Это Не значит что Не хочу

В «Райских сумерках» музыка всегда была слишком громкой, а неоновые огни — слишком навязчивыми, но Эндрю привык фильтровать этот шум. Однако сейчас, когда Нил сидел так близко, что тепло его тела пробивалось даже сквозь слои одежды, фильтры давали сбой. Эндрю смотрел на него, и внутри ворочалось что-то холодное и острое. — Я ненавижу тебя, — произнес Эндрю, и его голос был ровным, как лезвие ножа. — Ненавижу до боли. Нил не отвел взгляд. Он никогда не отводил. В его глазах не было страха — только это невыносимое, спокойное ожидание, которое бесило Эндрю больше всего на свете. — Но это не значит, что я не хочу тебе отсосать, — добавил Эндрю. Слова повисли между ними, тяжелые и необратимые. Эндрю зафиксировал легкое изменение в дыхании Нила, но сам внутренне замер, глядя в этот пустой стакан в своих руках. «Когда это началось?» — вопрос возник в голове вопреки его воле. Эндрю всегда контролировал свои границы. Его мир был выстроен из «да» и «нет», из четких линий, которые никто не смел пересекать. Но Абрам... Нил... этот ходячий забинтованный повод для неприятностей просочился сквозь трещины в броне так незаметно, что Эндрю пропустил момент удара. Был ли это тот раз в Колумбии? Или когда он отдал Нилу ключи? Или, может быть, еще раньше, когда этот идиот впервые решил, что он может быть «настоящим» рядом с Эндрю? Эндрю почувствовал, как пальцы крепче сжали стакан. Контроль. Это слово всегда было его якорем, но сейчас цепь натянулась до предела. Сексуальное влечение к Нилу не было чем-то мягким или приятным; оно ощущалось как инвазия. Оно не поддавалось логике. Это было желание обладать кем-то, кто по всем правилам должен был вызывать только раздражение. «Когда всё вышло из-под контроля?» Наверное, в тот момент, когда Эндрю перестал видеть в нем просто «проблему» и начал видеть человека, который не просит спасения, но остается рядом. Нил Джостен стал переменной, которую невозможно было вычеркнуть из уравнения. И то, что сейчас Эндрю был готов опуститься на колени перед этим беглым кроликом, было высшей точкой его поражения. Он снова посмотрел на Нила. Тот всё еще молчал, и в этом молчании Эндрю видел признание. — Да или нет? — выплюнул он, возвращая себе привычное оружие. Потому что, даже если контроль потерян, у него всё еще была его правда. И эта правда пахла сигаретным дымом и дешевым одеколоном Нила. Нил не шелохнулся. Он замер, зажатый между грохочущей музыкой клуба и ледяным, режущим признанием Эндрю. Слова «отсосать» и «ненавижу» ударили в него одновременно, но Нил, привыкший к боли и угрозам, лишь глубже вдохнул пропитанный спиртным воздух. Он смотрел на Эндрю. На его неподвижное лицо, на скулы, которые казались высеченными из камня под неоновым светом. Эндрю не лгал — он никогда не лгал. И в этом «ненавижу» Нил слышал не отвращение, а признание поражения. Эндрю ненавидел то, как Нил занимал место в его мыслях, как он разрушал выстроенные годами барьеры. Нил сглотнул. Его собственное тело отозвалось на это предложение глухим, тяжелым ритмом внизу живота, но он не позволил этому отразиться на лице. Между ними всегда было слишком много шума, поэтому сейчас Нил выбрал тишину. — Почему? — спросил Нил. Это было всего одно слово. Простое, почти бесцветное. Он не спрашивал «почему ты меня ненавидишь» или «почему ты этого хочешь». Он спрашивал о самой сути: почему именно он? Почему Эндрю, который не позволял к себе прикасаться, который презирал слабость и нужду, готов был переступить через свою ненависть ради него? Нил читал между строк. Он видел, как пальцы Эндрю побелели, сжимая стакан. Это «почему» было приглашением сбросить маски, хотя оба знали, что масок на них сейчас нет — только обнаженные нервы. Нил не ждал длинного объяснения. Ему не нужны были признания в любви, которые в их мире ничего не стоили. Ему нужно было понять, осознает ли Эндрю, что пути назад уже не будет. Что, если они сделают этот шаг здесь, в «Райских сумерках», Нил больше не будет просто «побочным эффектом» его сделки с Кевином. Нил слегка наклонил голову, ловя взгляд Эндрю, и повторил, едва слышно сквозь басы: — Почему, Эндрю? Он ждал ответа, который не обязательно должен был быть облечен в слова. Ему достаточно было того, как Эндрю посмотрит на него в следующую секунду. Эндрю смотрел на него — долго, не мигая, словно пытался выжечь это «Почему?» прямо с губ Нила. В этом взгляде не было нежности, только холодная ярость человека, который обнаружил, что в его идеально укрепленной крепости завелся термитный грибок. — Ты — ходячая катастрофа, Джостен, — выплюнул Эндрю, и его голос едва перекрывал гул басов. — Ты лжец, ты мученик и ты не стоишь того дерьма, в которое втравливаешь всех вокруг. Он поставил пустой стакан на липкую поверхность стола с глухим стуком. — Ты спрашиваешь «почему», будто в этом есть смысл. Его нет. Есть только то, что я не могу вышвырнуть тебя из своей головы, как бы сильно ни старался. И я ненавижу тебя за это больше всего на свете. Эндрю подался вперед. Расстояние между ними сократилось до критического, до того предела, где тишина становится громче музыки. Нил чувствовал запах сигарет и горького шоколада, исходящий от Эндрю. — Это не выбор, Абрам. Это констатация факта. Ты — это 160 сантиметров проблем, которые я почему-то решил оставить себе. Эндрю замолчал, изучая шрамы на лице Нила, словно карту, которую он уже выучил наизусть, но всё еще отказывался признавать своей. Его рука дернулась, но он не коснулся Нила. Вместо этого он просто зафиксировал его взгляд своим — тяжелым, обещающим либо спасение, либо полное уничтожение. — Хватит задавать идиотские вопросы, на которые ты и так знаешь ответ, — отрезал Эндрю. — Да или нет? Нил не колебался ни секунды. В его мире, полном лжи и бегов, это «да» было единственным, что имело вес. Это был не просто ответ на сексуальное предложение — это было согласие на всё, что Эндрю был готов (или не готов) ему дать. — Да, — выдохнул Нил. Эндрю резко встал, не дожидаясь продолжения. Он не взял Нила за руку и не оглянулся. Он просто развернулся и направился к выходу из вип-зоны, прокладывая путь сквозь толпу с той же беспощадной уверенностью, с какой он делал всё остальное. Нил последовал за ним. Он знал, что впереди их ждет темнота коридоров, липкая жара машины и честность, от которой у обоих перехватывало дыхание. Ночной воздух Колумбии ворвался в салон, когда Эндрю рванул с парковки. Машина двигалась на грани фола, но внутри было тише, чем в эпицентре шторма. Нил смотрел в окно на мелькающие огни, чувствуя, как адреналин от пребывания в «Райских сумерках» медленно сменяется тяжелым, вязким ожиданием. Эндрю вел машину одной рукой, вторая покоилась на рычаге переключения передач — опасно близко к колену Нила, но не касаясь его. — Ты слишком много думаешь, Джостен, — голос Эндрю разрезал тишину, как скальпель. — Я слышу, как шестеренки в твоей пустой голове скрипят от натуги. Нил повернулся к нему. В полумраке салона лицо Эндрю казалось застывшей маской, но в уголках глаз затаилось то самое напряжение, которое Нил научился распознавать. — Я просто пытаюсь понять, — негромко ответил Нил. Его кожа была чистой, если не считать пары старых отметин; те страшные шрамы, что оставят на нем отец и Лола, были еще впереди, в невидимом будущем Балтимора. Сейчас он был просто беглецом, который нашел странное пристанище в тени человека, обещавшего его защитить. — Понять что? — Эндрю даже не повернул головы, но Нил чувствовал его предельное внимание. — Мою ненависть? Она никуда не делась. Она растет с каждым разом, когда ты открываешь рот. — Нет, — Нил качнул головой. — Я пытаюсь понять, когда ты перестал считать меня просто разменной монетой в сделке с Кевином. Потому что то, что ты сказал в клубе... это не про Кевина. Машина резко вильнула, когда Эндрю перестроился, обгоняя случайного попутчика. Его пальцы на руле сжались так, что кожа на костяшках натянулась. — Ты — ничто, — отчеканил Эндрю. — Ты — проблема, которую я подцепил, как занозу. И теперь мне приходится с ней возиться, чтобы не началось заражение. «Ложь», — подумал Нил, но не произнес это вслух. Между ними всегда было негласное правило: Эндрю может говорить что угодно, пока его действия говорят об обратном. И то, что они сейчас ехали в дом, где не будет лишних глаз, было самым громким признанием из всех возможных. — Если я заноза, почему ты не вытащишь её? — спросил Нил, глядя прямо на профиль Эндрю. Эндрю затормозил на светофоре так резко, что Нила качнуло вперед. Эндрю наконец повернулся к нему. Его глаза были темными, почти черными в этом освещении. — Потому что я не хочу, чтобы рана затянулась, — произнес он почти шепотом, и в этом было столько честности, что у Нила перехватило дыхание. — Я ненавижу тебя, Нил Джостен. И я хочу тебя. Смирись с этим и заткнись. Нил кивнул, принимая эти правила. Он знал, что это не любовь в обычном понимании — это была их личная форма одержимости, ломаная и острая. — Хорошо, — просто сказал Нил. Эндрю снова нажал на газ. До дома оставалось несколько миль, и тишина в машине больше не была тяжелой. Она была электрической. Дом в Колумбии встретил их удушливой тишиной. Эндрю не стал зажигать свет в гостиной, лишь бросил ключи на столик — резкий металлический звук эхом отскочил от пустых стен. В темноте всё казалось еще более острым: запах старой пыли, остывающего мотора за окном и невидимое электричество, которое искрило между ними. Нил стоял у двери, не спеша проходить вглубь. Он ждал. Он всегда ждал, когда дело касалось Эндрю, позволяя тому самому очерчивать границы дозволенного. Эндрю обернулся. Его фигура была едва различимым темным силуэтом, но Нил чувствовал его взгляд — тяжелый, оценивающий, почти враждебный. — Поднимайся, — бросил Эндрю. Это не было приглашением. Это был приказ. В спальне на втором этаже свет от уличного фонаря падал на пол неровным прямоугольником. Эндрю не медлил. Как только дверь закрылась, он сократил расстояние между ними одним резким движением, вминая Нила в стену. Его пальцы, жесткие и холодные, сомкнулись на челюсти Нила, заставляя того задрать голову. — Да или нет? — вопрос прозвучал как вызов. В голосе Эндрю не было ни капли той мягкости, которую люди обычно ищут в такие моменты. — Да, — ответил Нил, и его голос был твердым. Эндрю не был нежным. Он заглотил его целиком, без остатка, словно пытался вытравить саму мысль о том, что Нил может принадлежать кому-то другому или самому себе. Его поцелуи были сродни нападению — зубы сталкивались с зубами, вкус сигарет и горечи заполнял всё пространство. Это была борьба, в которой Эндрю побеждал, а Нил охотно сдавал позиции, потому что только в этой грубости он чувствовал себя в безопасности. Они не были созданы для нежности. Нежность была для тех, кто не знал, что такое предательство и шрамы. Здесь, в этой комнате, была только правда — голая, злая и честная. Эндрю толкал его, направляя каждое движение с беспощадной точностью. Его руки не ласкали, они забирали своё. Он впивался пальцами в плечи Нила, оставляя невидимые клейма, и Нил принимал это, отвечая той же яростной хваткой. Это был их способ общения: без лишних слов, без лживых обещаний «навсегда». В какой-то момент Эндрю замер, прижавшись лбом к плечу Нила. Его дыхание было рваным, а сердце колотилось так сильно, что Нил чувствовал его ритм сквозь свою кожу. Это была та самая частичка доверия — позволить Нилу быть так близко, когда защита сорвана, когда контроль висит на волоске. Нил не пытался его обнять. Он знал, что это разрушит момент. Он просто стоял, позволяя Эндрю брать столько, сколько тому было нужно, оставаясь той неподвижной точкой, о которую Эндрю мог разбиться и собраться заново. — Ненавижу тебя, — прохрипел Эндрю в темноту комнаты. — Знаю, — отозвался Нил, глядя в потолок. Это было лучшее признание, на которое они могли рассчитывать.