На пепелище

      Замок Монсальви, опустивший после того, как его стены навестила «Черная смерть», поливал дождь. Хозяин замка, единственный — если не брать во внимания юную рабыню мавританку — изо всех выживший, лежал в своих покоях без сознания. Но бороться с болезнью он не был оставлен сам, на произвол судьбы. За Арно ухаживали его жена, прекрасная Катрин, которая, несмотря на все то зло, что ей причинил, не оставляла супруга, и ее верная подруга Сара, цыганка.              Заботы о больном, вместе с готовкой, стиркой, уходом за скотиной, забирали у трех женщин почти все время. Но поскольку Катрин и Сара предыдущие полтора почти года провели в разлуке, то цыганка частенько использовала свободное время, чтобы расспросить подругу о месяцах, проведенных вдали от Монсальви.              Катрин старалась удовлетворить любопытство Сары как могла, предпочитая, однако, не раскрывать всего до конца. Несмотря на то, что ее муж лежал в забытьи, графиня де Монсальви не рисковала упоминать о том, что ей таки довелось снова увидеться с герцогом Бургундским, чьей любовницей ей довелось быть в молодости и к кому муж бешено — и беспочвенно — приревновал ее во время их предыдущей встречи.              Однако события на Мельнице-Пепелище, из-за последствий которых ее возвращение домой отложилось на добрых полгода, Катрин упомянуть не могла. Ведь именно в результате насилия, совершенного над нею бандой Робера де Саарбрюка — того самого Дворянчика из Коммерси, «товарища» Арно по разбойным делам — графиня де Монсальви понесла во чреве. И, кто знает, как долго бы еще она не решилась бы вернуться в родные края, если бы падение в воду канала в Брюгге не избавило жену Арно от этого груза…              Цыганка выслушала подругу, не задавая лишних вопросов. Услышанное, казалась, ее потрясло не особо. Гораздо больше Сара удивилась, узнав о угрызениях совести из-за случившегося, что терзали Катрин все это время.              — Бедная ты моя козочка… Будучи взятой силой бандой разбойников, ты посчитала себя униженной и оскверненной. Если бы ты знала, дитя мое, сколько женщин в мире пережили подобное… И не только простолюдинки, я лично знала и нескольких знатных, как ты, дам… И кое-кто из них даже сохранил об этом не только плохие воспоминания.              — Это их дело! — последняя фраза Сары заставила Катрин опустить взгляд. — Для меня случившееся останется… самым отвратительным моментом… во всей жизни. Кошмаром, который я жажду забыть раз и навсегда. Хоть не уверена, что мне… это удастся.              — Такое не забывается, ты права… — закивала цыганка. — Но время лечит. Придет пора, и рана в твоей душе, как и раны на теле, зарубцуется. И ты будешь помнить, что случилось, но боль от воспоминаний будет уже не такой острой.              — А… стыд? — рискнула переспросить Катрин.              — И стыд… — отвечала Сара — тоже.              — Дай Боже, чтобы так оно и было, — отвечала на то Катрин, опуская голову еще ниже.              Потому как… потому что, рассказывая подруге о случившемся на пепелище, она и здесь вынуждена была умолчать, не раскрывать того, как на самом деле все было.             

* * *

             Правивший лодкой человек сделал пару последних, аккуратных взмахов веслами, и нос суденышка легонько стукнулся о берег. Ночь была темная, однако Катрин все же сумела опознать место, куда ее привезли — шум лопастей колес, ударявших по воде, трудно было с чем-либо спутать.              На полуразрушенной водяной мельнице уже давно никто не работал. Заброшенная же ферма, лежавшая рядом, использовалась только во время чумы, как больница для убогих. Хотя так по правде, мало кто выходил из стен этого приюта на своих двоих, большинство отдавали Богу душу, после чего их тела сжигали, здесь же. Несколько раз случалось так, что огонь перекидывался и на саму ферму, и на мельницу, из-за чего жители города Дижона окрестили постройки именем «Мельница-Пепелище».              Конечно же, и мельница, и ферма имели весьма дурную славу, о них ходили разные слухи, как, например, что тут водились привидения. Поэтому мадам де Монсальви скорее не удивилась, что человек, принесший ей послание от похитителя, в чьих руках находились Беранже де Рокморель и Готье де Шазей, пропавшие эти днем юноши-слуги Катрин, привез ее именно сюда.              Однако само место навевало исключительно мрачные ассоциации, хоть мельница и близлежащие постройки и были скрыты от глаз буйной растительностью. И Катрин в глубине души похвалила себя за то, что догадалась этим вечером облачиться в мужской костюм, который она, при необходимости, заимствовала из гардероба своего пажа Беранже.              Тем временем посланник вылез из лодки на землю, поднял лежавшую на земле цепь и начал привязывать ее суденышко к росшей на берегу иве. Из-за дерева же показался черный силуэт, и подошедший мужчина наклонился и протянул к Катрин руки.              Мадам де Монсальви подумалось было, что этот человек хочет помочь ей сойти на берег, и она без лишних колебаний подала ему ладони. Но вместо помощи прибывший быстро и ловко замотал запястья молодой женщины веревкой, завязав ее в крепкий узел. После чего схватил обескураженную Катрин в охапку, и положив ее себе на плечо, как мешок муки, перенес, наконец, из лодки на берег.              Делая это, незнакомец не произнес ни единого слова, но Катрин ощутила запах исходящей от него запах оружейной смазки, а также телом почувствовала латы под накидкой.              — Вы делаете мне больно! — после пары особо резких поворотов мужчины пожаловалась она. — Нельзя ли… нести меня аккуратнее? А лучше позволить идти самой.              Незнакомец в ответ только усмехнулся, однако просьбу исполнил, правда ускорив при этом шаг. И хоть место назначение было неподалеку — им оказался погреб при мельнице — Катрин по дороге несколько раз чуть было не упала. А на крутой лестнице, ведшей вниз, так вообще не свернула себе шею только потому, что смотрела под ноги, а сопровождающий придерживал ее сзади — довольно, впрочем, бесцеремонно — за капюшон плаща.              Ну а уж когда они очутились внизу, Катрин внезапно стало не до деликатности сопровождающего и разглядывания пола перед собой. Потому как место, куда ее препроводили, было полно мужчин. Косматых, грязных, в лохмотьях, с чьим внешним видом резко контрастировал блеск оружейной стали в свете факелов.              Появление женщины, пусть и в мужской одежде, толкаемую посланцем перед собой, заставило их отвлечься от чистки.              — Что за цыпочка! — кто-то при виде Катрин присвистнул. — Держите меня семеро, какая краля!              Несколько голосов грубо захохотали. Кое-кто даже встал и демонстративно сделал шаги вперед.              — То не для вас, ротозеи! До работы! — прикрикнул на них пришедший, и сделал пару выразительных жестов рукой.              И толпа, заслышав такое, нехотя расступилась. Хоть некоторые и рискнули кинуть вслед мадам де Монсальви несколько похотливых взглядов.              Случайно поймав глазами один такой Катрин почувствовала, как ее залила холодная волна страха. После его поспешила опустить взгляд и заметила в глубине погреба стол, за которым сидели люди в черных монашеских рясах. За столом висело какое равное полотнище, но что было за ним, Катрин разглядеть не успела. Монах, сидевший посередине, начал вставать.              И одновременно с этим провожатый толкнул молодую женщину, из-за чего она упала на колени на грязный пол.              — Добро пожаловать, прекрасная Катрин. Вы правильно сделали, что не заставили себя ждать. И я очень рад, что вы ради встречи со мной оделись… подобающим образом.              Стоявший перед ней человек скинул свой капюшон, и графиня де Монсальви узнала в нем Дворянчика. Получалось, что это его люди украли Готье и Беранже?! И записка, с помощью которой ее заманили на руины Мельницы-Пепелища, была от Коммерси! Осознав это, Катрин почувствовала, как по ее телу пробежала очередная волна дрожи.              Мало того, что ее друзья оказались похищены, а она сама покинула ночью дом и стены города Дижона, одна, так еще и человек, к которому она явилась, желая спасти юношей, оказался самим Робером де Саарбрюкем! В первый раз пересечься с сеньором де Коммерси мадам де Монсальви довелось пару месяцев назад, под Шатовиленом, что Дворянчик осаждал на пару со своим корешем, капитаном Громом, который оказался ни кем иным как… Арно де Монсальви, ее собственным супругом. В тот раз и жителям Шатовилена, и ей самой можно сказать, что повезло — явившиеся из Дижона солдаты отогнали Саарбрюка. Однако вытворяемые Дворянчиком и ко гнусности, свидетелем каких Катрин довелось тогда быть, раз и навсегда дали ей понять, что от этого человека пощады ждать не стоит.              Вот и сейчас, поймав на себе взгляд его безжалостных глаз, графиня де Монсальви снова вздрогнула. И тут же волна ненависти захлестнула ее и подняла с колен.              — Только вы могли придумать такую подлую ловушку! Ведь это ловушка, не так ли? Несчастные мальчики, которых вы выкрали уже, конечно, мертвы?              Подскочив к Дворянчику, Катрин хотела было ударить его, однако Саарбрюк ловким движением перехватил ее руку.              — Ну зачем же так сразу бросаться на меня с обвинениями, мадам! Вы пришли без опоздания, а это значит, что ваши друзья еще живы и… целы. И очень скоро вы их увидите, даю слово! Вы же ведь знаете, что я своему слову хозяин.              Произнося это, сеньор де Коммерси делал вид, что подносит ладонь Катрин к своим губам, хотя на самом деле его жесткая хватка разительно отличалась от той деликатности, какую должен был проявлять благородный рыцарь при этом жесте.              — Хозяин, как же! — презрительно бросила Катрин, делая попытку освободиться и дать лицу Дворянчика коснуться ей пальцев.— Сейчас дали, потом забирали обратно, оно ведь еще может пригодиться!              — Не стоит так горячиться, прекрасная госпожа! — Слова мадам де Монсальви явно задели Саарбрюка, но самообладания он все же не потерял. — И к тому же… на вашем месте это очень неосмотрительно оскорблять человека… людей, в чьей полной власти сейчас находитесь вы… и ваши друзья.              И Дворянчик растянул губы в лукавой улыбке.              — Хватит! — Катрин изо всех сил продолжала делать вид, что не испытывают страха. — Лучше скажите, что я должна сделать, чтобы вы освободили моих слуг?              — О, ничего такого особенного, — улыбка Саарбрюка стала еще шире, обнажив белые острые зубы. — Всего лишь ответить на пару вопросов. А потом одолжить мне одну вещь, на время…              Произнеся это, Робер достал из-под своего монашеского платья маленькую золотую коробочку, открыл ее, взял немного гвоздики и принялся медленно жевать, чтобы придать своему дыханию свежесть. А потом продолжил:              — И оцените, прошу вас, мою учтивость. Ведь я бы мог сейчас вам отомстить за все те бесчисленные неприятности, которые от вас претерпел, начиная с Шатовилена. Так нет же, я, можно сказать, ничего такого вам не сделаю. Мы лишь мило побеседуем, обсудим какое-какие важные для меня вопросы.              — Вопросы? Ну так задавайте их! — деланная медлительность Дворянчика добавила ко всем уже испытываемым эмоциям Катрин еще и раздражение.              — Как скажете, моя прелестница, — отложив коробочку в сторону, сеньор де Коммерси снова повернулся к Катрин. — Вы ведь навещали, не так давно, одно из помещений герцогского дворца в Дижоне, а именно Новую башню?              — Да, но… — неожиданный поворот смутил мадам де Монсальви до такой степени, что она не нашлась ответить ничего, кроме правды. — Какое это вообще имеет отношение к… моим слугам.              — Сейчас поймете, моя прелесть. Башня, а точнее то, что в ней находится, является ведь учреждением… кхм… государственным, а значит, просто так с улицы туда никому не попасть. Но кто-то же вас туда провел, а?              — Не скажу! — второй из вопросов разбойника уже не застал Катрин врасплох. — И вообще, это не вашего носа дело.              — Скажете, милочка моя, еще как скажете, — в голосе Дворянчика зазвучали вкрадчивые ноты. — Если не сейчас, то позже. Я умею развязывать язык, поверьте… Но если вы не хотите говорить отвечать на этот вопрос, то следующий, пожалуй, я задам не вам… Эй, Тьерри!              И сеньор де Коммерси резко развернулся, кидая взгляд в сторону своих чистивших оружие головорезов.              — Где там тот твой старый, который ее видел?              — Здесь, мессир!              И чья-та услужливая рука вытолкнула к ногам Дворянчика сгорбленного человека, в котором Катрин узнала одного из нищих с паперти церкви Нотр-Дам.              — А ну смотри сюда, живо! Как был одет тот блондинчик, кого ты вчера видел?              И Саарбрюк, изображая на лице гримасы отвращения, заставил старика поднять взгляд на Катрин.              — Это была она? Да?              — Ттааак… ммммой гггосподин, — пробормотал старик. — Тот, кккто ппприходил… был в зеленом, ттттак…              — Ну и славненько! — услышав, что хотел, Дворянчик с пренебрежением оттолкнул нищего от себя. — В зеленом, значит, в зеленом. А то эти двое молокососов заладили: «В моем, в черном. Нет, в моем, в сером…» А она была в зеленом!              «Под молокососами он, должно быть» еще успела поймать себя на мысли Катрин «имел в виду Беранже и Готье». И на мгновение мадам де Монсальви стало чуть более ясно, зачем же она и ее слуги могли быть нужны Дворянчику.              Однако додумать эту мысль молодая женщина не сумела, пораженная тем, что услышала далее от предводителя шайки разбойников:              — А ну как раздеть ее, быстро!              И к Катрин мгновенном потянулся десяток рук мужчин, которые, казалось, только и ждали этого приказа. Один из разбойников сорвал с головы Катрин закрывавшую ее волосы шапочку, другой — плащ, третий хотел было потянуть вниз шоссы.              — Аккуратно будь! Куда ты лезешь с ножом, дубина?! Костюм нужен мне целым! И чистым!              Судя по возгласам, что начал издавать Дворянчик, он рассчитывал на несколько другую, куда более аккуратную помощь.              — Дык ведь, господин… руки у ней… связаны… — тот, что был с ножом, начал немедленно оправдываться. — Как я сниму ейный камзол, коли она…              — Хочешь разрезать путы, — гаркнул в ответ Саарбрюк, — так ставай спереди, там, где руки, а не лезь сзади! Знаю я тебя, шельма! А ты, что сзади, держи ее, чурбан! И за ноги тоже, чтобы это прыткая коза не вздумала брыкаться.              Однако «коза», услышав такое вздумала, да еще как. Раз уж Дворянчику нужен был, для его дьявольских замыслов, зеленый костюм, да еще и в приличном виде, то Катрин решила, что сделает все, чтобы вещи Беранже, в которые она была одета, целыми разбойникам не достались.              И следующие несколько минут все без исключения присутствующие в погребе мужчины, отложив оружие, были увлечены, как Катрин брыкается и уворачивается от тех, что пытаются удержать ее на месте, а те пятеро, со своей стороны стараются—без особого успеха—удержать ее на месте и снять с нее хотя бы еще один предмет гардероба.              — Да что вы мне тут за цирк устроили, остолопы! — в какой-то момент сеньор де Коммерси устал ждать, и от нетерпения аж стукнул по столу. — Самому мне, что ли, за это браться?! Бабу раздеть не могут, дурни!              — Так это ж… баба… наряжена-то не по-бабски… — снова послышался оправдывающийся голос. — Кабы она была в юбке, как норма…              Договорить, впрочем, разбойнику не удалось, ибо его прервал донесший с другой стороны помещения новый, женский голос:              — А, может, я вам помогу, а?              Женщина! Здесь, кроме нее, была еще одна женщина! Катрин вдруг почувствовала неожиданный прилив надежды. Раз среди разбойников была и представительница ее пола, то—кто знает—вдруг с ее помощью пленнице удастся хоть как-то облегчить свою ситуацию?              И при следующим «увороте» Катрин кинула взгляд вглубь помещения, за стол, откуда, собственно и раздавался голос.              Кинула, и тут же поспешила отвести. Потому как особой, оказавшейся из-за той части погреба, что была скрыта за занавесью, была… Амандина Ля Верн! Та самая авантюристка, которая с помощью своего любовника сначала околдовала Матье Готрена, дядю Катрин, а потом, разоблаченная мадам де Монсальви, была заключена под стражу. И хоть в отношении любовника Амандины справедливость восторжествовала, и тот был, как полагалось преступнику его покроя, сварен заживо, то девица Ля Верн умудрилась сбежать из-под стражи. И теперь вот спелась с другими врагами Катрин.              — Робер, голубчик, разреши мне. Я ведь, как женщина, знаю во всех этих тонкостях толк…              Чем ближе подходила Амандина к Дворянчику, тем более вкрадчиво звучал ее голос. А оказавшись рядом, она даже попробовала положить руку сеньору де Коммерси на плечо.              — О да, раздевать мужиков ты умеешь, шлюха! — главаря банды не ответил на жест Амандины, делая шаг в сторону и уворачиваясь от ее руки. — Если б ты еще умела развязывать языки! Кто хвастался, что спит с сержантом башни, и все от него разузнает?! Достанет пароль для входа, и ключ? Если б все пошло так, как ты обещала, то мы бы сейчас уже были в башне, а не пытались… безуспешно… раздеть эту цыпочку.              — Ну кто ж знал, что сержант — начала оправдываться Амандина — окажется не только любителем баб, но и вина? И это не ускользнет от его начальства, и они выкинуть ново открывшегося пьяницу со службы.              — А кто его спаивал? Я, что ли? — не остался в долгу Саарбрюк.              — А что ты хотел, милый? Без этого я бы не смогла добраться до ключей, — у девицы Ля Верн и на это нашелся ответ.              — Я тебе не милый! И что мне с кучи этих ключей, курва?! — Дворянчик вдруг сорвался на крик. — Я просил тебя один, от королевской камеры! Чтобы открыть ее по тихому, а не звенеть железками на весь коридор! А вы чего стали, дурни? — следующие слова были обращены к державшим Катрин разбойникам, и поэтому прозвучали чуть мене громко. — Я же сказал—снимайте эти тряпки с нее!              «Да-да, конечно» закивали головами бандиты, и снова начали пытать удержать Катрин.              «Ах ты ж! Что ж это я » опять ощутив у себя на плечах руки, последняя ощутила угрызения совести. Пока ведь вся банда наблюдала перепалку главаря с Амандиной, на Катрин никто особо не обращал внимания. Или, по меньшей мере, не пытался удержать ее силой. Но и она сама, к сожалению, тоже заслушалась разборок этих двоих. Пока не стало поздно… и шанс если не сбежать, то хотя бы занять более выгодную позицию для обороны оказался утерян. Сейчас же…              А Амандина тем временем, пропустив последний выпад собеседника мимо ушей, начала подходить к Катрин.              — Ты заплатишь мне сторицей за все, что я пережила этим утром на Моримоне… — зашипела девица Ля Верна мадам де Монсальви прямо в лицо. — За смерть моего Колена, моего супруга. Я любила его больше, чем себя! Он был моим сердцем, моей кровью, моей жизнью.              При приближении «вдовы Колена» по спине Катрин пробежал холодок. Бледная, исхудавшая, с осунувшимся лицом женщина лишь отдаленно напоминала Амандину Ля Верн, приветливую, жеманную кумушку из дома Матье Готрена. Во впавших глазницах безумным огнем светились ее глаза. Женщина внушала ужас, и от испуга Катрин аж перестала отбрыкиваться от старавшихся удержать ее на месте разбойников.              Раз — и на плечи Катрин легла тяжелая пара рук. Хвать! — и ноги графини обхватила под коленями другая. А там и человек с ножом сумел, наконец, разрезать путы, чем воспользовался следующий, чтобы схватить жену Арно де Монсальви за руки.              Одну из ладоней, правда, Катрин удалось вытащить из ладоней. Однако эти тут же воспользовалась Амандина, начав стягивать с плеча графини де Монсальви рукав.              А там и последний из пятерки не растерялся, протянув руки к талии молодой женщины и начав развязывать их пояс.              Не прошло и пары минут, как роскошный комплект одежды из зеленого бархата оказался в руках у бандитов. Даже сапожки, новые черные кожаные сапожки, специально подобранные ее для этого костюма, не ускользнули от внимания разбойников — хотя, казалось бы, если человека, приходившего в Новую Башню, запомнили по костюму, кто будет смотреть на сапоги?              Без сапог же Катрин, оставшейся в одной рубашке, стоять на ледяном почти полу погреба стало еще холоднее. А можем быть, дело было в том, что тонкой ткани шемизы было недостаточно для того, чтобы скрывать то, что находилось под нею? И руки разбойников, удерживавших графиню де Монсальви на месте, старались теперь не просто держать ее, а прижимать к себе, щупать, мять, пытаться добраться до восхитительного тела, что скрывалось под рубашкой…              А те, остальные, кому не досталась возможность прикоснуться, хоть на пару мгновений, к этой роскошной красавице, просто пожирали Катрин глазами.              Желая не смотреть на эти перекошенные похотью рожи, мадам де Монсальви закрыла глаза, но тут до ее ушей начал снова доходить злобный шепот Амандины:              — Колен, мой Колен! Теперь до конца своих дней и ночей мне будет слышаться его вопль, когда его бросили в котел… Из-за тебя, шлюха, и из-за твоей тупой сестрицы я теперь никогда не смогу спокойно спать! Но я отомщу, знай, отомщу тебе и за него, и за себя…              Ах, если бы Катрин могла закрыть руками уши, она бы сейчас с радостью сделала это. Но увы… Графине оставалось только молиться, молиться про себя, чтобы на отбирании костюма у нее все закончилось, и Дворянчик, получив желаемое, отдал бы ей слуг и выгнал куда подальше. Пусть даже на мороз, и раздетой!              — А с тряпками что делать, господин? — отвлек Катрин от мыслей хриплый мужской голос.              Да-да, оказалось, что не все бандиты были озабочены полуприкрытой наготой жены Арно де Монсальви, и кто сумел таки вспомнить, что нужен-то им был костюм.              — С костюмом? — переспросил Дворянчик. — Кто там у нас белобрысый, и подходящего роста? Ты, Герхард? Давай-как, попробуй, примерь его.              — А с этой что, шеф? — подал вдруг голос тот, что держал Катрин за плечи. — Может мы это ее… того…              — Да-да, начальник, — подхватил другой из разбойников, что стоял ближе всего к Амандине. — Как сам с бабой так можешь, а как мы—так нет?              — А тут такая цыпочка! — включился в перебранку третий, и потянул руки к вырезу рубашки Катрин.              — А ну цыц! — Дворянчик ударил кулаком по столу. — Эта… мне еще нужна, она мне еще не сказала всего… важного.              И одним движение главарь шайки, обхватив Катрин за талию, вытащил ее из объятий мужланов.              — А как же мы? А что нам делать? — загундосил нестройный хор голосов.              — А вам—ждать, — отрезал Дворянчика. — Ну а пока ждете, можете поразвлечься, хотя вот с этой шлюхой!              И сеньор де Коммерси грубым движением толкнул Амандину в бок, так, что та аж не устояла на ногах. Упала на пол и тут же завопила:              — Стой, Робер! Меня-то за что? Мы так не договаривались!              — А ты уговор выполнила, дорогуша? — возражал на то Дворянчик. — Ключа нет, сержанта нет. И за чего я должен был сам, все делать сам… И костюм добыть, и сведения. Да и мои люди теперь, наглядевшись на красоты, просто так на дела идти не захотят. Верно же?              Последняя фраза была обращена к разбойникам, и они, в воодушевлении, согласно закивали.              — Так что ребята, если хотите, раздевайте ее! Шлюха ваша! А мы с мадам де Монсальви пойдем пока кое-что обсудим.              — Но, Робер! Но как же так? Но я не… — Амандина пыталась было возражать, но тот с бандитов, с ножом, что все хотел разрезать одежду на Катрин, сумел, наконец, осуществить это свое желание в отношении девицы Ля Верн.              — Ничего, с тебя не убудет, дорогуша! Кто мне хвастался, что работал в борделе, где спрос на нее был десятками клиентов за ночь… — убедившись, что Амандине не вырваться из цепких рук его подчиненных, что раздев, привязывали теперь ее к столу, бормотал под нос Дворянчик. — Шлюха один раз — шлюха на всю жизнь… А вы, прекрасная Катрин, я смотрю, совсем замерзли, дрожите! И это немудрено, ведь на улице зима, и здесь, на мельнице, не сказать, что особо тепло. Но вы не переживайте, прошу, наш с сами разговор состоится там, где будет куда теплее…              И, подхватив свободной рукой с края стола, куда ее спихнули при укладывании туда Амандины разбойничьи руки, золоченую коробочку с гвоздикой, Дворянчик увлек Катрин за собой вглубь погреба, в темноту — в ту его часть, что скрывалась за занавесью.             

* * *

             — Ну-с, прекрасная Катрин, сейчас, когда мы, наконец-то, остались одни, вы, я надеюсь, будете сговорчивее и поведаете мне к кому… Да что с вами, мадам?! Вы дрожите? Ах, да, вам же пришлось отдать одежду, а здесь, у меня… не так тепло, как в домах добропорядочных граждан города Дижона. Но ничего, мы это сейчас поправим…              И рука Дворянчика, до этого плотно обнимавшая Катрин за талию, соскользнула с нее. Что в свою очередь привело к тому, что ноги под молодой женщиной подкосились, и она прямо там, где стояла, опустилась на пол.              Ибо мадам де Монсальви и правда тряслась, и не только от холода, но и от страха, находясь под жутким впечатлением от того, что только что на ее глазах произошло — и все еще происходило, судя по звукам, долетавшим из-за занавеси — с девицей Ля Верн. Ведь если Дворянчик обошелся так жестоко с той, что до этого момента была ему союзницей, то чего же следовало ожидать от разбойника его недругам?! А уж в том, что он считает Саарбрюк таковой, Катрин нисколько не сомневалась.              Саарбрюк же, отпустив пленницу, сделал еще пару шагов в темноте, наступил на что-то, чертыхнулся, потом, похоже, что опустился на пол и начал шарить руками, искать там какую-то вещь, нашел и… вокруг странным образом стало светлее. И как будто теплее.              И Катрин рискнула поднять взгляд и посмотреть в ту сторону, где стоял Дворянчик. И увидела, что в погребе, оказывается, был очаг, почти потухшие угли которого сейчас оживали под умелыми движениями кочерги в руках сеньора де Коммерси.              — Вот, так-то лучше! — разворошив дрова, Робер де Саарбрюк снова повернулся к мадам де Монсальви. — Больших удобств тут у нас, красавица моя, не наблюдается, но если вы подвинетесь вперед, то сможете вкушать мое гостеприимство сидя уже не на холодном полу.              Заслышав такое, Катрин перевела взгляд ближе к себе и обнаружила, что между ней и очагом на полу лежало что-то наподобие сенника, да еще и покрытое плотным куском ткани, то ли плащом, то ли одеялом. В общем, вещью, которой можно было попытаться прикрыть наготу, что мадам де Монсальви не преминула сделать.              — Кстати, на тему вкушать… — тут помещение вокруг обвел взглядом уже Дворянчик — … из яств, простите, ничего вам предложить не могу, но вот вина, кажется, у нас немного осталось.              И с этими словами сеньор де Коммерси взял со стоящего у очага табурета бурдюк, а потом протянул Катрин наполненную вином глиняную кружку грубой формы. И мадам де Монсальви, не особо отдавая себе отчет в том, что делает, приняла из рук врага эту чашу и пригубила ее.              — Доброе вино, правда? — сам Дворянчик, не особо церемонясь, отхлебнул прямо из бурдюка. — Бонское, как мне сказали. А может и нет. Вы, как уроженка этих мест, моя прекрасная Катрин, должны в этом разбираться лучше.              — Парижа, — заслышав такое, молодая женщина впервые с момента перемещения за занавесь подала голос.              — Что Парижа? — не поняв ответа, переспросил Саарбрюк.              — Не уроженка я Бургундии, я родилась в Париже.              — А, ну да, — закивал Коммерси, — Монсальви что-то мне про это говорил. Ладно, хоть вы здесь и не родились, но жили. А значит, всякие там родные, знакомые, у вас тут явно имеются. Кого-то ж вы ведь навещали в Новой башне, одетая в мужской костюм, в эти три недели?              — Жака… Жака де Руссе, — не чувствуя подвоха, машинально ответила Катрин.              От жара очага и под укрытием плотной ткани молодой женщине стало теплее, и мысли в ее голове сами собой замедлились.              — Значит, капитана де Руссе… — повторил Дворянчик, а потом вдруг крикнул громко: — Эй, вы, там, держите первое имя, де Руссе, капитан герцогской стражи!              «Герцогской стражи» эти два слова странным образом пробудили Катрин от летаргии, заставив вспомнить все обстоятельства ее тогдашнего визита в башню, к королю Рене, сыну королевы Иоланды, что содержался там узником, а также последовавшей далее попытке — на счастье, безуспешной — короля отравить. А ведь человек, пытавшийся подсунуть королю тогда отравленное вино, был как раз из банды Дворянчика! А теперь последний сам пытается найти способ проникнуть в башню.              И Катрин вдруг осенило, зачем это сеньору де Коммерси оказался нужен ее зеленый костюм, и что за пару вопросов он собирался ей задать. И поняла, что она ни за что на свете, ни в коем случае, не должна выдать на них ответы. Иначе жизнь короля снова окажется в опасности!              И пусть первый раунд она, сама того не осознавая, уже проиграла, далее Катрин собиралась крепко стоять на своем, чего бы ей этого не стоило. Тем более что выпитое вино чудесным образом придало молодой женщине сил.              «Ничего ты от меня не добьешься, негодяй!» повторяла про себя мадам де Монсальви. «Во второй раз тебе к королю не подобраться. Да и к Жаку де Руссе… тоже.»              Тут Катрин пришло в голову, что и ее оговорку, случайно оброненное имя капитана, тоже можно будет попробовать исправить. И молодая женщина изрекла, стараясь придать голосу как можно больше уверенности:              — Капитан де Руссе, если вы не знаете — мой давний друг!              — Вот как, друг? А что думает по этому поводу Арно де Монсальви, ваш супруг? — сеньор де Коммерси быстро нашел, чем парировать.              А потом продолжил, видя, что его пленница медлит с ответом.              — Не знаете, что сказать, прекрасная Катрин? Так может, не стоит таки отпираться, а лучше признать, что в Новой башне вы навещали Рене д’Анжу?              — Я вам не скажу, кого я там навещала! — мадам де Монсальви решила твердо стоять на своем.              — Не скажешь, вот как?! Я что тогда, напрасно тебя сюда призвал?! — Саарбрюк вновь сорвался на крик, тот самый дикий вопль, каким он орал на Амандину перед тем, как отдать сообщницу своим людям на растерзание.              А потом еще и пнул в порыве гнева ногой табуретку.              — Я… я не могу… не буду… — упавший на сенник предмет мебели заставил Катрин отпрянуть и съежиться.              — Извиняюсь, мадам, — сеньор де Коммерси, однако, быстро сумел взять себя в руки.              Подошел к импровизированному ложу на полу, поднял табурет, отставил его в сторону. После чего уселся на сенник и пододвинулся к Катрин поближе.              — Что ж, моя прекрасная гостья, раз вы не хотите со мной разговаривать, то вам придется… заплатить мне за мои труды другой монетой!              И прежде чем мадам де Монсальви успела опомниться, Саарбрюк резко притянул к себе, и, сорвав одеяло с плеч молодой женщины, впился ртом в уже ничем неприкрытую нежную кожу шеи Катрин.              — Нет! Не трогайте меня! Не смейте! — Катрин, как могла, старалась противостоять этому натиску, изо всех сил пытаясь увернуться из непрошенных объятий. — Я вам не подзаборная девка, я благородная дама, я ношу имя вашего друга по оружию! А вы… вы имели смелость называть себя рыцарем!              — Рыцарство? Ха-ха! Вы хотите сказать, глупышка, что все еще верите в эти старые россказни! — Не выпуская мадам де Монсальви из своей жесткой хватки, сеньор де Коммерси рассмеялся ей в лицо. — Рыцарство в наши дни — это лишь устаревшее украшение. Оно впечатляет лишь толпу и молоденьких девушек. А что касается моего кореша Грома, то вы что, забыли, что при последней встрече он прилюдно назвал вас шлюхой и поклялся прогнать хлыстом, если вы осмелитесь показаться ему на глаза?              Ох, напоминание о том, что Арно де Монсальви, встретив ее на дороге в Шатовилен, устроил ей дикую сцену, приревновав к герцогу Филиппу, любовницей которого Катрин когда-то давно, в юности, имела несчастье быть, стало для молодой женщины ударом ниже пояса.              И когда Дворянчик снова приблизил свой рот к ее лицу, Катрин уже не нашла в себе силы отпрянуть, лишь опустила взгляд.              Однако в этот раз сеньор де Коммерси сблизил губы до уха мадам де Монсальви и прошипел:              — Но если вы не хотите меня, моя прелестница… то вот тут рядом, есть другие… которые с готовностью возьмутся за дело там, где мое благородство отступает перед вашей чопорностью… Ты хочешь, чтоб я отдал тебя им, шалава?!              — А! — переход Дворянчика от вкрадчивости к ору снова стал для Катрин неожиданностью, и в ответ молодая женщина только и смогла, что вскрикнуть.              — Отдать тебя моим приятелям, да? А то вдруг им одной шлюхи станет мало?              — Мало, мало! — из-за занавеси тут же отозвался нестройный хор мужских голосов.              — Отдать? Не слышу! — Саарбрюк же продолжал давить на Катрин.              — Нет… нет… прошу вас, мессир… — молодая женщина, наконец, сумела выдавить из себя. — Я… я согласна… чтобы вы… только…              Ибо как ни противно было Катрин оказаться в постели с Дворянчиком, перспектива быть отданной на растерзание целой группе мужланов, банде разбойников, была куда более ужасающей.              — Вот и прекрасно, моя красавица! — получив ответ, Саарбрюк выпустил молодую женщину из своих цепких объятий. Но только на мгновение — чтобы снова приложиться к бурдюку, после чего тут же снова опустил на сенник.              «Он один… лучше это будет он один… чем они все…» Катрин же, которую снова бросило в дрожь, обхватив себя руками пыталась в глубине души найти хоть какие-то утешающие мысли. Один Дворянчик это все же было лучше, чем целая шайка. Это еще был шанс пережить все это…              Тем более что пару лет назад мадам де Монсальви уже довелось оказаться в похожей ситуации, во власти жестокого мужчины, который жаждал ею овладеть — то был Жиль де Ре, изувер и похотливый маньяк — однако ночь с ним молодая женщина сумела выдержать. А значит, судьба может оказаться к ней милосердна и в этот раз, позволив дожить до рассвета завтрашнего дня.              О том, что может быть дальше, когда настанет новый день, у Катрин уже не было сил думать.              — Ну-с, моя прекрасная Катрин, не желаете ли подкрепиться? — от мрачных воспоминаниях мадам де Монсальви отвлек голос сеньора де Коммерси. — До полуночи еще далеко, а раньше этого времени «наша смена» на ворота не заступит. Так что нам с вами некуда, так сказать, пока торопиться, и, как по мне, имеет смысл…              И Дворянчик снова подсунул Катрин глиняную кружку. Но в этот раз молодая женщина только чуть качнула головой, в знак отказа. Сил говорить у мадам де Монсальви не было, да и слова собеседника долетали до нее как будто издали.              — Не хотите? Что ж, была б, как говорится, честь оказана… — завидев реакцию Катрин, разбойник залпом опрокинул в себя содержимое кружки.              Потом отставил ее на табурет и, взяв в руки свою любимую коробочку с гвоздикой, положил очередной плод в рот и начал жевать.              — Вы снова дрожите, моя прелестница? Вам холодно? Ничего-ничего, мы вас согреем…              И Саарбрюк опустился на сенник рядом с Катрин.              Запах гвоздики, исходивший от него, был настолько сильным, что молодая женщина почувствовала дурноту.              «О, если он сейчас снова приблизит лицо ко мне, я не выдержу!» поймала себя пленница на мысли. «Как можно одновременно… жевать эту гадость и… лезть куда-то своим вонючим ртом…»              Однако ожидания мадам де Монсальви оказались напрасными—сеньор де Коммерси вовсе не горел желанием снова осыпать ее поцелуями. Наоборот, он устроился у Катрин за спиной и… молодая женщина вдруг почувствовала у себя на голове его пальцы!              Пальцы, которые движениями легкими и деликатными — чего Катрин никак не могла ожидать от Дворянчика — начали доставать из ее волос шпильки. Наряжаясь ведь парой часов назад в мужской костюм, мадам де Монсальви заплела свои золотистого цвета волосы в косы и уложила их вокруг головы, чтоб иметь возможность прикрыть голову мужским беретом. И хоть потасовка с разбойниками и последующее раздевание изрядно растрепали прическу Катрин, но до того момента она еще более менее держалась на месте.              Но теперь, под ловкими пальцами Робера де Саарбрюк косы Катрин сначала упали свободно вниз. А потом… Дворянчик начал их расплетать!              — Так вот оно какое, это знаменитое Золотое Руно… — шептал он себе под нос, но не настолько тихо, чтобы это ускользнуло от слуха Катрин. — Это ведь в честь вас, моя красавица, герцог создал свой знаменитый орден? Не отрицайте, нет смысла, все об это знают. Уж в Бургундии-то точно… Аж уж сколько раз ваш остолоп Арно хвастался тем, какое у его жены растет сокровище на голове!              «Ах!» упоминание о супруге заставило Катрин вздрогнуть.              — Но вы не беспокойтесь, моя прелестница, уж кто-кто, а Монсальви про «руно» не знает! Я же не настолько дурак, чтобы дать товарищу знать о рогах, что ему наставляли… Сокровище, чистое золото!              Голос Дворянчика зазвучал громче, а потом Катрин почувствовала его дыхание у себя на макушке. И ощутила как холодок пробежал у нее по шее, а голову потянуло куда-то назад.              «Что он там такое делает?!» по душе молодой женщины пролетела искра возмущения. А затем мадам де Монсальви поняла, что Саарбрюк… обматывал ее волосами свою шею! Совсем как это любил делать Арно, ее супруг!              И Катрин взорвалась:              — Нет! Не смейте! Я вам запрещаю!              И, подняв руки, попыталась вслепую ударить ими по рукам Дворянчика, одновременно с этим изо всей силы дергаясь вперед.              Шр-р-р-х! раздался странный звук, и Катрин удивилась, что, вопреки ожиданием, не почувствовала головой боли. Какая непременно должна была быть, захоти ее мучитель удержать ее за волосы. Только по спине пробежал еще больший холодок. А потом что-то зашелестело и защекотало.              Шемиза! Это разорвалась ее шемиза — промелькнула у пленницы в голове мысль, и мадам де Монсальви начала шарить руками по сеннику в поисках одеяла.              Но ее мучитель был быстрее.              — Ну уж нет! — воскликнул он повышенным голосом, хватывая одеяло и отбрасывая его в сторону. — Не притворяйтесь, мадам, вам достаточно тепло, чтобы укрываться! Вам уже не нужно ни то, ни это!              И следующим жестом разбойник сорвал с Катрин разорванную напополам рубашку.              — Нет, нет… прошу вас… — метал в голосе сеньора де Коммерси снова заставил Катрин съежиться от страха.              Чувствуя себя беззащитной, как когда бы то ни было, молодая женщина свернулась в клубочек, позволяя волосам рассыпаться по ее плечам — ибо теперь только они прикрывали наготу перед глазами вожделевшего ее мужчины.              «Помоги мне, Господи! Сделай так, чтобы…» тут Катрин вдруг вспомнилась легенда о какой-то английской даме, которую заставили проехать по улицам города обнаженной, но за ночь перед этим у нее отросли настолько длинные и пышные волосы, что они полностью скрыли ее тело от любопытных глаз.              Увы, сама Катрин сейчас не могла похвастаться долготой шевелюры, ибо всего пару лет назад, после того, как перекрашивалась в цыганку, вынуждена была отрезать свои роскошные волосы под корень.              Однако молитвы мадам де Монсальви оказались, хоть на мгновение, услышанными: ее мучитель сделал от нее пару шагов в сторону.              Правда, как оказалось, всего лишь для того, чтобы выплюнуть гвоздику и снова выпить вина.              — Дайте… — а потом Катрин вдруг услышала, словно со стороны, свой голос. — Дайте и мне… тоже! Прошу вас!              — Конечно, моя прелестница! Как скажете! — и Дворянчик, удивленный, по всей вероятности, такой просьбой, протянул молодой женщине бурдюк.              И Катрин пила, жадно хлебала вино прямо из горла… желая как можно скорее опьянеть, как будто бы в винном угаре переносить тяжести «ласк» Саарбрюка было бы легче.              В какой-то момент вино потекло у нее по подбородку, но Катрин не замечала этого. Остановилась только тогда, когда емкость опустела.              — Ну вы пить, моя прекрасная бургундка! — в реплике, поданной Дворянчиком, заслышались удивление, и даже нотки восхищения. — Хорошо, что Герх оказался запасливым, и ваша безудержная жажда не оставила нас с пустыми руками.              И сеньор де Коммерси выудил откуда-то из сумрака еще один бурдюк. Открыл его, отхлебнул вина, отложил в сторону. И снова уселся на сенник рядом с Катрин.              Но последняя уже никак особенно не отреагировала на это.              После выпитого вина по телу мадам де Монсальви начала разливаться странная слабость. Катрин вдруг стало все равно, кто и что будет дальше с нею делать. Она просто закроет глаза и ляжет… Погрузится в сон, как когда-то в Гранаде, в гареме калифа… И будь что будет…              — Золотое руно… чистое золото… — а Саарбрюк тем временем продолжил перебирать волосы Катрин, однако голос его едва достигал слуха молодой женщины.              Равно как и прикосновение ладоней мужчины. К голове, к шее, к плечам.              Но потом, в какой-то момент пальцы Дворянчика опустились ниже, стали собирать вместе рассыпавшиеся волосы. И вдруг легким, едва ощутимым движением задели грудь Катрин.              Первое, будто мимовольное прикосновение оставило молодую женщину равнодушной.              Однако непослушная прядь все продолжала и продолжала «убегать» из рук сеньора де Коммерси, и пальцы последнего коснулись груди Катрин еще раз и еще. Добрались до самого чувствительного места, после чего разжались, выпуская собранные пряди волос — словно «золотое руно» вдруг потеряло для Дворянчика весь свой интерес. А потом уже обе ладони разбойника оказались у молодой женщины на груди. Обхватили с двух сторон, и…              И мадам де Монсальви вдруг почувствовало что тело, ее тело, про которое все говорили, что оно создано для любви, в очередной раз… подвело ее! И хоть умом жена Арно понимала, что прикосновения Робера де Саарбрюк должны быть ей неприятны, что она должна уж если не отталкивать, то точно не потворствовать им, но телесная сущность Катрин, ощутив ласку, с готовностью устремилась навстречу ей.              И молодая женщина вдруг ощутила, как горячая волна пробежала сверху вниз по ее телу, и запульсировала там, внизу. А потом Катрин поймала себя на мысли, что начинает тихонько раскачиваться, чтобы попадать в такт с движениями рук Дворянчика.              Поймала на мысли, и тут же, испугавшись, замерла.              И начала слабо протестовать:              — Нет, прошу вас… не надо… не так…              Ах, пусть бы он уже скорее сделал свое дело, и… если это будет быстро то она, может быть, сумеет ничего не почувствовать.              Но сеньора де Коммерси подобный протест не остановил.              — Вот как, красавица моя?! Вам не нравится? — деланно удивился Дворянчик в ответ. — А этот дурачок, ваш благоверный, не постеснялся рассказывать, что…              «Что?! Арно? Говорил другим о том, какие она, Катрин… имеет предпочтения в постели?!» На пару мгновений мадам де Монсальви овладел гнев, затмил собою все остальные чувства. «Как он мог? Как посмел?!»              И тело мадам Монсальви снова затряслось, на этот раз от гнева.              А Саарбрюку этого словно и было надо.              Стоило груди Катрин только чуть отстраниться от его ладоней, как одна из них воспользовалась моментом, соскальзывая вниз. Огладила Катрин по животу и тут же устремилась дальше, туда, где завивался кудряшками золотистый пушок.              — Ооо, клянусь рогами Арно, здесь он не соврал! Вот где оно… настоящее руно!              Катрин еще успела услышать восхищенный шепот Дворянчика, а потом вдруг почувствовала, как, пробежавшись по завиткам, пальцы Робера де Саарбрюк забираются дальше, глубже.              О нет, это было уже слишком! Такого испытания, такое пытки сладострастием молодая женщина, тело которой уже много времени как не знало мужской ласки, уже не была в силах выдержать. И Катрин поспешила что есть силы сжать бедра.              Однако Саарбрюк оказался быстрее. Его пальцы уже успели достигнуть заветной долины, которую некогда ласкал сам Великий Герцог Бургундии. И Катрин, сдвигая ноги, только еще больше приблизила, прижала перст Дворянчика к средоточию своей женственности.              И новые горячие волны снова заколыхали тело молодой женщины, заставили откинуться назад, опереться на руки.              Ах, как мучительно дались мадам де Монсальви месяца «воздержания», как же жаждало ее естество ласки, мужской ласки. И с каждым разом жене Арно становилось все сложнее и сложнее противостоять соблазну.              И перед глазами Катрин промелькнула троица тех, с кем она чуть было не наставила мужу рога с того момента зимой, когда Арно ушел на очередную войнушку.              Сначала Тристан Эрмит, на постоялом дворе, в Париже. Она тогда только узнала о том, что ее благоверный в очередной раз нарушил право, убив человека и оказавшись снова вне закона. А Тристан, старый добрый друг, прево маршалов, пришел тогда ей утешать. И если бы не хозяйка гостиницы, постучавшая в дверь в столь неудачный момент, то…              Потом, летом, в Туре, Жак Кер, купец, еще один давний и добрый друг, в доме которого Катрин тогда ожидала вызова на аудиенцию у короля, где собиралась выпрашивать для Арно помилование. А ведь Жак тогда не просто положил свое сердце к ее ногам, он предложил молодой женщине свою жизнь и все свои богатства — бежать вместе с ним на край света. Где они, принимая во внимания состояние Жака, могли бы безбедно жить до самой старости. Но мадам де Монсальви выбрала семью, Арно… А последний, не дождавшись помилования, пустился во все тяжкие, став разбойником, под именем капитана Грома, в банде Дворянчика.              Мысль о Дворянчике, ласкающем ее тело, вернула Катрин к действительности.              — Сделайте уже ваше дело, прошу… не мучайте меня… отпустите… — выдавила она из себя, изо всех сил надеясь, что сеньор де Коммерси не догадается, что его прикосновения не противны ей, а совсем наоборот.              Но Дворянчик оказался не лыком шит.              — Разве это мука, моя прелесть? Вы не выглядите, как человек, с которым делают что-либо против его воли. Но если вы так просите, то я готов вас отпустить… ответьте только мне на пару вопросов. Там, в Новой башне, в компании капитана де Руссе, вы ведь навещали Анжуйского?              Ах, король Рене, последнее искушение! Королева Иоланда, его мать, послала мадам де Монсальви с письмо своему сыну, который уже не первый год томился в Дижоне в заключении у Филиппа Доброго. И, конечно же, красота Катрин не оставила равнодушным и Рене, а уж когда гостья принялась утешать пленника, огорченного смертью любимца, то и король потерял над собою контроль.              — Ну же, не томи меня, чертовка! Это был король Рене?              — Дааа…. неееттт…. — чувствуя, как пальцы Саарбрюка подбираются к ее лону, молодая женщина могла выдавать из себя только стоны.              — Так да или нет?!              — Ддда…              — Вот и чудненько, моя сладкая. А как Руссе провел тебя через стражу? Он ведь не мог пустить к Анжуйцу незнакомого, с улицы?              — Неееттт…. Не скажуууу…              — Нет? А если я сделаю так? — и голова Дворянчика вдруг наклонилась, приблизившись к груди Катрин, а потом губы его сомкнулись вокруг ее соска. — Мммм…. а теперь?              — Нет…              Губы разомкнулись.              — Да! Он сказал, что я… его кузен…              — Кузен, слышишь меня, Герх! — фраза, выкрикнутая громким голосом, была обращена уже не к Катрин, а к людям за занавесью. — Тебе нужно будет назваться родственником де Руссе! А может, этот кузен еще имел и имя, а?              Последний вопрос снова был адресован к пленнице.              — Нет! Нет! — нотки совести сумели-таки прорваться сквозь любовный угар, давая Катрин понять, что она снова сболтнула лишнее.              — Тогда продолжим! — И палец Дворянчика, умелым движением оббежали заветную «долину» Катрин, после чего нырнули в истекающее соком лоно.              — Да… да… — на молодую женщину накатили новые волны наслаждения, и она опять начала в такт движений Саарбрюка.              Еще немного, еще чуть-чуть… и вершина, ожидаемая разрядка, была бы достигнута.              Но сеньор де Коммерси был быстрее.              — Имя, шлюха, имя! — гаркнул он Катрин в ухо, и тут же вытащил пальцы наружу.              — Аааа… Ален… де Майе… — разочарование было столь сильным, что жена Арно была готова на все, только бы не ощущать снова эту пустоту внутри.              — Ален де Майе, Герх! — прокричал Саарбрюк. — По коням, парни!              И оттолкнул Катрин от себя.              — Нет… нет… — из глаз Катрин, опустившейся в изнеможении на сенник, полились горькие слезы.              Ибо хоть если совсем недавно она мечтала о том, чтобы сеньор де Коммерси оставил ее в покое, то сейчас, когда он «искусил» ее дальше некуда и оставил неудовлетворенной, супруга Арно было готова на все, чтобы получить заветное удовлетворение. Отдаться кому угодно, хоть черту хоть разбойнику. Тем более разбойнику такому, который сумел подобрать такой ключ к ее восхитительному телу, что она стало, как редкий музыкальный инструмент, пол его пальцами напряглось и запело, издавая самые восхитительные в мире звуки.              — Ну, не плачьте, моя прелестница! Я ж вас не бросаю! — Завидев такую реакцию Катрин, Дворянчик похлопал ее по месту чуть пониже спины. — Я ж не дурак являться туда, где меня знают в лицо, самому. Герх и ко и без меня все прекрасно сделают. Тогда как мы с тобой…              Саарбрюк не договорил, и Катрин подняла глаза посмотреть почему.              И оказалось, что главарь разбойников и правда не собирался выходить наружу. Наоборот, подошел к очагу, чтобы подбросить полешек. Потом скинул с себя монашескую рясу, оставшись только в одной рубахе и брэ. Отхлебнул вина. Подошел к Катрин и… молодая женщина заметила, что правую ладонь Дворянчик запустил себе в штаны. Которые и без того топорщились на нем более чем многозначительно…              За занавесью раздавалось бряканье металла, кряхтение людей, собиравшихся в дорогу, покрикивания. На улице задувал ветер и ржали кони. Но для жены Арно де Монсальви это все перестало существовать.                    

* * *

                   Сколько раз за ту ночь Робер де Саарбрюк приводил ее к вершине наслаждения, Катрин не смогла бы вспомнить даже тогда, сразу после, следующим утром.              В первый раз Дворянчику оказалось достаточным только легонько пробежаться пальцами по ее лону и сделать пару движений внутри, пока… нежные губки мадам де Монсальви ублажали его мужское достоинство.              Потом, когда жар в закутке стал настолько силен, что было невмоготу оставаться одетым, Саарбрюк скинул с себя белье и уложил Катрин на спину.              Потом… кажется, потом было что-то еще, ибо жене Арно помнилась голова Саарбрюка, склоненная над ее животом, и повторявшиеся в ушах слова «золотое руно… тут… настоящее руно…»              Под конец же, когда Катрин ощутила, что у нее не осталось уже сил ни на что, ни жаждать любовника, ни отталкивать, Робер решил поставить ее на колени и… взять сзади.              Никому другому и никогда мадам де Монсальви не разрешила бы трактовать ее так… как животное… Но в ту ночь она словно не принадлежала сама себе.              Раз он хотел иметь ее так, то кто была она, чтобы сопротивляться? Тем более что такая поза оставляла Дворянчику свободными руки, которыми он мог… уделять внимание попеременно груди Катрин и сосредоточию ее женственности.              А еще губы Саарбрюка то и дело ласкали шею молодой женщины, а до ушей — сквозь любовную пелену — долетали возгласы. И откровения.              — Так! Так, моя кобылка! Давай, глубже! Никогда бы не подумал, что я… что он… не соврал… а ты… оказалась еще лучше… чем я… и помогла… подобраться к Анжу… выпустим… сбежит… Да! Да! А потом… отряд бургундцев… схватит… и случайно… в суматохе… Сильнее! Сильнее! И опаньки! И не будет… нашего королька… А все это придумал кто?.. Лучше кого у тебя на свете… не было мужика? А? Не слышу!              И тело Дворянчика навалилось на Катрин, тогда как пальцы обеих рук изо всех сил тискали и мяли ее нежные органы.              И хоть еще пару минут назад жене Арно казалось, что все, что больше ей за эту ночь «так высоко не подняться», но в этот раз Саарбрюк превзошел самого себя.              — Да! Да! Ты! Робер! — выкрикнула она, чувствуя как волна наслаждения снова уносит ее вверх.              И это было правдой: ибо ни Арно, ни калифу Гранады, ни Великому Герцогу Бургундии, ни даже цыгану Феро, которому Катрин отдавалась под воздействием зелья, ни удало извлечь из ее тела того, обнаружить в нем то, что сумел сегодня Робер де Саарбрюк.              — Да! Я! — последний же крикнул в ответ и сделал внутри Катрин движение, которое, затронув неведомую молодой женщине до этого чувствительную точку, подбросило ее прямо «на небеса».              — Ты… ты… Робер… любимы… — шептали губы молодой женщины, тогда как перед глазами еще раскрывались врата рая, где небо оказалось в алмазах, где выдавали эдемские птицы, а под ногами лежали райские облака, мягче всех ковров в герцогском замке вместе взятых.              Погреб, сенник, рваная грязная занавесь, ухмылки людей поблизости — все это перестало для Катрин существовать. Тело ее словно рассыпалось на тысячи кусочков, мириады брызг, миллионы пламеней, а душа ее, очищенная благодатным огнем, обрела счастье, вольность, вылетела на свободу.              Арно, король, помилование, Монсальви, Дижон, Анжу — все это перестало существовать, отпустило Катрин, пусть хотя бы на те несколько мгновений, когда она лежала на полу рядом с Робером де Саарбрюк, переводя дыхание.              Лежала свободная и счастливая.              

* * *

             — Эй, начальник? А что нам делать дальше? А то там уже светает, а наших все нет!              «А? Кто здесь?!» на землю с небес Катрин вернул нестройный хор хриплых мужских голосов. «Где я?»              И мадам де Монсальви, жмурясь от неожиданно яркого света, начала суматошно тереть глаза.              — Какого лешего вы все сюда суетесь?! — гаркнул в ответ голос, который показался жене Арно странно знакомым. — А на стреме кто стоит?              — Кривой… и Пьяница… — гнусаво протянули в ответ. — Сменили нас, мы пришли, а тут… думали, бабу нам дадуць, а баба за ноць вся и законцилась… Но у цебя, как видно…              — А ну цыть! — и Катрин почувствовала, как ее накрывают каким-то полотнищем, куском плотной ткани. — Щас я вам!              «Это еще что?» только-только она сумела проморгать, и вот…              И молодая женщина решительным жестом откинула материю, дабы разглядеть наконец, где же это она была, и кто посмел потревожить ее покой.              Яркий свет, как оказалось, исходил от факелов, которые держали в руках «мордовороты» один другого хуже. «Кто это? У нас в Монсальви таких вроде не было…» Один с подбитым глазом, другой косматый и заросший щетиной по самые глаза, у третьего на весь рот была лишь пара только зубов, и то гнилых…              Лицо четвертого показалось молодой женщине смутно знакомым, но рассмотреть его и остальных она рассмотреть не успела. Чья-то рука легла Катрин сзади на плечи и аккуратным, но в то же время и быстрым движением уложила молодую женщину обратно в горизонтальное положение. А потом снова накрыла тканью.              — Да что же это такое?! Арно! — выкрикивая имя мужа, мадам де Монсальви повернулась к тому, что был у нее за спиной, и…              И поняла, что делила этой ночью ложе вовсе не с супругом. А с его боевым, если так можно было сказать, товарищем, с разбойником по кличке Дворянчик. С Робером де Саарбрюк, сеньором де Коммерси, который…              И в тот момент память услужливо вернула жене Арно все воспоминания о том, что же случилось с ней, и что делала она сама за минувшие вечер и ночь.              И графиня де Монсальви осознала всю глубину своего падения.              А именно, что она за это время совершила две страшные вещи. И еще неизвестно, какая из них была хуже. То, что с помощью выданных ею сведений человек Дворянчика сможет пробраться в Новую Башню Дижона и похитить оттуда короля Рене Анжуйского? Или же то, каким образом… каким коварным, но в то же время сладким образом эти самые сведения Роберу де Коммерси удалось от нее получить!              От воспоминаний о прошедшей ночи у Катрин аж кровь прилила к щекам.              И молодая женщина поспешила отвести взгляд от мужчины, с кем этой ночью делила ложе, который доставил ей такое наслаждение, что не давал никто другой. Хорошо еще, что сам Робер на нее не смотрел, а, повернувшись лицом к очагу, спешно натягивал на себя рубаху.              Отвела глаза, развернулась в другую сторону, и… тут же ощутила на себе сальные взгляды разбойников, пришедших разбудить своего главаря.              — Слышь, начальник, а ты с этой… бабой своей… уже все? Не нужна она тебе больше? — Бандиты же продолжали гнуть свое. — А то нашей-то… йок, нема больше… Да и твоя посимпотнее будет. И голосисьцая — оц я цаких люблю!              Произнесший последнюю фразу беззубый головорез при этом хохотнул так любострастно, что Катрин сама поспешила тут же укрыться одеялом, с головой.              «Голосистая? Откуда он знает, что я… Они же только что… или нет?!» и при мысли о том, что разбойники, возможно, не просто застали ее в постели с своим атаманом, но и стали свидетелями всему, что она в эту ночь тут вытворяла, мадам де Монсальви бросило в дрожь.              Потому как получалось, что она не просто изменила мужу, в верности которому так отчаянно уверяла его в момент их последней встречи, но еще и сделала с человеком, которого Арно лично знал! Даже больше, который был, если так можно было выразиться, его товарищем по оружию…              Из всех ведь остальных, с кем мадам де Монсальви наставляла мужу рога, половины уже не было в живых: цыгана Феро, Готье-нормандца… Оставались, правда, еще калиф Гранады и Жиль, барон де Ре. Но первый был далеко, да и ту историю Арно сам предпочитал не вспоминать, имея рыльце в пушку — в конце концов, он ведь тоже тогда, в Гранаде, супруге изменял, причем ни с кем-нибудь, а с сестрой калифа, принцессой Зобейдой. Что же касалось Жиля де Ре, то барон, можно сказать, что взял Катрин — а точнее говоря, цыганку Чалэ, под личиной которой графиня явилась в замок Амбуаз — силой. А значит, спроса с нее в этой ситуации, захоти кто допытаться, было уже меньше. Тогда как сейчас…              — Начальник, дык чаво нам делать-то? Мож мы тут присядем, к огоньку поближе, а то замерзли как цуцики…              «Как цуцики» словечко звучало не по бургундски, а скорее по… по-южному, по-овернски. Да и голос, произнесший эту фразу, показался мадам де Монсальви знакомым.              Приподняв одеяло на чуть-чуть, на щелочку, молодая женщина рискнула кинуть на говорившего взгляд.              И точно, память ее не подвела: это оказался он, Хромой! Бандит, которому она недавно спасла жизнь. И который, вместо того, чтобы отправиться обратно в родные края, опять взялся за старое. Сегодня с Дворянчиком, похищают короля Анжуйского. А завтра, глядишь, снова прибьется к капитану Грому — то бишь к Арно — воевать против бургундцев и англичан. И тогда Арно узнает, что подозрения в супружеской неверности Катрин были вполне себе обоснованными, и…              Что будет дальше, мадам де Монсальви даже представлять себе не хотелось.              Поэтому мысли молодой женщины, побежали в другом направлении, в сторону короля Рене.              Так, Дворянчик забрал у нее костюм, чтобы… его человек одел его и явился в Новую башню… выдав себя за… Алена де Майе, кузена Жака де Руссе… под личиной которого мадам де Монсальви сама приходила в башню… А все потому, что Амандина…              Нет, про Амандину Катрин думать совсем не хотелось, и молодая женщина заставила себя вернуться мыслями к другому. К тому, что выдал ей Робер де Саарбрюк в пылу страсти. Он ведь тогда что-то говорил, хоть она и не особо вслушивалась.              Зачем сеньору де Коммерси нужно было столько много людей? Ведь чтобы вывести пленника из камеры, достаточно было и пары человек. А потом? И тут Катрин вдруг вспомнилось, что незадолго до этого один из людей Дворянчика пытался Рене Анжуйского отравить! Поэтому выходило, что… что она, графиня де Монсальви, своими действиями поспособствовала тому сыну королевы Иоланды не просто сменит одну тюрьму на другую, а… отправится на тот свет! И все по причине ей, Катрин, длинного языка! И податливого на мужские ласки, на руки, язык, и прочие члена Робера де Коммерси тела! Ах, как она могла! Как же низко она пала!              — … что стоите, дурни? Делать больше нечего?              Робер же де Коммерси тем временем натянул на себя одежду и принялся энергично раздавать команды подчиненным:              — Приберитесь тут пока, чтоб никто не догадался, что мы тут были! Тех двоих проверьте, что сидят в яме… И как только наши вернутся — а это будет уже вот-вот — сваливаем! Ну что ты застрял, остолоп! Нечего пялиться, не твоя это баба. Извините, моя красавица, что вас разбудили столь бесцеремонным образом. Но жизнь солдата — она такая… Никогда не знаешь, что тебя ждет… в следующий момент… Но наши должны вот-вот вернуться и…              — А король Рене? Что ждет его? — не дав Дворянчику закончить, Катрин, неожиданно для себя, набросилась вдруг на него с вопросами. — Ваши люди привезут его с собой, или… По дороге кто-то снова угостит его отравленным вином?              — Как вы проницательны, прекрасная Катрин! Действительно, сначала мои преданные слуги вырвут… уже наверняка вырвали короля из темницы, но вот потом… Нет, это будет не вино… Кстати, о вине…              С этими словами сеньор де Коммерси поднял с пола бурдюк, отхлебнул глоток, и предложил чашку Катрин:              — Не желаете? Ну как хотите. Так о чем это я? Так вот, зацените изящество моего плана: сначала мы, верные подданные короля Карла, седьмого по счету, рискуя своей жизнью, освободили его деверя из плена герцога Филиппа! Вывели из города дорогой, по которой вы сюда пришли. Но по пути нам встретился отряд бургундцев, завязалась схватка, и вот… нечаянный удар отправил Анжуйца к праотцам!              — Но для чего? Зачем вам это нужно?! Неужели вам недостаточно было того, что Рене томится в заточении у Филиппа? По причине чего не мог больше мешать вам в Лотарингии. Вы ведь сами были в заточении у него, но сбежали — ну и наслаждайтесь вашей свободе! У вас ведь наверняка есть семья, дети? Ну так вернитесь к ним и живите… как все, нормальной жизнью.              Проведя последние годы вне Бургундии, мадам де Монсальви уже не так хорошо ориентировалась в местных интригах, но ей помнилось, что Саарбрюк и Рене д’Анжу конфликтовали из-за земель, которые последний получил в качестве приданого жены. Однако следующая фраза собеседника тут же дала Катрин понять, что она не так уже хорошо ориентировалась в происходящем.              — Семья, говоришь? Дети?! Да как у тебя, сука, вообще язык повернулся такое сказать?! Дети… мой сын! Только ради него я это и делаю! Да, мне удалось сбежать, но сын… мой первенец, Жан… Он так и остался там… Его держали отдельно от меня, поэтому… мне не удалось… А ведь он еще совсем маленький, ему нет и семи! А вы… у вас ведь, насколько я помню, тоже есть дети, сын?              — Да, Мишель, — машинально ответила Катрин. — Ему будет пять, зимой… И еще девочка, Изабель, она младше.              — Вот, значит вы, как мать, должны меня понять. Такой маленький ребенок, пусть и мальчик, не должен сидеть в заточении, один! — Дворянчик снова перешел на крик. — А эта сволочь Рене, узнав о том, что мне удалось сбежать, а Жану нет, приказал мне передать, что свободу мой наследник получит только через его труп! И раз так, то он его, можно сказать, получит…              «Вот значит как — сын, в заточении…» Таких подробностей Катрин не знала, и ее материнское сердце, представив себе, что какой-нибудь бандит из Овернский, Вилла-Андрадо или Апшье, похитил бы Мишеля, или Изабель, тут же преисполнилось сочувствию к Роберу де Саарбрюк.              Однако при все при этом убивать короля Рене все же казалось мадам де Монсальви слишком резкой мерой, и Катрин попыталась урезонить собеседника:              — Ну хорошо, вы захватите, захватили его, так зачем же убивать? Предложите обмен. Свободу короля Анжуйского на вольность вашего сына. И все будут довольны.              — Ну уж нет! — начал энергично возражать сеньор де Коммерси. — Слову этого подлеца Рене я больше не верю! Да и вообще, не знаю даже, жив ли там еще мой Жан. Поэтому… кровь за кровь!              — Но тогда… если уж вам так хочется, то… убейте его… — отчаявшись, Катрин попыталась спасти, что еще было можно. — Но зачем же подстраивать, будто бы Рене д’Анжу убили, отбивая от вас, бургундцы? Между Францией ведь и Бургундией только-только подписан мир, долголетнее кровопролитие закончилось, есть шансы на нормальную жизнь, на совместную борьбу с англичанами, а вы…              — Вот что я вам скажу, мадам: война это не женское дело! Не суйте туда свой нос. Одевайтесь лучше, да поскорее, наши вот-вот вернутся.              «Одеваться?» Катрин обвела помещение глазами, но нашла только разорванную пополам рубашку. Что ж, выходило на то, что покинуть Мельницу-пепелище ей придется, завернувшись в одеяло.              — Посмотрите там дальше, в углу, — собеседник словно прочитал мысли молодой женщины. — Герхард где-то там свое бросил.              «Что, взять одеяние одного из бандитов?» идея не нашла отклика у Катрин. Вместо этого мадам де Монсальви начала лихорадочно обдумывать, как можно было бы предотвратить потенциальную войну между Бургундией и Францией.              — Знаете что, Робер? Если вы убьете короля Рене, — заявила Катрин, — то вам все равно будет не уйти от возмездия! То я всем расскажу, что это были не люди герцога Филиппа, а ваши, вот что!              — Расскажете, моя красавица? Ха-ха! — такая угроза Дворянчика только рассмешила. — Ну тогда вам придется и рассказать, что это вы мне помогли Анжуйского освободить. Кузен Ален де Майе, зеленый костюм… Что подсказывает мне, что, узнав такое, ваш драгоценный герцог вас за это по головке не погладит. Этому вашему Руссе, конечно, сильно достанется от герцога, но он, думается мне, вас не выдаст. Придумает какую-нить шлюшку, Амандинину подружку, что охмурила его, и поэтому он выдавал ее за «кузена»…              Ох, мысль о том, что она и сама замазана в интриге по самые уши, резко охладила запал Катрин. Да, при таком раскладе получалось, что ей имело смысл или повинится перед Филиппом, или… залечь где-нибудь на дно, и надеяться, что Жак де Руссе сумеет отмазать ее, а гнев правителя Бургундии со временем утихнет.              Собеседник же продолжал гнуть свое и дальше:              — Так что на вашем месте я бы держал язык за зубами… А еще лучше бы поджал хвост и убрался подобру-поздорову в свое Монсальви. Парнишек ваших я вам щас верну, даже коней могу дать… Чтобы вы, не теряя времени, пустились в путь.              Ах, Монсальви! Да, залечь там «на дно» было бы самой лучшей стратегией, но… От упоминание родины мужа на душе у жены Арно стало еще мрачнее. Она ведь в эту ночь предала не только Рене, но и Арно тоже…              И в тот момент до Катрин дошло, что Монсальви, ее земли, дом, все дорогие ее сердцу люди оказались теперь потерянным раем, двери которого уже никогда перед ней не откроются. А у ангела, преграждающего ей путь туда огненной шпагой, было бесстрастное лицо ее супруга.              «Боже, что же, что же мне делать?!» Огонь, то самый огонь этой ночи, казавшийся благодатным, на самом деле, как оказалось, сжег все вокруг Катрин, оставляя молодую женщину прямо-таки на пепелище. Пепелище сгоревших замков, надежд, жизней… Причем этот огонь, можно сказать, зажгла она сама. Ну, или, как минимум, тут не обошлось без ее участия.              Катрин лихорадочно обводила глазами помещение, освещенное светом оставленного факела, но никак не могла найти то, на чем хотелось бы остановить взгляд.              Камин, табурет, бурдюк. Глиняная кружка. Матрас. Одеяло, что укрывало наготу ее, ее предательского тела. Занавесь, которую разбойники не стали задергивать. Стена, факел в ней. Груда тряпья в углу — видимо, одеяние, что скинул, облачаясь в ее зеленый костюм, Герхард. Из бандитов не было никого: похоже, что вышли все наружу.              Наконец, глаза Катрин вернулись к предмету, что все время был перед глазами, но что ее внимание тщательно старалось избегать. Стол, замазанный чем-то темным, на котором неподвижно лежала обнаженная женщина, чьи черные волосы спадали аж до самого пола.              Амандина Ля Верн, которую Дворянчик вчера в порыве злости отдал на растерзание своим людям. Взятая много раз силой и не пережившая, судя по всему, этого насилия.              Ах, как же Катрин вчера, всего полдня тому назад, отчаянно боялась, что это ее саму ожидает подобная судьба! Как же хотела всеми силами этого избежать! И вот, пожалуйста, избежала. На свою голову.              И хоть тогда жене Арно казалось, что хуже участи той, что встретила Амандину, быть не может, теперь Катрин знала, что может. Позор. Позор измены. И предательства. «Девицу» Ля Верн хотя бы взяли силой, тогда как она, графиня де Монсальви, отдавалась сама.              — Ах, лучше б это была я! — будучи не в силах удержаться, молодая женщина вскрикнула. — Лучше б взяли меня, и сейчас была бы мертвой. Но умерла бы с честью!              — Ну что вы, моя красавица, не паникуйте! — Дворянчик же воспринял слова Катрин по своему. — Никто вас в руки правосудия не отдаст. Поедете вы в свое Монсальви, и ваш Арно туда вернется. Повоюете еще немного, с очередной Жанной, и утихомирится. Ему ведь уже сколько лет, под сорок? Старый уже стал, соколик, навоевался. Жаловался мне, помню, что раны старые болят. Да и новых прибавилось. Двадцать лет на войне — это вам не шутки…              — Не могу я в Монсальви, меня не пустят, не простит… — Катрин начала плакать.              — Да бросьте вы, прекрасная Катрин, ничего вам не будет… Ваш муженек поразвлекался на войне, вы поразвлекались, как сумели… Время сейчас такое, ничего не поделаешь… Забудется все помале…              — Эй, начальник! Ты все тут, с бабой? — тут предводителя разбойников прервал окрик одного из его людей, заглянувшего в погреб.              — Чего тебе? Наши, едут?              — Нет, там эти, в яме… зашевелились.              — Этих не трогайте пока. Как только я дам команду, стукните легонько еще. И только потом развязать.              — А эта? — не унимался мордоворот. — Не всем ведь досталось.              — Цыть! А ну проваливай отсюда. Не про вашу честь!              — … честь! Нет, нет! — услышав волновавшее ее слово, Катрин снова зарыдала.              — Да не плачьте вы так, дурочка! Неужели вы до сих пор не поняли, что вас я этим мордам не отдал бы ни за что на свете? Такой лакомый кусочек, такую курочку… Ммм… А может быть, это вы сожалеете, что вам приходится расстаться со мной, а? — осененный радостной мыслью, Робер де Коммерси взял Катрин за подбородок и заглянул ей в лицо. — Ну так это можно поправить, легко. Оставьте вы этого вашего Арно, поедемте со мной, в Лотарингию? Я буду любить вас, а вы будете любить меня! Кто этой ночью признавался, что лучше меня у вас никого не было? Ну так мы можем повторить, и не один раз!              И сеньор де Коммерси, растянув губы в похотливой улыбке, многозначительно подмигнул собеседнице.              И это напоминание о ее позоре, о предательстве ее тела, оказалось той последней каплей, что Катрин уже сдержать не смогла. Одно было дело — предаваться страсти, и в порыве выдавать разные постыдные вещи, и совсем другое — на трезвую голову признаваться человеку, которого ты по жизни ненавидишь, презираешь, что самую лучшую ночь любви тебе подарил именно он!              — Нет! — Катрин прямо-таки выплюнула это слово Дворянчику в лицо. — Я вас не люблю, и не желаю! Вы самый худший изо всех, с кем мне когда-либо доводилось делить постель!              — Вот как? — в голосе Саарбрюка зазвучало удивление. — А ночью вы «пели» совсем по другому… Но у нас еще есть время, так что, давайте, я еще успею вам доказать вашу неправоту!              И Робер де Коммерси сдернул с плеч Катрин одеяло.              — Вы ничтожество! Мелкий трусливый негодяй, который не рискнул даже пойти на дело со своими людьми! — мадам де Монсальви было уже не остановится.              — Вы забываетесь, мадам! — в голове Дворянчика заслышался металл. — Вы все еще в моей власти, и я… могу сделать с вами все, что только пожелаю! Могу убить, могу отдать…              — Ну и сделайте! Убейте, отдайте, сотворите со мной то, что вы сделали с несчастной Амандиной — покажите, насколько ничтожно ваше слово!              И, чтоб отрезать Роберу де Коммерси путь к отступлению, Катрин схватила с табурета кружку с вином и плеснула ее содержимое бандиту в лицо.              — Ну это уж ты, стерва, слишком… — прошипел, стирая рукавом с лица капли, Дворянчик. — Ты за это заплатишь… Я тебе покажу, я тебя отдам…              И грубо схватив Катрин по руку, поволок ее по направлению к столу. Сопровождая это все криками:              — Эй вы там, на стреме! Кто хотел бабу?              — Мы! Мы! — раздался нестройный хор голосов, за которым последовал топот ног.              И тут же зверские рожи наклонились над тело мадам де Монсальви, куча рук принялась щипать и мять ее. Казалось, что Катрин попала в самый центре ада, окруженная похотливыми разбойниками, дерущихся за право дотронуться до нее первым.              Однако сама Катрин ощущала при всем этом странную пустоту, отрешенность. Словно ее душа вылетела из тела и наблюдала за всем происходящим из-под потолка, со стороны.              Вот ее уложили на стол, развели в стороны ноги, привязали. Потом привязали руки.              Дворянчик сделал жесть начинать, и косматый человек, уперевшись руками о нежную грудь Катрин, рывком вошел в нее. Это вызвал у несчастной жертвы стон, однако и его последняя услышала как не свой голос, как будто это не ее распяли на этом столу и насилуют, по очереди… Косматый, Кривой, Беззубый… В какой-то момент Катрин потеряла им счет. А потом перестала видеть их. И себя, и погреб.              Взор молодой женщины словно заволокло пеленой, изжелта-красной, как огонь. Как будто бы ее тело возложили на костер. И чем дольше этот огонь горел, тем дальше Катрин уносилась от этого места, от погреба, от пепелища. А пепел, в который превращалась она, разносился ветром, по всему свету. И чем дальше улетали частички его друг от друга, тем меньше становилась Катрин. И легче становилось ей.              

* * *

                   Короля Рене, как выяснилось позже, судьба миловала в ту ночь. Люди Жака де Руссе не сплоховали, и хоть лже-кузену удалось проникнуть в Новую Башню, вместе с ним ее покинул отнюдь не король.              Более того, к месту встречи с бандитами эта парочка привела за собой «хвост», благодаря чему исход боя между бургундцами и лже-бургундцами был предрешен. Ну а когда кто-то из разбойников от страха сболтнул, где была их «малина», и что главарь остальные все еще пребывали там, капитан де Руссе и ко, отправились, сами того не зная, на выручку к Катрин и ее друзьям.              Бандиты были так увлечены надругательствами над графиней де Монсальви, что дали застать себя врасплох. И их повязали всех, вместе с предводителем шайки. Капитан же де Руссе кроме бесчувственной и обнаженной женщины, обнаружил неподалеку от погреба, в яме, еще и пару связанных молодых людей, слуг графини.              Таким образом, еще до того, как жена Арно очнулась и обрела дар речи, в голове у Жака де Руссе сложилась несколько отличная от истины картина происшедшего. Он верно догадался, что пажей Катрин украли ради одежды, и что, не получив желаемого от них, юношей использовали у качестве приманки для их госпожи. Здесь дело удалось, зеленый костюм был отнят. Ну а его обладательница, оказавшись практически обнаженной в логове бандитов, не сумела избежать печальной, но типичной участи женщин в таких обстоятельствах. Рассказы Готье и Беранже, которые всю ночь слышали женские крики из погреба, только подтвердили капитана в его догадках.              Конечно, было еще тело Амандины, но… судьба преступницы, да еще сбежавшей от правосудия, была вещью, что заботила дижонских стражей порядка в куда меньшей степени. Может, она упилась вино? Или померла, от горя, что ее любовника отправили в мир иной. Ну а что была обнаженной — так она ж шлюхой была, из борделя. Кто их, шлюх, знает? Может, захотелось напоследок поразвлечься с кем-нибудь.              В общем, тело девицы Ля Верн сожгли там же, еще в ту ночь, вместе с той самой Мельницей-пепелищем. Так что, вполне возможно, что огонь Катрин тогда и не привиделся, что когда освобожденные Беранже и Готье приводили ее в чувство, она и правда ненадолго очнулась, и заметила пламя.              По настоящему же мадам де Монсальви пришла в себя только следующим днем, в доме Симоны де Морель-Совгрен, куда ее принесли. От перенесенных испытаний у Катрин был сильный жар, так что первое время она не особо могла говорить, лишь слушать. Выслушала версию событий, которую предоставили ей друзья, и молча согласилась с ней. «Да, так все и было. Притащили, раздели, подвергли насилию.» Амандина была мертва, кое-кто из бандитов, кто находился тогда ночью в погребе — тоже. Дворянчик, Хромой и ко были в тюрьме. Нищий, что опознал зеленый костюм Катрин, так вообще ничего не успел увидеть.              Что же касалось того, откуда бандиты узнали имя «кузена», под которым капитан де Руссе приводил графиню де Монсальви в Новую Башню, то если сам капитан об этом и догадался, то предпочел помалкивать. Ведь иначе это, как никак, бросило бы тень и на его репутацию.              Поэтому тайна мадам де Монсальви, секрет того, что же на самом деле произошло на мельнице-пепелище, пока что был надежно укрыт. А раз укрыт, то лучше, как говорится, не будить лихо, пока оно тихо.              Поэтому даже верной своей Саре Катрин не рискнула рассказать, как все было на самом деле. Пусть и она считает, что просто Дворянчик и его банда надругались над ее козочкой. Ведь и это тоже действительно имело место.