Обещание

Осень 1957. Лефортово, камера Берии. В первые недели после встречи с Герой Берия ловил себя на том, что прокручивает в памяти не только то, что было, но и то, что могло бы быть. Его воображение, долгие годы работавшее на холодный расчёт, вдруг сорвалось с цепи. Оно спускалось всё ниже, всё глубже, всё откровеннее, и на каком-то этапе Берия почувствовал, как внутри поднимается тошнота. Не отвращение к Гере. Отвращение к самому себе. Он вспомнил, как в молодости, в Сухуми, видел операцию — полостную, грязную, с запахом, от которого у него тогда подкосились ноги. Хирург, старый, усталый, потом сказал ему: «Самое страшное, Резо, не то, что ты видишь это в другом. Самое страшное — когда однажды увидишь это в себе». Тогда он не понял. Теперь понял. Он брезговал. Не Герой. Собой. Тем, что готов был пойти дальше. Тем, что в своих мыслях уже переступил ту грань, за которой начиналось что-то, что он не мог бы отменить. И что самое страшное — в этих мыслях Гера был не сопротивляющимся, а покорным. Испуганным, но покорным. И это было хуже всего. Потому что это значило, что Гера позволил бы. Позволил бы из чувства вины, из страха потерять его снова, из того отчаянного, жалкого обожания, которое Берия видел в его глазах у двери. «Я унизил бы его, — понял Берия с ледяной ясностью. — Я унизил бы себя. И то, что между нами было, что мы с таким трудом строили двадцать лет, рассыпалось бы в прах.» Он сел на койке, обхватив голову руками. В камере было тихо, только редкие шаги конвоира в коридоре. И в этой тишине он вдруг отчётливо услышал свой голос — тот давний вечер на даче, когда они сидели на веранде, пили коньяк, и Маленков читал ему вслух. «Ты слишком напряжён, Гера. Всё время думаешь о том, кто что скажет, кто на кого посмотрит. А надо просто жить». Он сам сказал это тогда. И сейчас понял, что имел в виду нечто совсем другое. «Просто жить» — это не про секс. Это про то, чтобы просто быть рядом. Дышать одним воздухом. Молчать. Смотреть. Знать, что есть человек, для которого ты не функция, не инструмент, не опасность. А просто — ты. «Вот что я потеряю, если пойду дальше, — подумал он. — Вот что я уже почти потерял.» Решение пришло не сразу. Оно вызревало месяцами, как та яблоня в Удельной, которую Маленков посадил когда-то, а потом гордился, какая она выросла и какие плоды дала всего спустя три года. Он не будет больше этого делать. Не будет втаптывать то, что между ними есть, в грязь. Не будет превращать Геру в объект своей плотской тоски. Потому что Гера — не объект. Гера — единственный, кто смотрит на него, как раньше. К декабрю он успокоился. Фантазии ушли, растворились в работе, в чтении, в мемуарах, которые он писал с остервенением, заполняя лист за листом. Он больше не представлял Геру в бордовом халате. Он представлял его в кабинете, заваленном бумагами, уставшего, но живого. И этого было достаточно. Осень 1957. Москва, квартира Маленкова. Георгий Максимильянович плохо спал. Это было не то бессонное оцепенение первых месяцев после ареста Берии. Это было другое. После той встречи, после того, что случилось, он не мог найти себе места. Не мог думать о работе, не мог есть, не мог смотреть на жену, которая, слава богу, спала в другой комнате и не задавала вопросов. Ему было стыдно. Стыдно до тошноты, до дрожи в коленях, до желания спрятаться куда-нибудь в тёмный угол и не выходить оттуда никогда. Он, Георгий Маленков, воспитанный в интеллигентной, хотя и обедневшей семье, привыкший к книгам, к тишине, к дистанции, — он позволил себе такое. Он стоял у двери, прижатый к холодному металлу, и чувствовал, как тает под чужими руками, как сдаётся, как предаёт самого себя — не потому, что его заставляли, а потому, что хотел. О, как он хотел. Это-то и было самым страшным. С женщинами всё было просто. С женой — тем более. Там были свои ритуалы, свои привычки, своё, давно устоявшееся тепло. Он знал, что делать, знал, как не опозориться, как быть хорошим, правильным мужем. А здесь… здесь он был как подросток, который впервые оказался в чужой спальне и не понимает, куда девать руки. И в то же время — это было ярко. Остро. Головокружительно. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Никогда его тело не отзывалось так мгновенно, так безоговорочно на чужое прикосновение. И это пугало его больше всего. Потому что если он позволит этому случиться снова, он потеряет контроль над собой. А он, Георгий Маленков, всю жизнь только и делал, что контролировал. Себя, других, ситуацию. Это было его главное оружие — умение держать лицо, держать дистанцию, не давать слабины. А с Ларой… с Ларой он был готов дать слабину. И это было унизительно. И прекрасно. И страшно. «Я боюсь следующей встречи, — признался он себе в темноте спальни. — Я боюсь, что мы снова кинемся друг на друга, как… как голодные псы на кость. И я боюсь, что не смогу остановиться. И боюсь, что смогу.» Он переворачивался с боку на бок, смотрел в потолок, считал дни до июня, и каждый день приближал его к пропасти. Он не знал, что скажет Лаврентию. Не знал, сможет ли смотреть ему в глаза. Не знал, что будет, когда они снова окажутся в камере вдвоём. Но знал, что всё равно пойдёт. Потому что не пойти было нельзя. Потому что без этих встреч он просто задохнётся в Москве, среди этих интриг, под боком у Хрущёва, который с каждым месяцем становился всё наглее, среди пустых лиц, пустых разговоров, пустой жизни. Лаврентий был единственным, ради кого стоило просыпаться по утрам. И это тоже было страшно. Июнь 1958. Лефортово, камера Берии. Он ждал этого дня с тяжестью в груди. Не той, что в прошлый раз, — лихорадочной, жадной. Другой. Той, с которой ждут приговора. Берия сидел на койке, сложив руки на коленях, и смотрел на дверь. В камере было чисто, как всегда. На столе — стопка исписанных листов, чернильница, перо. Всё как обычно. Ничего необычного. Только сердце стучало где-то в горле, и ладони были влажными. Дверь открылась. Маленков вошёл — медленно, будто через силу. Бледный, какой-то затюканный, невыспавшийся, как студент, которого три раза отправляли на пересдачу; и взгляд — тот самый, тяжёлый, голодный, испуганный. Он остановился у порога, не решаясь сделать шаг. — Здравствуй, — сказал он. Голос сел, как в прошлый раз. — Здравствуй, — ответил Берия. И не встал. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Тишина в камере стала густой, осязаемой. Маленков стоял, сжимая в руках шляпу, и Берия видел, как дрожат его пальцы. Он вдруг понял, что Гера боится. Не его — того, что может повториться. И понял, что боится того же. — Иди сюда, — сказал Берия тихо. — Садись. Он похлопал ладонью по койке рядом с собой. Маленков сделал шаг, другой, третий. Сел на самый край, выпрямив спину, как на приёме у начальства. Берия смотрел на его профиль — прямой нос, круглые щёки, тонкие губы, сжатые в нитку. — Ты боишься? — спросил Берия прямо. Маленков дёрнулся, словно его ударили. — Я… — начал он, запнулся, сглотнул. — Да. Боюсь. — Я тоже боялся, — сказал Берия. Он говорил ровно, спокойно, как о погоде. — Целый год. Думал, что ты не придёшь. Или придёшь, и мы снова… — он не договорил, отвернулся. Маленков сидел, глядя перед собой, на серую стену. Его дыхание было частым, неровным. Берия видел, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих шляпу. — Гера, — позвал он тихо. Маленков повернул голову. В его глазах было столько страха, столько надежды, столько отчаянной мольбы, что у Берии защемило под ложечкой. — Я не буду, — сказал Берия. Просто. Без объяснений. — Не буду больше. Это было нужно… тогда. Сейчас всё под контролем. Он протянул руку и взял шляпу из дрожащих пальцев Маленкова, положил на тумбочку. Потом взял его руку — холодную, чуть влажную — и сжал. — Просто будь здесь, — сказал он. — Сиди. Молчи. Говори. Что хочешь. Мне нужно только это. Маленков смотрел на него. Глаза его заблестели, но слёз не было. Он медленно, очень медленно выдохнул, и напряжение, которое держало его целый год, начало отпускать. Плечи опустились, пальцы расслабились, дыхание выровнялось. — Я боялся идти сюда, — прошептал он. — Боялся, что мы… — Я знаю, — перебил Берия. — Я тоже. Они сидели молча, держась за руки, и смотрели в маленькое окно, за которым синело июньское небо. Берия чувствовал, как тепло Геры постепенно возвращается в его ладонь, как пальцы разжимаются, как он перестаёт дрожать. — Прости меня, — вдруг сказал Маленков, не глядя на него. — За всё. За то, что предал. За то, что был трусом и бросил тебя… И за то, что вернулся — тоже. — Молчи, — тихо сказал Берия. — Не надо. — Нет, я должен. Я не знал, что мы… — Маленков запнулся, сглотнул. — Год назад, — выдавил он наконец, и Берия почувствовал, как вспотела его рука. — Я думал, что этим я искуплю вину. А стало только страшнее. Берия молчал, слушая. Гера говорил сбивчиво, торопливо, боясь, что его остановят. — Я испугался, что ты решишь, что я… что я прихожу только за этим. Что ты подумаешь, что я… — он не договорил. — Я не подумал, — сказал Берия. — Я знаю, зачем ты приходишь. Маленков поднял на него глаза. В них было столько благодарности, что Берия едва сдержался, чтобы не отвести взгляд. Но вместо этого он, повинуясь внезапному порыву, поднёс руку Геры к своим губам и замер. Их взгляды встретились. Тишина стала тягучей, почти осязаемой. Берия чувствовал, как бьётся пульс на запястье Маленкова, как тот затаил дыхание. Ещё секунда — и он переступил бы ту грань, которую сам же и обозначил. Он медленно, очень медленно опустил руку, не поцеловав. — Мы сможем двигаться дальше без этого? — спросил Маленков. Голос его дрожал. — Сможем? Берия сжал его пальцы. Сильнее, чем нужно. — Сможем, — сказал он. — Я не переступлю. И ты не бойся. Они сидели, тяжело дыша, глядя друг на друга. Потом Берия моргнул, сгоняя морок. — Рассказывай, — сказал он, отпуская его руку. — Что там у вас происходит? Маленков выдохнул — с облегчением, с сожалением, с чем-то ещё, чему не было имени. *** Они сидели на койке, плечом к плечу. Их руки лежали на коленях, не соприкасаясь, но так близко, что Берия чувствовал тепло. Иногда их пальцы случайно встречались, и оба замирали на секунду, прежде чем отвести руки. Это было мучительно и сладко одновременно. — Атомный проект? — спросил Берия, когда разговор дошёл до главного. — Как он там? Уделали американцев? Маленков поморщился. — Уделали, — сказал он невесело. — В позапрошлом году было девять испытаний. В прошлом — шестнадцать. В этом провели уже шесть и то ли ещё будет… Земля, вода и воздух — всё вывернуто наизнанку. — А результат? — подался вперёд Берия. — Эффект на международной арене? — Эффект… — Маленков вздохнул. — Хрущёв теперь на этом едет. Говорит: «Мы их догнали и перегнали». Ракеты строит, шахты бурит. Денег на всё выделяется немеряно. А на мирный атом — копейки. Твои идеи про электростанции, про ледоколы — всё под сукно. Говорит: «Сначала оборону, потом всё остальное». Берия усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Идиот, — сказал он беззлобно, скорее констатируя факт. — Атом может кормить страну, греть, освещать. А он из него бомбы делает. Сколько можно? — Пока не перегоним, — развёл руками Маленков. — А когда перегоним — найдём нового врага. Так и живём, Лара. Это имя, произнесённое в тишине камеры, прозвучало иначе, чем тогда, на веранде в Удельной. Не как дерзость, не как интимная тайна. А как нечто само собой разумеющееся. Как воздух. Берия вдруг поймал себя на том, что смотрит на его губы. Всего на секунду, но Маленков заметил. Заметил — и не отвёл взгляда. В его глазах мелькнуло что-то — испуг? Ожидание? Берия с усилием перевёл взгляд на окно. — Космос? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло. — Тоже бомбами меряются? Маленков выдохнул, и Берия почувствовал, как напряжение спадает. — Космос — это другое, — сказал Маленков, и голос его стал живее. — В прошлом году запустили первый спутник. Простой такой, маленький, но своё дело сделал. Американцы в шоке были — как они это сделали?! Спустя всего двенадцать лет после чудовищной войны?! — он говорил с гордостью и глаза у него загорелись. — А сразу за ним — обитаемый аппарат, с собакой. Лайка. Она… не вернулась, но это была первая жизнь, отправленная на орбиту. Берия слушал, и вдруг что-то дрогнуло у него в груди. Какое-то давнее, почти забытое чувство — гордость? Сопричастность? — А ведь это я выпустил Королёва из застенков, — сказал он тихо. — В сорок четвёртом. Сидел ни за что. Я тогда с Меркуловым поругался, но добился. И Туполева выпустил. И моторы для ракет — тоже мои люди делали. Я это всё создавал. Моё детище. Он говорил не для Маленкова. Он говорил для себя, чтобы утвердиться, вспомнить, что действительно было сделано им для всеобщего блага. Маленков молчал, глядя на него с каким-то новым выражением — не страхом, не виной, а чем-то вроде уважения. — А теперь этот кукурузник верхом на твоих ракетах ездит, — усмехнулся Маленков. В его голосе прозвучала злость — редкая для него, почти непривычная. — И мои же атомные бомбы в ящиках складирует, вместо того чтобы города греть, — добавил Берия. Они переглянулись, и вдруг оба усмехнулись — одновременно, как тогда, в Удельной, когда Маленков дочитывал фельетон, а Берия чистил яблоко. — Беспредел, — сказал Маленков, и в его голосе прозвучало то же, что и в усмешке Берии — усталое, злое, но какое-то… домашнее, что ли, понимание. Своë. Только между ними двумя. — Расскажи ещё, — попросил Берия, чувствуя, как в груди разливается тепло. — Всё. Я хочу знать. Маленков рассказывал. О том, как Хрущёв рубит с плеча, как разогнал министерства, как перекраивает границы, как обещает молоко и мясо, а на деле — пустота. О том, как его с Молотовым чуть не сняли в прошлом году, но обошлось. Говорил он тихо, иногда замолкал, смотрел в окно, и Берия ждал, не торопил. Он чувствовал, как постепенно Гера отпускает всё, что держало его целый год. Как возвращается к нему тот, прежний — с Удельной, с долгих вечеров на веранде, с коньяком и яблоками. В какой-то момент Берия, слушая его рассказ о хрущёвских реформах, положил руку на колено Маленкова — не думая, как тогда, в бане, много лет назад. Маленков замолчал на полуслове. Не дёрнулся, не отодвинул ногу. Только смотрел на руку Берии, и лицо его стало каким-то… беспомощным, что ли. — Лара, — сказал он тихо. В голосе его была мольба. Не о том, чтобы убрал. О том, чтобы не убирал. Берия медленно убрал руку. Их взгляды встретились. В глазах Маленкова было столько всего, что Берия на секунду испугался — не того, что Гера сорвётся, а того, что сорвётся сам. Он сжал кулак под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. — Извини, — сказал он ровно. — Продолжай. Маленков перевёл дыхание и продолжил. Голос его дрожал, но он держался. Берия слушал, чувствуя, как внутри всё кипит. Они перешагнули пропасть, но пропасть осталась рядом. Достаточно одного неосторожного движения — и можно сорваться вниз. *** Когда в дверь постучали, извещая, что время вышло, Маленков не вскочил, как в прошлый раз. Он сидел, глядя на Берию, и, казалось, не мог заставить себя подняться. — Гера, — позвал Берия тихо. Маленков отвернулся и медленно встал. Поправил пиджак, взял шляпу. У порога обернулся, сделал шаг назад, наклонился и быстро, почти невесомо, коснулся губами его щеки. Там, где когда-то, много лет назад, Светлана Сталина чмокала «дядю Лару». А потом вышел, не оглядываясь. Берия остался один. Он сидел, глядя на закрытую дверь. Щека горела от чужого прикосновения, руки ещё помнили его ладони. Внутри ещё трепетало от путанных, задушенных на корню чувств. Но в голове уже зрела другая мысль. Не о том, что впереди снова целый год ожидания. О том, что дело всей его жизни можно ещё спасти. И если он сейчас сядет и напишет, если объяснит, если докажет — может быть, его голос услышат. Он подошёл к столу, взял перо, усмехнулся. Кончики пальцев покалывало от собственной дерзости, наглости и гениальности плана. Кому бы он мог написать жалобу на Хрущёва?.. О, есть один человек… «Ничего, Гера, держись. Мы еще повоюем.»