the bend

Из студии Сонхва Хонджун вышел поздно. Часы в коридоре показывали начало девятого, когда он наконец закрыл за собой дверь и прислонился к стене, переводя дыхание. Вечер выдался странным. Они почти не работали — просто сидели на диване, пили чай и говорили. Обо всём и ни о чём. Сонхва рассказывал о своих первых коллекциях, о провалах и победах, о том, как трудно было пробиться в индустрии. Хонджун слушал, смотрел, как движутся его губы, как загораются глаза, когда он говорит о любимом деле, и чувствовал, что тонет. Тонет в этом голосе, в этом взгляде, в этой близости, которая с каждым днём становилась всё невыносимее. Хонджун уже собирался уйти, но задержался у двери, копошась в портфеле, в поисках наличных на проезд. Внезапно только что закрывшаяся дверь отворилась. Сонхва показался в проёме и негромко окликнул его. — Хонджун. Подожди... — он запнулся, что было на него совсем не похоже. Обычно он говорил уверенно, даже резко, а тут будто подбирал слова. — Хотел сказать. Мы уже два месяца работаем вместе. И каждый раз ты называешь меня на «вы». Хонджун моргнул, не понимая, к чему он клонит. — Ну... вы же старше. И вы мой наставник. Так положено. Сонхва сделал несколько шагов к Хонджуну. Остановился на расстоянии вытянутой руки. — Мне двадцать четыре. Тебе скоро восемнадцать. Разница не такая большая, чтобы ты чувствовал себя неловко. И потом... — он чуть наклонил голову, глядя Хонджуну в глаза. — Я хочу, чтобы тебе было комфортно. Так что, давай оставим формальности. Хонджун смотрел на него и не мог поверить. Этот человек — такой уверенный, такой взрослый — стоял перед ним и просил обращаться к нему проще. — То есть... — Хонджун сглотнул. — Можно просто Сонхва? — Нужно. И на «ты», пожалуйста, — Сонхва слегка кивнул головой. — Попробуй. Скажи что-нибудь. — Что сказать? — Ну например, «спокойной ночи, Сонхва». Хонджун открыл рот — и понял, что язык не поворачивается. Слишком непривычно. — Спокойной ночи, Сонхва, — выдавил он, и имя прозвучало как-то по-новом — теплее. Сонхва улыбнулся — той редкой улыбкой, которая появлялась у него только в такие моменты. — Молодец. Привыкай. До завтра. — До завтра, — отозвался Хонджун и развернулся, направляясь в сторону лифта. И теперь шёл по пустому коридору и мысленно повторял это имя снова и снова. Сонхва. Сонхва. Сонхва. Оно ощущалось иначе, чем «Господин Пак». Будто он получил разрешение прикоснуться к чему-то сокровенному. Он уже дошёл до лифта и нажал кнопку вызова, когда услышал голоса. Они доносились из-за поворота — из небольшой ниши у окна, где стояли мягкие кресла для сотрудников и пара кофейных автоматов. Хонджун сначала хотел просто пройти мимо, но любопытство пересилило совесть и заставило замедлиться. — Да не дергайся ты, я кому сказал! Голос Минги — нахальный, чуть хрипловатый, с вечными нотками смеха в интонациях — разносился по коридору так, будто он специально хотел, чтобы его слышали. Впрочем, Минги всегда так разговаривал: громко, развязно, будто весь мир — его личная сцена. — Я не дергаюсь! — возмущенно ответил второй голос, и Хонджун сразу узнал Юнхо. — Это ты меня дергаешь! — Я? Дергаю? — Минги изобразил оскорбленную невинность. — Я просто хочу посмотреть, что у тебя с рукой. — Ничего у меня с рукой! — А это что? Синяк? Откуда? — Да откуда, откуда... Коробкой вчера приложился, когда документы разбирал. Мелочь. — Мелочь? — Минги фыркнул так выразительно, что даже Хонджун со своего места понял — сейчас начнется. — У тебя рука синяя, а ты говоришь — мелочь. Ты вообще себя когда-нибудь жалел? — А зачем себя жалеть? — Затем, что ты у меня один такой! — выпалил он и вдруг замолчал. Хонджун даже боялся выдохнуть, чтобы случайно не помешать им. — Ч-Чего? — голос Юнхо дрогнул. — Того, — буркнул Минги, но теперь в его голосе не было привычной наглости. Только смущение и какая-то уязвимость, которую Хонджун даже представить не мог у этого вечно расслабленного, подкалывающего всех фотографа. Хонджун понимал, что подслушивать нехорошо. Понимал, что нужно просто уйти и оставить их наедине. Но ноги словно приросли к полу. Он осторожно, стараясь не шаркать подошвами по гладкому полу, приблизился к углу и выглянул. Из полумрака проступили две фигуры. Минги стоял, прижимая Юнхо к стене возле автомата: одной рукой упирался в стену рядом с его головой, второй осторожно держал за запястье, на котором виднелся внушительный, расползающийся по коже синяк. Юнхо смотрел на него снизу вверх, и вид у него был такой, будто он вот-вот либо убежит, либо провалится сквозь землю. Щеки его горели — даже в этом мягком свете было заметно, как краска заливает лицо, шею, даже кончики ушей. Взгляд метался где-то между полом и лицом Минги, упорно избегая встречаться с ним. — Больно? — спросил Минги тихо. — Уже нет, — так же тихо ответил Юнхо. — Врёшь. — Не вру. Минги покачал головой, вздохнул, но спорить не стал. Это бесполезно. — Ладно, но к этому синяку мы ещё вернёмся, — Минги вдруг стал серьезным. Он отпустил запястье Юнхо, потом поднял руку — медленно, осторожно, будто боялся спугнуть дикое животное. Поправил съехавший ворот его рубашки, расправил сбившуюся складку на плече. Движение вышло таким естественным, будто он делал это тысячу раз — и при этом таким трепетным. — Слушай, а чего ты от меня бегаешь последнюю неделю? — Не бегаю я, — Юнхо поджал губы, глядя в сторону. — Бегаешь. Я считал. — Минги растопырил пальцы, загибая их по одному. — В прошлый вторник ты свалил из столовой, как только я вошёл. В среду сказал, что у тебя срочные дела, и закрылся у себя. В пятницу ты вообще из агентства сбежал на полчаса раньше, хотя у тебя всегда куча работы. Сегодня вот тоже... — Минги, хватит! — Юнхо дёрнулся, попытался отойти, но Минги ловко перехватил его за локоть. — Не хватит. Я хочу знать, в чём дело. — Ни в чём. — Юнхо, — Минги наклонил голову, заглядывая ему в лицо. В этом движении было столько неожиданной нежности, что Хонджун, спрятавшийся за углом, почувствовал, как защипало в носу. — Я серьезно. Если я тебя достал — скажи. Я отстану. Не люблю, когда от меня шарахаются, сам понимаешь. Юнхо стоял неподвижно, только грудь вздымалась часто-часто, выдавая волнение. Смотрел куда-то в пол, но Хонджун видел, как дрожат его ресницы. — Ты не достал, — сказал Юнхо наконец. Очень тихо. Так тихо, что Хонджун едва расслышал. — А что тогда? — Ты... — Юнхо сглотнул. Его кадык дернулся, выдавая сильное волнение. — Ты просто... ты ко мне прикасаешься все время. Говоришь всякое. Смотришь так... А я не понимаю, что это значит. Минги моргнул. На его лице медленно проступило удивление — такое искреннее, что даже со стороны было видно, как он растерян. — Ты серьезно? — Чего — серьезно? — Ты правда не понимаешь? Юнхо насупился, глядя исподлобья. В этом взгляде было столько всего — и обида, и надежда, и страх, что его сейчас высмеют. — Что я должен понимать? Ты со всеми так. — Со всеми? — Минги даже поперхнулся. — Я? Со всеми? Да я кроме тебя вообще никого... Он осёкся. Отвернулся на секунду, провёл рукой по лицу — жест усталости, отчаяния, собирания с мыслями. Хонджун видел, как напряглись его плечи, как пальцы сжались в кулак и разжались. — Слушай, — сказал Минги, снова поворачиваясь к Юнхо. В голосе его не осталось ни следа привычной насмешливости. Только тишина и что-то очень похожее на страх. — Я сейчас скажу одну вещь. Только ты не смейся, ладно? — Не буду. Минги глубоко вдохнул, выдохнул. Посмотрел куда-то вверх, будто прося у небес терпения. Потом снова встретился взглядом с Юнхо. — Я к тебе прикасаюсь, потому что мне нравится к тебе прикасаться. Я с тобой разговариваю, потому что мне нравится с тобой разговаривать. Я на тебя смотрю... — он запнулся, снова провёл рукой по лицу. — Боже, какой же я идиот. Я на тебя смотрю, потому что ты красивый. Потому что ты мне нравишься. Очень нравишься. Потому что я уже полгода схожу с ума и не знаю, как тебе об этом сказать, чтобы ты не сбежал. В коридоре повисла тишина. Юнхо смотрел на Минги круглыми глазами, в которых плескалось что-то невероятное: удивление, надежда, счастье — всё вместе, смешиваясь и заставляя блестящие зрачки расширяться, затмевая радужку. — Правда? — спросил он шепотом. — Правда, — так же шепотом ответил Минги. — А почему сразу не сказал? — Боялся. — Ты? Боялся? — В голосе Юнхо мелькнуло что-то похожее на смешок — нервный, недоверчивый. — Ты, который никого и ничего не боишься? — Тебя боюсь, — просто ответил Минги. И в этой простоте было столько искренности, словно обычно дерзкого фотографа подменили. — Ты — исключение. Юнхо смотрел на него ещё долго. Очень долго. Минги стоял, не двигаясь, давая ему это время, позволяя рассмотреть, принять, поверить. А потом Юнхо шагнул вперёд. Сам. Без принуждения. Без уговоров. Шагнул вперед и ухватил Минги за края его дурацкого худи с принтом — вцепился в ткань так, будто от этого зависела его жизнь. Потянул на себя, приподнимаясь на носках. Поцелуй вышел быстрым и неловким. Они стукнулись носами, Юнхо дёрнулся, хотел отстраниться — видимо, испугался, что сделал что-то не так, — но Минги уже пришёл в себя. Его руки, только что безвольно висевшие вдоль тела, ожили — одна легла на талию Юнхо, притягивая ближе, вторая скользнула в волосы на затылке, фиксируя, не давая отстраниться. И поцелуй из неловкого стал другим — осознанным, настоящим и даже жадным. Хонджун зажмурился и вжался в стену, чувствуя, как краснеет лицо. А где-то глубоко внутри зарождалась она. Зависть. Он не должен был этого видеть. Это было слишком личное, слишком чужое. Но уйти не мог — ноги не слушались, а сердце колотилось где-то в горле, отбивая бешеный ритм. — Минги... Это... — выдохнул Юнхо, когда они наконец оторвались друг от друга. Голос его звучал так, будто он только что пробежал марафон — сипло, сбивчиво. — Ещё. — Что? — Ещё поцелуй. Юнхо, пожалуйста... — Дурак, — выдохнул Юнхо, но в голосе его было столько счастья, что это слово прозвучало как самое лучшее признание в любви. И он потянулся снова. Хонджун понял, что если не уйдёт сейчас, то останется здесь до утра — ноги просто откажутся двигаться от этой сцены, от этого тепла, разливающегося в воздухе. Он на цыпочках, стараясь не издавать ни единого звука, двинулся обратно по коридору — к лифту.