перерождение

Монако, трасса Circuit de Monaco, квалификация — за два месяца до событий Запах озона, перегретой резины и собственного адреналина — вот коктейль, который Ника Соколова пила каждое утро, словно кофе. Ее болид — черно-золотой, с номером 7 и надписью «Sokolov Racing» на обтекателе — вжимался в асфальт на шипах подвески, когда она вылетала из туннеля. Солнце Средиземноморья резануло по визору шлема, но Ника даже не моргнула. Она была машиной. Частью этого монстра из углепластика и тысяча восьмисот лошадиных сил, запертых под кожухом. — Седьмая, темп хороший, — голос гоночного инженера, Жана-Пьера, трещал в наушниках. — До конца сессии семь минут. Твой круг — второй сектор лучше на две десятых. — Знаю, — отрывисто бросила Ника, пальцами чувствуя малейшее изменение сцепления. — Резина еще держит. Она шла четвертой в протоколе. Для двадцатидвухлетней девушки, которую год назад называли «вундеркиндом» и «будущим чемпионом», это было почти оскорбительно. Она должна быть первой. Всегда первой. Сзади напирал пилот «Феррари» — опытный гонщик, который явно хотел проехать быстрый круг на ее хвосте. Ника стиснула зубы. Если она пропустит его сейчас, то потеряет поток воздуха и время. А если не пропустит — рискует получить предупреждение от стюардов. — Пусть идет в жопу, — прошипела она и вдавила педаль газа в пол на выходе из шиканы. Болид рванул вперед, словно ее услышали. Она проходила повороты с той идеальной траекторией, которую выучила за годы тренировок на симуляторе. Руки сами вычерчивали дуги, ноги работали с точностью пианистки. Она чувствовала, как задницу начинает чуть сносить на выходе из последнего поворота перед стартовой прямой, но контролировала это дрифтом в миллиметрах от стены. — Седьмая, отлично! Твой лучший сектор! Ты поднялась на второе место! — голос Жана-Пьера дрогнул от волнения. Ника позволила себе улыбнуться под шлемом. Второе место — это не победа, но это трамплин. Завтра в гонке она дожмет этого итальянца из «Мерседеса». И она знала, как. Она выпрямила болид перед прямой, готовясь к скоростному отрезку, как вдруг что-то щелкнуло. Звук был глухим, металлическим, откуда-то из-за спины. Ника не сразу поняла, что это. Подвеска? Двигатель? Но болид уже отреагировал. Задняя ось дернулась, когда она нажала на тормоз перед шиканой «Пустыня». Машина вместо того, чтобы плавно замедлиться, юзом пошла прямо. — Нет, нет, нет, — забормотала Ника, отчаянно работая рулем. Она успела подумать: «Тормозная система. Кто, черт возьми, менял тормозные магистрали?» Потом мир перевернулся. Удар пришелся в левый бок, когда болид, не вписавшись в поворот, влетел в отбойник на скорости триста двенадцать километров в час. Нику рвануло вперед, ремни безопасности впились в плечи и таз, разрывая мышцы. Звук был такой, словно весь мир разом взорвался: металл терся об асфальт, углепластик ломался, как сухая кость. Болид перевернулся. Раз, два, три. Ника потеряла счет. В какой-то момент она перестала понимать, где верх, где низ. В ушах стоял звон, а перед глазами все плыло красным — то ли от крови, то ли от сигнала аварийной системы. — Седьмая! Седьмая, ответь! — отчаянно кричал в наушниках Жан-Пьер, но его голос звучал так, будто из глубокого колодца. Ника открыла рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался только хрип. Она висела вниз головой, пристегнутая к креслу, и смотрела на осколки кокпита. Левая нога застряла между педалью тормоза и деформированной панелью. Боль была острой, но какой-то далекой, словно не ее. Запахло дымом. — Седьмая, эвакуационная бригада уже на подходе. Не двигайся. Пожарные рядом. Ника попыталась отстегнуть ремни, но пальцы не слушались. Она слышала звук сирены, крики маршалов, топот ног. Потом чьи-то сильные руки схватили обломки кокпита, что-то заскрежетало, и ее наконец вытащили. Свет. Ослепительный свет солнца Монако, который теперь казался насмешкой. Ее положили на носилки, сняли шлем. Ветер трепал короткие пепельные волосы, прилипшие к потному лбу. — Ника, ты меня слышишь? — над ней склонился врач. — Ты в госпитале. С тобой все будет хорошо. Она хотела сказать, что ненавидит, когда ее называют «Никой», а не «Седьмой», но язык не поворачивался. Только сейчас, когда адреналин схлынул, боль накрыла ее с головой. Спина. Что-то с позвоночником. Она закричала. Не от боли даже — от ярости. Лос-Анджелес, особняк Соколовых — настоящее время Стеклянные двери патио смотрели на Тихий океан, но Ника не видела воды. Она смотрела на свою трость, прислоненную к креслу. Трость была из легкого титана, эргономичная, с логотипом спонсора — но это была трость. Символ того, что она теперь не гонщица. А инвалид. — Врачи говорят, что ты можешь вернуться в спорт через полгода, если будешь соблюдать режим, — голос отца, Ильи Соколова, был сухим, как перекаленная резина. Он сидел напротив, в идеально выглаженном костюме, и смотрел на нее с тем выражением, которое Ника ненавидела больше всего — с разочарованием. — Но я думаю, Ника, это знак. — Знак? — переспросила она хриплым голосом, не поворачивая головы. — Ты умная девочка. Гонки — это молодость. Но теперь у тебя есть шанс заняться чем-то серьезным. Семейный бизнес. Я хочу, чтобы ты вошла в совет директоров. Ника медленно повернулась. В свои сорок девять отец выглядел на сорок, спортивный, седина только на висках. Бывший гонщик, который бросил карьеру ради денег и теперь владел сетью автосалонов и логистических компаний. Он всегда считал, что его дочь должна пойти по его стопам — но только в бизнесе, не на трассе. — Ты хочешь, чтобы я продавала машины, вместо того чтобы на них гонять? — голос Ники прозвучал тихо, но в нем чувствовалась сталь. — Я хочу, чтобы ты была в безопасности, — отец подался вперед. — Эта авария... Мы могли тебя потерять. — Мы? — Ника усмехнулась, и этот звук был похож на скрежет металла. — Ты был на трибуне, папа. Ты видел, как я разбилась. И знаешь, что я увидела, когда открыла глаза в госпитале? Не тебя. Маму? Твою жену? — она кивнула в сторону второго этажа, откуда доносилась приглушенная музыка — мать, Светлана, предпочитала не спускаться во время «серьезных разговоров». — Она прислала цветы. С запиской: «Поправляйся, дорогая». Цветы, папа. Как будто у меня грипп. — Твоя мать переживает по-своему. — Она переживает, что ее идеальная дочь больше не может быть на подиуме. Потому что теперь я — калека с тростью, которая портит семейную репутацию. — Прекрати! — Илья ударил ладонью по стеклянному столу. — Никто не называл тебя калекой. — Никто, кроме меня самой, — огрызнулась Ника, вставая. Она взяла трость, но опиралась на нее скорее для равновесия, чем из необходимости. Врачи разрешили ей ходить без поддержки, но спина все еще ныла, когда она долго стояла. — Слушай, пап. Я ценю, что ты дал мне крышу над головой, пока я восстанавливаюсь. Но не указывай мне, как жить. — А что ты предлагаешь? Сидеть и ждать, пока позвонят из команды? Они уже нашли замену на этот сезон. — Я знаю, — Ника подошла к окну. Внизу, в гараже, стоял ее личный Audi R8 — подарок отца на двадцатилетие, который она почти не водила, предпочитая болиды. — Поэтому я хочу... Я хочу снова почувствовать скорость. — О чем ты? — Об уличных гонках, — сказала Ника, и в комнате повисла тишина. Илья смотрел на нее так, будто она предложила пойти торговать наркотиками. — Ты сошла с ума. — Я сошла с ума три месяца назад в Монако, когда моя тормозная система отказала на трехстах километрах в час, — Ника развернулась к нему, в глазах горел холодный огонь. — Я хочу вернуть себе контроль. Я хочу сесть за руль там, где нет правил, нет стюардов, нет дурацких контрактов. Просто я, машина и дорога. — Это опасно. — Гонки всегда опасны. Но ты же не запретил мне гоняться, когда я была подростком. Потому что это было «престижно». Формула-1 — это статус. А улица — это позор для семьи Соколовых, да? Илья поднялся, подошел к ней. Он был выше на полголовы, и его тень накрыла Нику. — Я запрещаю тебе даже думать об этом. Ты — не уличная гонщица. Ты — Соколова. У нас имя, репутация. Если ты вляпаешься в эту грязь, я... — Что? — Ника подняла подбородок. — Отречешься от меня? Отец промолчал. Но его молчание было громче любых слов. Ника медленно кивнула, взяла трость и, не оборачиваясь, направилась к выходу из гостиной. — Я уезжаю сегодня вечером, — бросила она через плечо. — Буду жить в своей квартире в центре. — Ника! — окликнул он, когда она уже взялась за дверную ручку. Она остановилась. — Если ты это сделаешь, — голос отца стал ледяным, — не жди, что я вытащу тебя из очередной аварии. Или из тюрьмы. Ты меня поняла? Ника усмехнулась, даже не поворачиваясь. — Я всегда сама себя вытаскивала, папа. Просто ты этого никогда не замечал. Дверь закрылась с тихим, но твердым щелчком. Лос-Анджелес, промышленный район, ночь Audi R8, черный, с матовым покрытием, бесшумно выкатился из подземного паркинга элитного жилого комплекса. Ника вела машину одной рукой, вторую положив на рычаг коробки передач. Спина ныла, но она заглушила боль таблеткой и упрямством. Навигатор показывал путь к заброшенному ангару в районе Вернон. О месте сбора ей рассказал старый знакомый по гоночной академии — механик по имени Марко, который теперь работал в тени. «Там настоящие гонки, Ника. Не для богатеньких деток. Если хочешь вспомнить, кто ты, приезжай». Она приехала. Сначала она услышала гул моторов за милю. Потом увидела свет — прожекторы, установленные на контейнерах, освещали импровизированную трассу: длинную прямую, несколько поворотов между складскими зданиями. В воздухе пахло бензином, жженой резиной и чем-то еще, более диким — свободой. Машин было много. «Доджи», «Ниссаны», «Субару», несколько «Мустангов». Ника припарковала свой R8 на окраине, выключила двигатель и вышла. Она оделась намеренно просто: черные широкие джинсы, кожаная куртка, кроссовки. Без трости. Только легкая хромота, которую она старалась скрыть. На нее сразу обратили внимание. Не столько из-за внешности (хотя длинные пепельные волосы и шрам над бровью делали ее заметной), сколько из-за машины. R8 на такой тусовке был как бриллиант в куче угля. — Эй, принцесса, ты не заблудилась? — окликнул ее парень в бейсболке, сидевший на капоте разбитой «Хонды». — Тут гонки, а не выставка. Ника даже не посмотрела в его сторону. Она шла к центру, где собиралась основная толпа. Там обсуждали ставки, проверяли двигатели, курили. Она чувствовала на себе взгляды, но держалась уверенно. Принципиальность и амбиции не позволяли ей опустить глаза. — Кто тут главный? — спросила она у первого более-менее серьезного типа, который стоял с планшетом и записывал участников. Тот поднял голову, окинул ее оценивающим взглядом и хмыкнул. — Сегодня главный — Дом. Но он не принимает новеньких без рекомендаций. — Дом? — переспросила Ника. — Торетто, — ответил тип и кивнул куда-то в сторону. — Вон он. Ника обернулась. Она ожидала увидеть что угодно, но не это. У огромного черного «Додж Чарджера» 1970 года, с открытым капотом, стоял мужчина. Его было видно издалека — широкие плечи, мощная шея, лысая голова. Он разговаривал с двумя механиками, но, словно почувствовав взгляд, медленно повернулся. Даже на расстоянии Ника ощутила его присутствие — тяжелое, давящее. Он смотрел на нее так, будто сканировал, оценивал, взвешивал. В темноте его глаза казались черными, но в свете прожекторов в них отражались оранжевые блики. Ника не отвела взгляда. Она выдержала паузу, а затем, несмотря на боль в спине, расправила плечи и направилась прямо к нему. Она слышала, как кто-то свистнул ей вслед, кто-то засмеялся. Но ей было плевать. Она подошла к нему вплотную. Он был выше. Намного. От него пахло потом, бензином и той самой опасностью, которую Ника искала. — Ты Доминик? — спросила она, глядя снизу вверх. Он медленно вытер ветошью руки, бросил тряпку в ящик с инструментами и только потом ответил. Голос низкий, с хрипотцой, как у человека, который привык, чтобы его слушали. — А ты кто такая? — Ника, — сказала она. — Хочу участвовать. Он усмехнулся. Не зло, но как-то снисходительно, и это задело ее больше, чем если бы он просто послал. — На чем? На папиной игрушке? — он кивнул в сторону R8. — А у тебя есть проблемы с моей машиной? — Ника сузила глаза. — А у тебя есть проблемы с моей машиной? — Ника сузила глаза. — Проблем нет, — Доминик взял бутылку воды, сделал глоток. — Просто на этих гонках не трасса для гонщиков выходного дня. Тут могут подрезать, ударить, выкинуть с трассы. Ты думаешь что готова? Ника почувствовала, как внутри вскипает злость. Этот огромный мужчина смотрел на неё как на капризного ребёнка, который пришёл поиграть в опасные игры. — Я знаю, что такое скорость, — сказала она тихо, с нажимом. — Я не боюсь ни грязи, ни контакта. Так что не надо учить меня, что такое риск, Торетто. Вокруг повисла тишина. Механики замерли, кто-то из толпы обернулся. Доминик поставил бутылку, медленно выпрямился во весь рост и сделал шаг к ней. Теперь они стояли так близко, что Ника чувствовала жар его тела. Он нависал над ней, и она, несмотря на всю свою принципиальность, почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок. Не от страха. От предвкушения. — Знаешь что, Ника? — сказал он, и его голос стал ещё ниже. — Мне нравится твоя наглость. Но наглость и умение — разные вещи. — Предлагаешь проверить? — спросила она, не отступая. Доминик смотрел на неё несколько секунд, потом уголок его губ дёрнулся в полуулыбке. — Хорошо. Один круг. Если проиграешь — убираешься отсюда и больше не появляешься. — А если выиграю? — спросила Ника. — Не выиграешь, — сказал он так уверенно, что у неё свело скулы от желания доказать обратное. — Если выиграю, — повторила она, — ты признаешь, что я не просто «девчонка с папиной игрушкой». Доминик молчал мгновение, потом протянул ей свою огромную руку. — По рукам. Ника вложила свою ладонь в его, и его пальцы сжались — сильно, но не больно. Просто фиксируя момент. От этого прикосновения по телу пробежала волна тепла, которую Ника тут же подавила. — Через десять минут, — сказал Доминик, отпуская её руку. — Не опоздай. Он уже отвернулся к своей машине, когда Ника бросила ему в спину: — Эй. У меня есть прозвище? Он обернулся, приподнял бровь. — Ты ведёшь себя так, будто хочешь сгореть дотла, — сказал он, глядя на неё. — Или уже сгорела. Так что... Феникс. Ника стояла ещё секунду, потом развернулась и пошла к своему R8. Внутри всё кипело. Она не знала, кто этот человек, но он уже успел задеть её за живое. И самое странное — ей это понравилось. Она села в машину, завела двигатель, руки легли на руль. Спина заныла, но Ника проигнорировала боль. — Ладно, Феникс, — прошептала она себе под нос, — покажи этому пещерному человеку, на что способна. Она вывела R8 на стартовую линию рядом с его «Доджем». Из его выхлопной трубы вырывался густой рык, от которого вибрировало в груди. Доминик сидел за рулём, не глядя на неё. Он был сосредоточен. Красотка в коротком топе вышла между машинами, подняла руки. Ника выжала сцепление, переключила передачу. Двигатель взревел. Девушка опустила руки.