Нежность среди звёзд

Авантюрин

Мастер сделок / Казначей Её Величества

Он не родился в роскоши, но вырос среди её иллюзий. Его детство не знало ни настоящей нищеты, ни настоящего богатства. Оно было соткано из колебаний, из зыбкого баланса между удачей и провалом, где каждый день мог обернуться либо праздником, либо катастрофой. Дом, в котором он рос, никогда не был по-настоящему стабильным: то в нём звучал смех, звенели бокалы и велись оживлённые разговоры о выгодных вложениях, то в воздухе повисала тишина, тяжёлая, как долг, который невозможно отдать. Его семья жила не трудом, а шансом. Сделки, ставки, риски — это были не просто слова, а способ существования. Его учили считать не деньги, а возможности; не доверять словам, а искать в них скрытую цену; не бояться проигрыша, а уметь извлекать из него новую игру. И он учился. Учился жадно, внимательно, в каком-то роде даже прилежно. Но если его родители полагались на удачу, то он очень рано понял: удача — это лишь маска, за которой скрывается расчёт. И потому он начал считать. Сначала это было что-то мелочное, совсем незначимое: жесты, интонации, чужие слабости. Потом Авантюрин перешёл к просчёту рисков, среди которых значились вероятность и последствия тех самых рисков. Вероятности. К тому моменту, когда другие дети только начинали понимать цену денег, он уже знал цену доверия, чем с ухищрением пользовался и не испытывал мук совести. Он не был честным человеком, однако и лжецом его назвать было бы слишком просто. Парень никогда не обманывал напрямую. Он лишь создавал такие условия, при которых люди сами принимали решения выгодные ему. Его сделки были чисты на словах и безупречны на бумаге. И всё равно в его рукаве всегда был припрятан план отступления и выхода, если что-то пойдёт не так, как изначально планировалось. Таким образом, имя блондина стало звучать в нужных кругах не сразу, но достаточно рано, постепенно набирая величие и громкость. Зная дворец и его негласные правила, слухи и горячие новости расходились неимоверно быстро, поэтому и своеобразное внимание юноша получил за относительно короткий срок. О нём говорили, как о человеке, который умеет выигрывать там, где другие даже не понимают, что игра началась. И именно это привело его ко двору, где он смог предстать перед тобой, королевой страны. То было не любезным приглашением. Совершенно наоборот. Оное стало твоей волью, вызванной необходимостью. Казна королевства начала давать трещины задолго до того, как это стало очевидным. Ошибки прежних казначеев, неудачные вложения, слишком щедрые решения, принятые в угоду политике — всё это медленно, но неумолимо подтачивало основу. Проблема ещё не была катастрофой, однако уже требовала решения и скорейшего вмешательства, пока всё в самом деле с позором не рухнуло. Тем, кто смог оказать превосходную поддержку и идеальную помощь, стал мальчишка из весьма сомнительной семьи, наведя порядок удивительно быстро. Изначально тобой планировалось в роли посредника на один раз, приглашённого для урегулирования одного неудачного соглашения. Только вот даже ты не успела заметить, как легко благодаря ловкому уму и порой сомнительным махинациям Авантюрин перешагнул из статуса удобного помощника в статус советника, чьи расчёты оказались точнее, нежели ожидалось. И, наконец, как признал весь двор, юноша обратился в человека, без которого стало невозможно принимать финансовые решения вовсе. Можно сказать, что он не просто исправил ситуацию, а перестроил её. Мастер сделок — вот как прозвали его. С его помощью финансы перестали утекать невесть куда и быть запасным вариантом в случае с какими-либо соглашениями, где требовался аккуратный подкуп, отныне деньги стали самым настоящим оружием в твоих руках. Потери превратились в инвестиции, а риски уже не были страшны, ведь они не более, чем контролируемые переменные. Казна, некогда уязвимая, сейчас начала приносить не просто стабильность, а прибыль. Какие бы безобразные разговоры не гуляли в стенах замка, нынешний казначей не просил данную должность, но когда её предложили, то и не отказался. Потому что дворец стал для него тем, чем не мог стать ни один рынок, ни одна сделка, ни одна игра до этого. Парень принял вызов, посчитав происходящее самой сложной партией и одновременно самой интересной. При дворе он был идеален, как раз в той мере, в какой это было необходимо. Его манеры не тяжело назвать лёгкими, скорее непринуждёнными, его речь заметно мягкая, но с давно заученными вежливыми фразами, пока в глазах плясал огонёк хитреца и игрока. Блондин умел быть обаятельным, когда это приносило выгоду, а также равнодушным, когда ситуация того требовала. Он никогда не давал больше, чем нужно, ни разу не стараясь переработать или показать исключительную преданность. И, само собой, будучи заядлым обывателем в сплошных рисках, никогда не раскрывал всё, что знал. От этого сразу становилось ясно, что, конечно же, при подобном подходе, ему не доверяли. Однако, не глядя на сие, всё равно приходили за советом или просьбой о помощи. Потому что, очевидно, его сделки работали, а предложения всегда были слишком хороши, чтобы от них отказаться. Даже те, кто подозревал подвох, понимали: если они не согласятся — он найдёт того, кто согласится. Он играл со всеми, ибо умел делать это лучше всего. Порой могло показаться, будто в нём это с рождения, талант данный ещё в утробе матери. С советниками играл во влияние, с дворянами умудрялся вести партию в престиж, с врагами делал ставки на терпение. И всегда оставлял за собой преимущество. Однако. Рядом с тобой он впервые оказался в позиции, где привычные правила не работали и давали сбой. Королева не была ни наивной, ни предсказуемой, как и обязывает статус. Ты видела больше, чем показывала, и понимала больше, чем говорила. В твоём присутствии его незаменимая гибкость не исчезала, но становилась тоньше, осмотрительнее, словно он сам не до конца доверял собственным инстинктам. С тобой он никак не мог себя заставить начать ту же игру, в которую из раза в раз на протяжении всей жизни спутывался со всеми подряд. Авантюрин не проверял границы, не провоцировал ради интереса, что правда удивительно и обескураживающе. Попросту по самой глупой причине: здесь ставка выше, чем он привык. И дело было не во власти, не в высоком положении и даже не в азартном риске, с коим он идёт нога в ногу десятилетиями своей жизни. Правда в том, что впервые за годы существования он столкнулся с чем-то, что не поддавалось расчёту. Он не мог предсказать твои решения, соответственно не мог выстроить идеальную стратегию для игры с тобой, как и не мог гарантировать исход. Признаться, он из тех, кто первым делом попытался бы сбежать столь быстро, что едва ли кто-то бы понял, но и здесь парнишка оплошал, оставшись подле королевы. То нельзя назвать импульсивной вспышкой, искрой при первом взгляде друг на друга, совсем нет. Скорее, с его стороны сие похоже на постепенное, не сразу заметное смещение приоритетов. Авантюрин начал учитывать твоё мнение быстрее, чем успеет в голову пробраться лакомая мысль о потрясающей выгоде, которую можно ещё долго смаковать на языке. Временами, поражаясь самому себе, он принимал рискованные решения, не приносящие максимальной прибыли, зато обеспечивающие тебе комфорт. И в какой-то неизвестный и неожиданный момент снизошло озадачивающее осознание, что он то больше и не играет. По крайней мере, не с тобой. Он по-прежнему обаятельно улыбался, по-прежнему заключал сделки, рисковал, манипулировал, выстраивал сложные комбинации и выигрывал там, где, казалось, невозможно найти верный исход и лазейку, чтобы с триумфом урвать победу в очередных переговорах. Только вот всё оное перестало быть главным. Потому что в центре внимания казначея теперь была ты. Позже он лично себе признается, что то было для него самым опасным из всех возможных состояний. Потому что впервые в жизни он делал ставку, не имея возможности хотя бы предположить исход. Неизменно вечер опускался на дворец медленно и монотонно, словно не желая тревожить то хрупкое молчание, что устанавливалось между дневной суетой и ночным умиротворением. В кабинете королевы приглушённо горели лишь несколько свечей, очерчивающих сидящий за столом силуэт, скрывая некоторые его изгибы и опускающих на пространство атмосферу полудрёмы. Свет заманчивыми бликами ложился на стол, на бумаги, коими ты ежедневно занята, на руки и на безмятежное лицо, придавая ему некую неописуемую интимность. Авантюрин вошёл неспешно, предварительно постучавшись. Осанка ровная, даже идеальная, в глазах никогда не виднеется усталость, только лёгкое ехидство. — Вы ещё не отдыхаете, — произнёс он деликатно и вполголоса, с глухим стуком закрывая за собой изящную дверь. Это был не вопрос, но и ты не подняла взгляд сразу. — А вы, как я погляжу, не упускаете возможности убедиться в этом лично, — ты ответила спокойно, не отрывая собственное внимание от документа, изучающе пробегаясь по нему глазами. — Казначей обязан проверять всё? От блондина послышалась лишь усмешка. — Только то, что имеет ценность. Ты на мгновение задумалась, прежде чем, наконец, одарить юношу взором и дать ответ, немного небрежно игнорируя подобную несвойственную казначею искренность. Для королевы привычно считать, что она вправду в каком-то смысле нечто ценное для своего народа и тех, кто работает рядом, под твоим надзором. — Постоянно начинаете с загадок или неких двусмысленных формулировок. — Я не экономный на слова. Испустив вздох, каждый раз невольно вырывающийся из-за поведения своего казначея, ты отложила перо в сторону. — Вы пришли по делу? — сейчас твой голос приобрёл совсем чуточку недовольных нот. — Как и всегда. — Тогда говорите. Однако он только склонил голову, словно замышляя небольшую и безвредную игру. Вместо отчёта или цифр из мужских уст последовало: — Скажите, Ваше Величество, вы когда-нибудь заключали сделку, зная, что она вам невыгодна? — уголки губ Авантюрина всего на долю секунду двинулись выше, выдавая слишком незначительный, чтобы назвать его серьёзным, азарт. — Звучит как плохая политика, — твоя бровь приподнялась в недоумении на подобного рода вопрос. — Или как осознанный выбор. Как считаете? — он прищурился, в глазах возник интерес. Ты сложила руки в замок, локтями уперевшись в твёрдую поверхность стола, а затем элегантно положила на него подбородок, вновь задумывая пропустить мимо ушей провокационный вопрос, однако не упустив момент поддеть своего казначея. — И вы, разумеется, никогда так не поступаете. Но пришлось слегка разочароваться, когда в мастере сделок, всё ещё стоящим перед тобой, не нашлось ни намёка на изменение настроения. Он, напротив, с ещё пущей непринуждённостью бросил фразу. — Раньше нет. — А теперь? Пару шагов и мужчина приблизился к твоему столу, оставаясь на почтительном расстоянии, на котором всегда озвучивал свои доклады. — Переменная, — сказал он, не колеблясь перед ответом. Между вами завязались более напряжённые и вдумчивые переглядки, во время коих никто из вас не смел отвести взгляд, иначе, очевидно, последует проигрыш. — Не слишком ли расплывчатый ответ для человека, который строит свою жизнь на точности? — ты прищурилась с ещё большим желанием разглядеть в блондине причины, что стали для него мотивом вообще начать данный разговор. — Отнюдь. Это самый точный ответ, на который я способен.

Мидей

Привередливый дегустатор / Личный повар Её Величества

Мидеймос определённо был самым последним человеком, коего ожидаешь увидеть при дворе, о чём кричит его отстранённый характер. Мужчина плохо сочетался с миром, где власть держится на словах, полунамёках, ударам в спину и плевкам в лицо. Его стихией всегда было нечто куда более честное и беспощадное: огонь, который либо подчиняется, либо уничтожает; сталь ножа, не терпящая неточности; и, конечно, продукт, чья судьба решается в одно-единственное мгновение — то самое, в котором блюдо становится совершенным или окончательно испорченным. Мидей знающе считает, что нельзя солгать вкусу, невозможно уговорить пламя, не получится договориться с уже совершённой ошибкой. И, возможно, именно по той же причине он никогда не стремился к дворцу, ведь слишком уж многое в нём было построено на том, чего он не признавал и не желал признавать. Детство не было стыдливо тяжёлым или излишне зажиточным. Оно было наполнено насыщенной, покорной перед обстоятельствами жизнью. Родился этот человек в соседней стране, с которой твои территории оставались долгие столетия в приятельских и практически тёплых взаимоотношениях, благодаря чему жители могли спокойно то путешествовать друг к другу, то и вовсе с концами менять место жительства под впечатлениями от недавней поездки. Дом, в котором вырос будущий повар Её Величества, всегда пах хлебом, специями и густо заполняющим лёгкие дымом, который не давил, а, напротив, обволакивал, словно часть уюта. Его семья держала небольшую кухню, ту, в которую обязательно хочется вернуться за добавкой. Там не было места показному блеску, однако была точность и навык, уважение к продукту и упрямое стремление делать всё правильно. Мидея не учили рецептам в привычном смысле, скорее его учили чувствовать и слушать не слова, а еду: как она ведёт себя под ножом, как реагирует на обжигающие языки пламени, как меняется, если дать ей время или отнять его слишком рано. И он послушно вслушивался, не пропуская ничего мимо ушей, ведь семья и её наследие было превыше всего, оно было тем, что собирается мужчина исправно продолжать и передавать, при этом не забывая совершенствоваться лично. Со временем он понял то, что редко осознают даже опытные мастера: вкус — это не только о еде, но и о человеке. О его привычках, скрытых предпочтениях, о том, к чему он тянется, даже не осознавая этого. Вкус способен выдать больше, чем слова, и если научиться его читать, то можно увидеть то, что остаётся недосягаемым человеческому взору. Такое весомое знание давало власть, да вот только Мидеймос никогда не стремился к ней. Его интересовало отнюдь не управление людьми, а доведение блюда до состояния, где оно перестаёт быть обыкновенной едой и становится тем, что способно вызвать у вкушающего не один лишь отклик в желудке, однако и в душе тоже. И всё-таки именно случай — нелепый, в какой-то степени неприятный — привёл его туда, куда он никогда не собирался. Одно блюдо, приготовленное как обычный заказ, оказалось на столе того, кто имел достаточно представлений и вместе с ними полномочий, дабы заметить разницу между простым и душевным. Оное не была слава в привычном смысле: его не прославили, не возвысили, а позвали. Точнее, указом «приволокли» как названного мастера своего дела. Только потому, что однажды мужчина решил узнать кухню соседней страны не из одних книжек и страниц с рецептами, а лично, знакомясь как с коренными поварами, так и с блюдами из-под их руки. И заодно прославить кушанья собственного королевства ещё больше, ещё значимее. Так и открыл небольшую забегаловку на первых порах, перебравшись в твои владения на честно скопленные и заработанные монеты. А теперь что же? Ему дали кухню, ингредиенты и приказ без объяснений, без лишних слов и, естественно, без права на ошибку. Он и не стал задавать вопросов, ибо то было не в его природе. Он просто начал готовить. Именно так, как делал всегда: точно, спокойно, без спешки, но и без колебаний. И когда блюдо оказалось на столе, в комнате наступила тишина, правда не та, что возникает из вежливости, а та, что появляется, когда слова нужно подобрать, тщательно обдумать, чтобы передать их смысл и ими же описать гамму самых положительных эмоций. Итог и вердикт стал очевиден одномоментно. Его не отпустили. Оставили как дегустатора, потому что он чувствовал малейшие отклонения, улавливал то, что другие не замечали, и не боялся пробовать первым. Для него яд был не столько угрозой, сколько ещё одной вещью, которую мог без особых усилий распознать и определить. Однако постепенно, завоёвывая всё больше доверия к собственной исполнительности, его роль изменилась. Он перестал быть лишь тем, кто проверяет, и стал тем, кто создаёт — личным поваром королевы. Должность, заслуженная не по титулу, не по взяткам и не по связям, а по факту, закреплённому результатом. Даже так при дворе он оставался чужим, не участвуя в интригах, не разыскивая союзов, не пытаясь закрепить за своей фигурой влияние. Мужчину редко видели вне кухни, а когда он всё же появлялся, в его взгляде не было привычной для дворян и прислуги оценки статуса или выгоды. Он смотрел словно на продукты, пытаясь понять, а не судить. Это у многих вызывало настороженность, ведь выросшие в здешних условиях обитатели не могли узнать ход мыслей кулинара, а значит, необдуманно трогать его — дороже себе же, поскольку за короткое время он уже успел увидеть и услышать многое. Даже излишне. Однако и для такого человека нашлось исключение среди сотен лиц. С тобой он не становился покладистее — это было бы против его характера. Мидей, ежели говорить на чистоту, обретал сосредоточенность и внимательность не бывалую до этого. Каждое блюдо, которое он готовил для тебя, было не просто частью обязанностей. Это был способ понять, приблизиться, способ услышать то, что не выражается словами. Он запоминал всё: что ты выбираешь, когда устала, что оставляешь нетронутым, даже если это идеально приготовлено, к чему возвращаешься снова, будто неосознанно, раскрывая фаворитные ингредиенты. И за всё время с момента, как ему довелось стать твоим личным поваром, он ни разу задал тебе вопрос, потому что и без него прекрасно видел всё, что касается тебя, на основе чего менял всё, частенько готовя что-то из кухни своего родного дома. Его кухня становилась отражением твоего состояния. В моменты твоего предела и утомления блюда становились мягкими на вкус и с утешающим послевкусием. Когда ты напряжена так, что не способна скрыть, еда отдавала более яркими, резкими нотами, способными встряхнуть. Если же тебя одолевала молчаливость, кушанье поддавалось твоему настрою, превращаясь в смесь простого и без излишеств. То не было угождением. Это было стремлением к точности, отголосками профессионализма. Правда же? Он почти никогда не улыбался, но иногда, в те редкие моменты, когда ты пробовала блюдо и на мгновение задерживалась, словно прислушиваясь к собственным ощущениям, его выражение заметно менялось. Можно было уловить лёгкое смягчение, неторопливое ожидание твоих эмоций, что для него важнее любого слова. Он стал ждать твоей реакции, как не ждал ничьей. Не как мастер, проверяющий результат. И это было определённо новой, непривычной для него тягой. Когда некоторое время тебя приставляют к одному и тому же человеку, за предпочтениями коего ты отныне обязан следить самым настоящим коршуном, невольно начинаешь присматриваться не только ко вкусам в еде. И вот тогда он стал отмечать в тебе много новых сторон, стал привыкать к твоему лицу, мимике, даже, кажется, с замиранием ожидая удовольствия на твоём лице, означающее одобрение сегодняшнего меню. Помимо этого, он видел вещи, которые не имели отношения к кухне: как ты держишь чашку, как замолкаешь, когда остаёшься одна в те редкие минуты трапезы, как иногда вовсе не прикасаешься к еде, даже если она приготовлена безупречно. И последнее начинало Мидеймоса тревожить сильнее, чем любая ошибка, потому что здесь он был бессилен. Здесь не существовало правильного сочетания ингредиентов, не было температуры, которую можно изменить, не было времени, которое можно отмерить. Его набирающие обороты чувства не стали словами, просто молча оставались в блюдах, которые он подавал, в тишине, которую разделял до окончания твоей трапезы. И если однажды ты попробуешь блюдо и поймёшь, что оно создано только для тебя, что в нём нет ни одной случайной детали, что в нём есть внимание, выбор и большее, чем просто мастерство, тогда этого будет достаточно. Закат в покоях королевы был красивее всего, когда золотистые лучи с оранжевым отливом пробивались сквозь белоснежные занавески, по-своему украшая и озаряя твоё лицо. Цвет неба в такие моменты напоминал тебе цвет волос одного мужчины. На столе же стояло блюдо, простое на первый взгляд, не слишком пёстро украшенное, но в этой сдержанности всё равно чувствовалась тонкая работа знающей руки. Он же стоял чуть в стороне. — Вы тот гость, который редко остаётся до конца. Сегодня именно обратный случай, — произнесла ты, не поднимая взгляда от тарелки, всё ещё оценивая предложенный кулинаром ужин, коему ты часто доверяла приготовить что-то на его вкус. — Это часть моей работы, коей я не могу пренебрегать слишком часто, — ответил он спокойно, держа руки скрещенными на груди и оставаясь в ожидании, когда ты приступишь к дегустации того, что он ещё ни разу тебе не готовил. Вдоволь оглядев и предположив, что конкретно из продуктов добавлено, ты медленно потянулась к дорогим столовым приборам, по заученному правилу вложив в руку ту вилку, что подходила для подобного блюда. — Вы крайне изредка задерживаетесь просто так. Он, в свою очередь, не ответил сразу. Лишь чуть изменил положение, будто сместив вес, едва уловимо, но достаточно, чтобы выдать, что он слушает внимательнее, чем кажется. — Иногда, — произнёс он, — необходимо убедиться, что всё соответствует. Ты с интересом повернула голову в сторону, ровно туда, где находился Мидеймос, всё ещё откладывая момент, когда же еда окажется во рту. Гораздо важнее мужчина, который всегда рационален и молчалив, но сейчас по неизвестной немного приоткрывается тебе. — Соответствует чему? — Ожиданиям. Королева медленно опустила взгляд обратно к блюду, сжав крепче вилку между пальцев и подцепив ей немного того, что было в тарелке. — Моим? — Не только, — тишина между вами на мгновение стала плотнее, ибо тебе не было что ответить на его фразу. Небольшой кусочек всё-таки имел честь оказаться на твоём языке. Осторожно, намеренно медленно пережёвываешь, с уважением к работе твоего повара пытаясь оценить, запомнить. Даже королева может быть перед чем-то или кем-то мягка. — Вы что-то изменили, — ты задумчиво озвучила свою догадку, на некоторое время замерев, пытаясь разгадать что же в блюде такого, чего не было ни в одном другом, ибо у каждого мастера свой почерк, поэтому даже у Мидея был определённый вкус блюд, прослеживающийся из раза в раз, однако не в этот ужин. — Да, — коротко кивнул, подтверждая твои слова, но не спешит ничего объяснить. — Зачем? — недоумённо хмуришься, но не потому что недовольна, а потому что правда не понимаешь. — Потому что вы не ели днём, — до чего простая, но вместе с тем удивляющая до глубины души заботой фраза в сочетании с характером кулинара, слетевшая с губ столь беззаботно и без двойного умысла, от чего ты давно отвыкла. — Вы следите за этим? — новый ступор даже разгладил хмурые морщины и брови на твоём лице, чего ты не заметила, будучи поглощённой разглядыванием мужского силуэта перед тобой в поисках ответов на ещё десяток непрошеных вопросов. — Я замечаю, — и вновь он собственными словами создаёт паузу между вами двумя, но если для него эта тишина не звучит никак, то внутри тебя она вызывает некоторую потерянность. — Это не входит в ваши обязанности, — ты всегда была допытливой и желала знать ответ на всё, что не укладывалось в твоей голове, и без того забитой важными делами государства. — Формально нет, — выдавая его не дворянское происхождение, он открыто позволяет себе пожать плечами, не задумываясь о том, что какие-то жесты в разговоре могут быть лишними, для него подобное не имеет никакого значения. — Тогда зачем? — твой голос, может, и остаётся в пределах спокойного тона, однако взгляд, как и вкус блюд Мидеймоса никогда не соврёт, не утаит любопытства или раздражения. — Некоторые детали становятся важнее, чем прописано на бумаге, — он не отвёл глаза, не уклонился от ответа, но и не дал прямого. — Однажды мне довелось услышать, что блюда могут иметь значение, которое вкладывает тот, кто готовил. И сегодня вы приготовили так, будто пытаетесь что-то сказать. Без лишнего умысла кулинар перевёл взгляд с твоего лица на накрытый стол, а затем обратно, ещё более безмятежно заявив: — Я всегда что-то говорю, — перед продолжением он сделал небольшую паузу, формулируя дальнейшую мысли в верные слова. — Вы замечали, что вкус меняется в зависимости от состояния? — Разумеется. — И что иногда дело не в ингредиентах? — А в чём? — твой взгляд выразительных глаз стал гораздо острее, тем самым подчёркивая ту статность и то величие, что ты обычно демонстрируешь вне покоев. — В человеке, для которого готовят. — Вы хотите сказать, что готовите по-разному для разных людей? — у тебя начало складываться ощущение, что ваш зрительный контакт уже никогда не прекратится, а разговор и вовсе тянется вечность, ибо мужчина не спешит выдать истину как на духу и на блюдечке с золотой каёмкой в готовом виде, из-за чего приходилось вытягивать ответы наводящими вопросами. — Нет, — услышав то, как его голос сменился более глубоким, тебя пробрало рябью мурашек, впервые настолько пронзительно этот мужчина всматривался в кого-либо. — Я хочу сказать, что для некоторых невозможно готовить одинаково. — Каким образом это касается меня? — Вы та, для кого невозможно повторить.