, и продолжил шествие меж садовых деревьев:       — Нет. Я услышал пение, — тон его стал тягуче, тихо слабеть, отзываясь диким стуком в груди Эйры. — Не за тобой, а к тебе пришёл.       Подкосились ноги от волнения, в голове вместо дум застрял ветер, и слова – вопросы, вопросы, тысячи вопросов – сместились к одному желанию: отчаянному, предательскому побегу.       Впервые почувствовала это так сильно, что застыла, перестав дышать. Сглатывала в пересохшее горло с трудом – корень языка не слушался. Лишь глаза продолжали следить за обходом Мастера своих владений, лишь уши в трещотке светлячков различали неспешное трение его кожаного ремня о бронзовую бляху, и как цеплялись волосинки бороды за ткань туники.       Заплелось в воздухе морозное кружево, льдинками опадая оземь. Эйра спохватилась, дёрнулась и от деревьев встала подальше – путь рядом с Торфинном неосознанно проложив.       Всегда свежими яблоками пах – манящий запах любимого лакомства. Хотелось назвать его злодеем за кражу воспоминаний: не могла отличить, когда им пахло, а когда – плодами нарезными, – да утонула в вязком меду его радужек.       — "Ко мне" никто не ходит, — выдавила, выдохнув наконец. Торфинн молча склонил голову в ожидании. Боялась. Боялась, что её холод убьет этот сад, эту весну в лице Торфинна, и снова погонят прочь, отвергнут её как пустопорожнюю Дервру. Мышцы отпружинили её резкий отступ. — Просто так. Ко мне никто "просто так" не ходит.       Молодой Мастер взметнул ресницы в сгустившейся тишине на соцветия гамамелиса. Единственный из кустарников, уже явивших красоту не почками, а желтыми цветами, он свернул свои лепестки, закрутив их от внезапного мороза. Мастер мягко провел пальцем по инеевой корке на цветке и тот распустился вновь, отогретый человеческим теплом.       — Ведомый твоей мелодией пришёл к тебе, — борода скрыла и улыбку и те ямочки на щеках, которые Эйра вдруг вспомнила из детства. — В праздник надежды на скорое пришествие солнца, надеялся ту же защиту от злых духов получить, что напеваешь яблоням.       — Я пела им, потому что они нуждаются… — вяло возразила волшебница.       Торфинн осторожно обхватил одну из её варежек. Волшебница не двинулась, пока не показался кусочек льда на пораженном молниевидным рисунком запястье. Хотела руку убрать, но не успела: Хаффлпафф придержал ее ладонь своей, не спуская глаз с уродства старого шрама.       Самым прекрасным в мире казался Торфинну этот рисунок. Заскользил по нему, очерчивая и огибая – медленно и нежно, едва касаясь. Дрожа. Отступал холод по костям девушки вглубь и треснул лёд в сердце, обжигая волнами.       Незаметно расцвела над головами их омела, колючие листочки зеленью окрашивая.       И раздался шёпот, разрушающий сомнения, отвечающий на все вопросы в смятенных мыслях Эйры Гонт.       — Я нуждаюсь тоже.