Мёд правит дёготь

Смотреть. Он светлый. Весь. Кожа, рубашка, улыбка. Даже мысли, наверное, светлые. Белые. Слепящие. Смотрю и щурюсь, но не отвожу глаз. Хочется смотреть вечно. Он не знает. Не должен знать. Смотреть — это уже эгоизм. Красть тепло взглядом, когда не смеешь попросить руками. Если бы можно было смотреть вечно — смотрел бы. Пока не ослеп. Пока свет не выжжет мне глаза. Может, тогда перестану хотеть. Коснуться. Пальцы. Его пальцы. Мягкие, гладкие, без заусенцев. Не знают, что такое впиваться в ладони так, что раны зияют полумесяцами. Не знают, что такое сжимать кулаки так, что костяшки белеют. Мои пальцы грубые, в шрамах, с обкусанными ногтями. Стыдно. Хочется спрятать. Хочется, чтобы он не видел. Хочется, чтобы он коснулся. Провёл по этим шрамам, по этим мозолям, сказал, что ничего страшного. Что они — мои. Что ему нравятся. Врёт, наверное. Как я и хотел. Но я хочу верить. Взяться. За руку. Сплести пальцы. Его — мягкие, мои — жёсткие. Контраст. Свет и тень. Мёд и дёготь. Он не отдёрнет. Я знаю. Он терпит. Принимает. Сжимает в ответ. Не так сильно, как я. Аккуратно. Будто я стеклянный. Будто я могу разбиться. Смешно. Я же колючий. Я же в шипах. А он гладит. И шипы не ранят. Или он не чувствует. Или ему всё равно. Я хочу верить, что ему всё равно. Прижаться. Плечом. Спиной. Грудью. Всем телом. Хочется исчезнуть в нём. Раствориться. Стать частью его белого света, чтобы не видеть собственной тьмы. Это глупо. Невозможно. Но хочется. До дрожи в коленях, до сухости во рту. Прижаться и замереть. Чувствовать, как бьётся его сердце. Ритмично. Спокойно. Не как моё — хаотично, панически, в горле, в висках, в кончиках пальцев. Его сердце успокаивает, как колыбельная. Как обещание, что всё будет хорошо. Врёт? Не знаю. Не хочу знать. Правда режет уши. Вцепиться. Когтями. Впиться в мягкие худые плечи. Оставить полумесяцы ногтей на спине — не на своих ладонях, на его спине. Колючие следы. Чтобы он помнил: я был, я здесь, я не исчез. Эгоизм. Чистый эгоизм. Я хочу оставить шрамы, чтобы он носил их как доказательство. Что он мне не безразличен. Что я есть. Что он мой. Нет. Не мой. Я не смею. Я не имею права. Но так хочется. До боли в челюстях. До дрожи в пальцах, которые уже тянутся, уже готовы впиться. Сжать. Рёбра. Хрупкие под моими ладонями. Чувствую каждое. Могу пересчитать. Хочу стиснуть — до треска, до хруста, до боли. Раскрошить к чёртовой матери. Чтобы он стал частью меня. Или я — его. Я вцепляюсь, чувствую, как под пальцами напрягаются мышцы. Ему больно? Он не говорит, не просит отпустить. Он остаётся, держит, гладит. Гладит по голове, по спине, по тому, что осталось от души, которую я сам давно закопал. И я вцепляюсь сильнее. До крови. До следов, которые не сотрутся. До того, пока он не прогонит. А он не прогоняет. Только гладит и ждёт. Он не дышит. Или я не слышу. Моё дыхание заглушает всё. Грудная клетка ходит ходуном, в груди горит, в горле пересохло. А он всё ещё держит. Не просит отпустить. Не отстраняется. Только смотрит своими понимающими глазами. Слиться. Вдохнуть его запах. Ваниль. Сладкую, приторную, невыносимую. Я ненавижу сладкое. Но этот запах… Втягиваю, не могу остановиться. Голова кружится, в груди теплеет, пальцы разжимаются. Перестаю впиваться. Перестаю сжимать. Просто дышу. Просто дышу. И с каждым вдохом что-то внутри тает. Лёд, который рос годами. Шипы, которые я сам взрастил, чтобы никто не подходил. Они падают. Один за другим. Оставляя голую, незащищённую кожу. Страшно. Хочется снова отрастить, спрятаться, убежать. Но он рядом. Дышит. Пахнет ванилью. И я остаюсь. Выцарапать. Имя. На сердце. На том, что болит, когда он уходит. На том, что замирает, когда он рядом. На том, что я считал мёртвым, а оно бьётся. Стучит. Требует. Кричит. Я хочу вскрыть грудную клетку, достать это грязное, израненное, уставшее сердце и показать ему: «Видишь? Ты здесь. Ты всегда здесь. И я не хочу, чтобы ты уходил». Я выцарапаю его имя грубыми пальцами, с обломанными ногтями, в шрамах и мозолях. Глубоко, чтобы не стёрлось. Он белый. Светлый. Слепящий. Смотрю на него и щурюсь. Слёзы текут по щекам. Не от боли. От света. От того, что этот свет наконец пробился сквозь все мои стены, сквозь шипы, сквозь тьму. И я не хочу, чтобы он гас. Пусть жжёт. Пусть слепит. Пусть оставляет ожоги на моей коже. Я буду носить их с гордостью. В животе горит. В груди теплеет. В горле сжимается. Хочется закричать, завыть, разорвать тишину. Но я молчу. Потому что он рядом. Потому что он держит меня за руку. Потому что его пальцы — мягкие, гладкие, светлые — гладят мои шрамы, мои мозоли, мои обкусанные ногти. И не отдёргивают. И не брезгуют. Ложка мёда правит дёготь. Я думал, это чушь. Что дёготь перебьёт любой мёд. Что тьма всегда сильнее. А теперь сижу, сжимаю его руку, смотрю на его свет и не могу надышаться. Ваниль. Сладкая, приторная, невыносимая. Я ненавижу сладкое. Но этот запах — единственное, что удерживает меня на земле. Не даёт провалиться в ту чёрную дыру, которая всегда была внутри. Я хочу дышать этим запахом, пока лёгкие не наполнятся, пока не перестану чувствовать горечь, которая пропитала меня насквозь. Я сжимаю его руку. Сильнее. До боли. До хруста. До треска. Он не отдёргивает. Вижу только его светлые глаза, в которых отражается моя тьма. Они смотрят на меня. Оба. Жёлтый греет — до пота на ладонях, до румянца на щеках, до желания раздеться догола, чтобы этот жар проник под кожу, растопил лёд, который копился там годами. Голубой охлаждает — до дрожи в коленях, до мурашек на спине, до желания завернуться в плед, спрятаться, но не убежать. Я опускаю веки. Чувствую, как слёзы сохнут на щеках. Как что-то тёплое, глубоко зарытое, рождается в желудке, теплится в груди, разливается лучами. И впервые за долгое время я выдыхаю. Мёд правит дёготь. Оказывается, так бывает.