За бессмертие надлежит платить

      С первого этажа донёсся грубый и бесцеремонный шум, нарушающий изысканное спокойствие, годами взращиваемое Ли Сицэном в «Павильоне Сладких Ночей»: сперва — пронзительный женский визг, в котором, впрочем, таилось больше азарта, чем страха; затем — глухой звук удара, будто на ковёр рухнуло что-то тяжёлое, и… звонкий треск разбитого фарфора. Кто-то, очевидно, уронил дорогой набор… или швырнул им в кого-то.       От последнего звука у Ли Сицэна непроизвольно задёргался глаз, он уже не слышал поверх остального шума грубые и яростные окрики стражи, судя по тону, пытавшихся что-то остановить и явно не преуспевающих.       Вскочил он в один миг.       Бледное от бессильной злобы лицо залила яркая краска гнева. Да что же это такое?! В его заведении! Его «Павильон Сладких Ночей» славился не только красотой девушек, но и безупречным порядком! В нём любой гость, будь он купцом, чиновником или даже членом императорской семьи, мог чувствовать себя в полной безопасности! Любой скандал являлся прямым ударом по доброму имени хозяина и, что ещё хуже, по его состоянию.       Слухи текут быстрее речной воды. Если поползёт молва, что в «Павильоне Сладких Ночей» случаются драки… через три дня об этом начнут шептаться в столице. А через пятидневку самые знатные гости станут искать места поспокойнее.       — Что опять там ещё стряслось?! — прорычал он, забыв о недавнем страхе перед заклинателем. В нём говорил уже разгневанный хозяин, чьё детище осквернили второй раз (не считая, конечно, пьяного гостя, попытавшегося забраться в Павильон через окно) за один вечер. — Безмозглые олухи! Не могут и пару палочек благовоний продержаться без присмотра!       От растерянного человека, миг назад жалующегося потолку на несправедливость судьбы, не осталось и следа. На его месте возник мужчина, чей гнев страшил, а слово имело вес даже среди чиновников.       Он ринулся к выходу, распахнув дверь, оглушительно ударив створками о стены, и, забыв о всякой степенности, почти бегом устремился по коридору к лестнице, едва не сбив с ног застывшего на верхних ступенях Мин Шэнлина.       В центре роскошного зала зияла пустота: дорогие столики сдвинуты к стенам, пара из них — опрокинута, на светлом ковре расплывалось тёмное пятно от пролитого вина, а в углу россыпью драгоценных черепков валялась ваза, за которую Ли Сицэн отдал столичному мастеру совсем не маленькую сумму. Теперь это великолепие хрустело под чужими ногами, рассыпанное по полу блестящим созвездием.       Богатые посетители, потеряв достоинство, в ужасе жались к стенам, и лишь немногие, вроде торговца Чун Е, припали то к лестнице, то прятались за колоннами, и с восторгом наблюдали за бесплатным представлением. Красавицы Павильона, подобно стайке встревоженных ярких птиц, сбились в кучу, восторженно перешептываясь и прикрывая рты ладонями. А в центре круга, сотканного из страха и любопытства, разворачивалось главное действо: четверо стражей, рослые и сильные мужчины, окружили… юношу, но держались от него на расстоянии, не решаясь подойти. У одного из мужчин с руки на ковёр стекала кровь; другой зажимал бок, и по его сбитому дыханию стало ясно, что рёбрам пришлось туго.       Юноша тот невысок и настолько худ, что, как казалось с первого взгляда, сильный порыв ветра мог бы его унести. Его простая серая одежда из грубой ткани перепачкана пылью, а судя по свежему пятну на рукаве — ещё и сажей и жиром с кухни. Длинные тёмные волосы, тусклые в свете фонарей, небрежно стянуты в низкий растрепавшийся хвост, несколько прядей прилипли к потному лбу. Свежая царапина алела на щеке, тонкая струйка крови стекала к острому подбородку. Но, несмотря на жалкий и потрёпанный вид, он не выглядел испуганным. Напротив.       Он стоял, широко расставив ноги и чуть согнув их в коленях, в твёрдой боевой стойке. В каждой руке сжимал по короткому тонкому клинку, держа их с отточенной уверенностью, какая бывает лишь у тех, кто проводит с оружием больше времени, чем без него. На бледном и осунувшемся от усталости лице мерещилось, что нет ничего, кроме огромных тёмных глаз, в глубине которых горел яростный огонь. Не говоря ни слова, юноша тяжело дышал сквозь стиснутые зубы, а его дикий взгляд метался от одного стража к другому, отслеживая каждое их движение, — он был готов в любой миг отразить удар с любой стороны.       — Что здесь происходит?! — прогремел с вершины лестницы голос Ли Сицэна, усиленный гневом и гулким эхом зала, мгновенно перекрывший весь шум.       Все взгляды обратились к нему. Крупный страж со шрамом, тот самый, что пытался схватить Мин Шэнлина по приказу госпожи Шу, выступил вперёд, вытирая рукавом разбитую губу. Лицо его, похоже, решило, что одного унижения за вечер ему мало: подбородок заливала кровь, делая и без того грубые черты ещё более свирепыми, но в глазах читалось не смущение от полученной раны, а лишь тупая злоба и жажда расправы над тем, кто посмел её нанести.       — Хозяин! Этот оборванец пытался пробраться внутрь через кухонный ход, с переулка! На кухне заметили и подняли шум. Мы пытались выпроводить его учтиво, как Вы и учили, — мужчина скривился, сглатывая кровь, едва сдерживаясь, дабы не сплюнуть прямо на пол, — но он, как бешеная собака, кинулся на нас! Выхватил клинки и полез в драку! Старику Ляо руку рассёк!       Старина Ляо (ибо не выглядел он стариком) поднял пострадавшую руку. Рана глубокая и серьёзная, кровь из неё текла на ковёр. На тот самый ковёр, что стоил… Ли Сицэн старался не думать о его цене, но…       Целый лян золота! И теперь тот лян можно было с тем же успехом швырнуть в сточную канаву, потому что кровавые пятна свести наверняка не получится.       Ли Сицэн готовился разразиться гневом. Какой-то оборванец, уличный бродяга, посмел не просто пробраться в его великолепное заведение, но поднять оружие на его людей и испортить имущество, чем нанёс неслыханное оскорбление, которое нельзя спустить с рук, если хозяин хотел сохранить хотя бы толику уважения среди своих людей и гостей!       — Схватить наглеца! — чуть ли не сорвавшись на визг от бешенства, приказал он. — Переломайте ему руки и ноги! Пусть на всю оставшуюся жизнь запомнит, что в «Павильон Сладких Ночей» не входят через кухню! А потом выбросьте в канаву — пусть там и сдыхает!       Получив столь ясный и недвусмысленный приказ, стражи с новой силой ринулись на юношу. Ухмылки на грубых лицах не оставляли сомнений: мужчины с превеликим удовольствием исполнят волю хозяина.       Поняв, что дело плохо, юноша хрипло выдохнул и приготовился к безнадёжной битве. Он метнулся в сторону, пытаясь проскользнуть между двумя мужчинами; его клинки сверкнули в свете зала. Он двигался проворно, как обезьяна, и быстро, как ласточка, — удивительно для такого молодого мальчишки со столь щуплым телом. Будь против него один или даже двое, он, возможно, и сумел бы вырваться. Но его одолевали числом и грубой силой.       Один из стражей не стал его ни хватать, ни преграждать путь, а просто с размаху ударил ногой под колени. Юноша споткнулся, теряя равновесие; в то же мгновение другой мужчина навалился на него со спины, опрокинув на пол. Третий с силой вывернул ему руки за спину. Пальцы беспомощно разжались, клинки выпали и с тихим звяканьем покатились по полу. Юноша отчаянно сопротивлялся, извиваясь со змеиной гибкостью, но его попросту придавили весом.       Прижатый к ковру, задыхаясь от боли в руках, юноша из последних сил вскинул голову, ища взглядом наверху, у лестницы, лицо разъярённого хозяина, готового вершить над ним расправу. Хотелось запомнить его, чтобы однажды, если выживет, вернуться и заставить отплатить за унижение.       Он думал, что хозяин стоит один, но юноша увидел высокого, облачённого в непроницаемый мрак мужчину, стоящего чуть позади.       За яростью, горящей в глазах, проступил страх, но не за себя, а за другого. Юноша перестал ощущать даже боль в собственном теле, ибо увидел он того, за кем и решился пробраться сюда, чем по неосторожности привлёк лишнее внимание, обернувшееся… тем, чем обернулось. Учитель был бы недоволен…       — Ты! — слишком звонко для юного мужа выкрикнул он. — Прекрати! Прекрати лезть не в своё дело! Оставь его в покое!       Все, от последнего гостя до самой юной красавицы, уставились сначала на юношу, а потом на мужчину на лестнице. Стражи, державшие наглеца, переглянулись и от неожиданности слегка ослабили хватку. Ли Сицэн озадаченно обернулся, не заметив, как гнев сменился полным недоумением. Выглядел он растерянно, что, откровенно говоря, не слишком ему шло. Он смотрел то на прижатого к полу оборванца, то на своего молчаливого «гостя», силясь понять, что может связывать уличного мальчишку и опасного заклинателя.       А Мин Шэнлин бесшумно выдохнул. Несколько разрозненных мыслей слились воедино.       Оборванный и грязный юноша, пойманный при попытке пробраться в зелёный терем через кухню, кричит ему, Мин Шэнлину, хотя они никогда прежде не встречались и уж тем более не разговаривали, с требованием «оставить его в покое». Кого «его»? Хозяина Павильона? Маловероятно. А за последние дни Мин Шэнлин интересовался только одним именем, вычитанным в старой лекарской книге. Цю Иньжэньсянь. Стало быть… этот юноша как-то с ним связан. Но как?       Первая же догадка оказалась подобна ослепительной вспышке молнии.       Мальчишка, отбивающийся от стражи парными клинками… Что, если он и есть Цю Иньжэньсянь?       Бессмертный, могущественный и безумный заклинатель, герой войны, скрывающийся под самой немыслимой личиной оборванного уличного мальчишки. Какая… великая маскировка. Достойная существа, прожившего сотни лет и научившегося водить за нос весь мир. Никто и никогда не стал бы искать легендарного Повелителя Весны в таком обличье. Все искали величественного седого мудреца в белоснежных одеждах, окружённого аурой силы, а он прятался на виду, притворяясь тем, на кого никто и не взглянет.       И вот он, загнанный в угол, случайно раскрыл себя, не совладав с чувствами.       Мин Шэнлин усмехнулся. Судьба? Нет. Скорее, невероятное везение.       Не он нашёл путь к цели, а цель сама вышла на его путь.       Но, не дав надежде укорениться в сердце, без промедления следом за первой мыслью явилась вторая, опирающаяся уже не на желаемое, а на имеющееся.       Он по-новому внимательно посмотрел на юношу. Того как раз поднимали с пола.       Мин Шэнлин не почувствовал ничего. Совершенно ничего.       Чуть нахмурившись, он сосредоточился сильнее, пытаясь ощутить духовную сущность мальчишки. От того не исходило ни малейшего колебания ци. В нём не оказалось и намёка на сформированное Золотое Ядро, позволяющее ступать по Пути совершенствования, или даже на зачатки его развития. Он… пуст. С точки зрения совершенствования, он обычный смертный — ничем не лучше крикливого хозяина этого заведения.       Но его движения…       Мин Шэнлин вспоминал увиденное. Звериная грация и отточенная скорость, с которыми юноша орудовал клинками, отчаянная, но умелая ловкость, с коей он сопротивлялся четверым взрослым мужчинам, каждый из которых весил вдвое больше, указывали на боевое искусство высочайшего уровня, плод долгих лет изнурительных тренировок под началом истинного мастера. Так не двигаются уличные воришки, нахватавшиеся приёмов в потасовках у винных лавок.       Это воин, пусть и не заклинатель.       А воин такого уровня не берётся из ниоткуда.       Нет. Это точно не Цю Иньжэньсянь. Мин Шэнлин решительно отбросил первую догадку. Не могло существо, прожившее сотни лет и наверняка обрётшее бессмертие, быть напрочь лишённым духовной силы, что бы с ним ни случилось — подобное так же немыслимо, как рухнувшие Небеса. Более того, такое существо не угодило бы в столь глупую ловушку. Оно не полезло бы в зелёный терем через кухню, подобно мелкому воришке, и не стало бы обречённо отбиваться от четверых стражей, полагаясь лишь на бренное тело и пару коротких клинков; оно испепелило бы их взглядом, обратило в прах движением пальца или растворилось бы в облаке тумана.       И уж точно не стало бы столь безрассудно кричать, выдавая себя первому встречному.       Нет, это поведение не тысячелетнего мудреца (или сколько лет насчитывает земной путь Цю Иньжэньсяня?), а вспыльчивого и преданного щенка, бросившегося на защиту хозяина.       Щенка… защищающего своего хозяина. Да.       Мин Шэнлин всё понял, стоило ему поймать разгневанный взгляд юноши.       Вторая догадка была гораздо более приземлённой, чем первая, и оттого — интереснее.       Этот юноша — не Цю Иньжэньсянь, но точно знает его. Связан с ним узами столь крепкими, что готов рискнуть жизнью и свободой, лишь бы сберечь его тайну. Ученик? Ученичество вполне объяснило бы и отточенные боевые навыки, и слепую преданность. Или верный слуга, выросший в тени великого мастера? А может, хранитель его уединения, которому поручено оберегать покой Повелителя Весны от незваных гостей? Кем бы он ни являлся, он посвящён в тайну. Судя по всему, мальчишка каким-то образом выследил его, Мин Шэнлина, в городе и теперь пытался оградить своего таинственного господина от нежелательного внимания.       Усмешка на губах стала шире, обретя хищный оскал. Всё вышло даже лучше, чем он смел надеяться. Выследить самого Повелителя Весны, неуловимого и, стало быть, безумного, оказалось бы непомерно трудно. Поиски могли занять много времени и не привести ни к чему: бессмертный наверняка привык к погоне и в совершенстве овладел искусством прятаться. А вот этот юноша… он был путеводной нитью. Молодой и вспыльчивый, до безрассудства преданный… Живая нить, сама упавшая в руки. Стоит лишь потянуть за неё — и можно распутать весь клубок, каким бы запутанным он ни был.       — Отведите его наверх, — властно произнёс Мин Шэнлин.       Он говорил не как гость, а как человек, ставший истинным хозяином положения, не терпящим возражений. Стражи уставились на него с тупыми, ничего не понимающими выражениями грубых лиц.       Ли Сицэн тоже ошарашенно воззрился на него, приоткрыв рот. Он не верил своим ушам: заклинатель, за один вечер доставивший ему хлопот больше, чем все буйные отпрыски знатных семейств за последний год, теперь ещё и смеет отдавать приказы в его владениях?!       — Что? Да с какой стати?! — он развернулся всем телом настолько резко, что чуть не потерял равновесия на ступенях. — Это моё заведение, и я сам решаю, что делать с теми, кто…       — Мне кажется, учинённый беспорядок имеет ко мне прямое отношение, — негромко прервал его Мин Шэнлин. — Юнец, очевидно, знает нечто, представляющее для меня крайний интерес, а потому мне нужен с ним разговор, а не его сломанные руки.       Он медленно перевёл взгляд на Ли Сицэна и добавил:       — Я возмещу весь ущерб и заплачу за беспокойство твоих людей. Серебром.       — Ты… — хозяин Павильона открыл рот, чтобы высказать всё, что думает о столь наглом принуждении, но не смог выдавить ни слова.       Он ощутил себя камнем на чужой доске для игры, которую вёл заклинатель неведомо с кем. Проклятый высокомерный выродок только что с невероятной лёгкостью обратил чужой скандал в свою пользу, подчинив своей воле происходящее так, будто имел на то все права. И вновь, в который уже раз за вечер, он предлагал деньги. Ли Сицэн ненавидел себя за то, что столь простая и грубая уловка действовала. Недовольные гости, которых придётся умасливать бесплатными угощениями и уступками в цене за ласки девушек… Раненый стражник, требующий платы за лечение и молчание… Всё требовало денег. Больших денег. Не говоря уже об испорченной обстановке и проклятом ковре ценой в лян золота.       Да, он ненавидел себя. Ненавидел, но поделать ничего не мог: заведение действительно требовало денег, стража требовала денег, красавицы требовали денег… ковры требовали денег… вся его жизнь требовала денег, а заклинатель сорил ими с лёгкостью, с какой иные лузгают дынные семечки.       Сжав кулаки, Ли Сицэн мысленно проклял этот вечер, этого заклинателя и всех богов, пославших того на его порог, а потом коротко кивнул.       — Делайте, как он говорит, — процедил он сквозь зубы каждое слово, дававшиеся с видимым трудом, обращаясь к стражникам. — Отведите наверх, в мои покои.       Получив приказ от хозяина, стража грубо поволокла юношу к лестнице. Тот больше не кричал и не вырывался (то ли выдохся, то ли понял тщетность сопротивления), но бросал на Мин Шэнлина взгляды, полные ненависти.       Мин Шэнлин выдержал их все без малейшего затруднения и обратился к Ли Сицэну:       — Мне нужно поговорить с ним наедине.       — Ни за что! Я не оставлю тебя наедине с юнцом в стенах моего заведения! — немедленно огрызнулся тот, пытаясь сохранить хотя бы остатки былой власти. — Кто знает, что ты с ним сделаешь?!       Мин Шэнлин приподнял бровь, губы его тронула едва заметная, но едкая усмешка.       — Я не ослышался? Что я с ним сделаю? — переспросил он. — Позволь уточнить: ты, почтенный хозяин, только что на глазах у всего зала приказал переломать ему руки и ноги и выбросить в канаву умирать, а теперь беспокоишься о том, что я могу с ним сделать?       Ли Сицэн беззвучно открыл и закрыл рот. Снова открыл — и на этот раз из него не вышло ничего, кроме тихого возмущённого выдоха, ибо возразить ему нечем. Он и сам не знал, чему поддаться — то ли гневу, то ли смущению.       — Ты не понимаешь! Это другое! — с трудом выдавил он из себя.       — О, несомненно, — протянул Мин Шэнлин. — Переломанные кости и смерть в сточной канаве — это радушие. А беседа в тёплых покоях — жестокость. Постараюсь запомнить столь тонкую грань. Видимо, я плохо сведущ в здешних обычаях.       — Он ворвался в моё заведение! Напал на моих людей! Это справедливое воздаяние за бесчинство, а не… не…       — Не истязание ради истины? — любезно подсказал заклинатель.       — Именно! То есть, нет! — Ли Сицэн осёкся, запутавшись в собственных словах, и с силой потёр лицо костяшками пальцев. — Проклятье…       — Хорошо, — неожиданно легко согласился Мин Шэнлин, — можешь присутствовать при беседе, если то успокоит твою внезапно пробудившуюся совесть.       — Да какая совесть?! — возмутился хозяин Павильона. — Я соблюдаю благоразумную осторожность! Мертвецы в моих комнатах мне не нужны! И держать ответ за случившееся в ямэне не желаю!       — Твоя забота о законе и порядке весьма трогательна, — Мин Шэнлин слегка склонил голову. — Возможно, твоё участие даже окажется полезным. Всё же кто-то должен держать свечу и подавать чай.       — Ты хочешь чай?! Сейчас?!       — Мне предстоит долгий разговор, — спокойно пояснил тот. — Чай способствует ясности мысли. Ты же не хочешь, чтобы я мыслил недостаточно ясно, пока нахожусь в твоём заведении?       — А свечу зачем держать? Ты что творить удумал?!       — Свеча нужна для освещения. Темнеет.       Ли Сицэн и рта раскрыть не успел: заклинатель, не дожидаясь ответа, развернулся и направился обратно в хозяйские покои. Хозяин Павильона уставился ему в спину, растерянно моргнул, а затем опустил взгляд в зал.       — Успокой гостей, — бросил он стоящей у подножия лестницы госпоже Шу, с трудом возвращая себе стать. — Убери беспорядок. Всем, кто в зале, — по чаше лучшего вина. Стражу удвоить. И если хоть кто-нибудь ещё попытается пролезть через кухню…       — Сломать ему руки и ноги и бросить в канаву, господин Ли? — невинно уточнила та, прикрыв нижнюю часть лица веером.       — Просто… вышвырните вон! За порог! Через дверь! У нас пристойный дом, а не бойня!       С тяжким вздохом, предвидя, что сегодняшний вечер ещё не исчерпал всех бед, мужчина поплёлся следом за Мин Шэнлином.

***

      Двое, менее пострадавших в схватке стражей, не церемонясь, швырнули юношу на середину хозяйских покоев. Тот не удержался на ногах и рухнул на колени на мягкий узорчатый ковёр. Руки его грубо связали за спиной толстой верёвкой, да так мстительно-туго, что кожа на запястьях начала наливаться нездоровым багрянцем. Ещё немного — и путы вопьются в плоть до крови.       Дышал он тяжело и хрипло, узкая грудь судорожно вздымалась под испачканной серой тканью одежд. Огромные глаза, полные неугасшей ярости, упрямо буравили узор на ковре, словно юноша надеялся испепелить взглядом и сам ковёр, и доски под ним, дабы рухнуть на ярус ниже и сбежать.       — Можете идти, — бросил Мин Шэнлин страже.       Те замешкались, переглянулись между собой и вопросительно уставились на Ли Сицэна, молчаливо спрашивая: «А этому-то мы с каких пор подчиняемся»? Тот тяжело вздохнул и обречённо махнул рукой: идите, мол, делайте, что он говорит, не спрашивайте меня ни о чём. Пожав величавыми плечами, стража вышла, плотно затворив за собой дверь.       Не находя себе места в собственных же покоях, Ли Сицэн метался от окна к двери и обратно, то и дело бросая косые взгляды то на случайного пленника, то на его неожиданного тюремщика.       Юноша недвижно стоял на коленях, с ожесточением глядя в пол и отказываясь поднять взор. Мин Шэнлин высился рядом, не сводя с него глаз. Так же недвижно.       Со стороны это напоминало состязание по неподвижности, которое Ли Сицэн с метаниями туда-сюда проигрывал.       Неожиданно заклинатель в чёрном заговорил:       — Кто ты?       Юноша не ответил, плотнее сжав губы и продолжая пронзать взором ковёр с ожесточением, словно тот нёс личную вину за все его несчастья. Исступленный выкрик в зале оказался непростительной оплошностью, способной дорого стоить не только ему, но и тому, кого он хотел уберечь. Теперь он избрал молчание.       — Я задал тебе вопрос, — повторил Мин Шэнлин, не прибавив голосу ни громкости, ни раздражения. — Ты точно знаешь, кем я интересовался в здешнем городе. Знаешь, кого я ищу, потому и пытался меня остановить. Значит, ты не просто случайный мальчишка, которому нечем заняться. Так кто же ты? Сын Цю Иньжэньсяня? Ученик? Его слуга? Сторожевой пёс, натасканный кусать чужаков?       Молчание — ответ ему. Юноша казался изваянием из каменного упрямства. Бледное лицо не дрогнуло, черты не выдали смятенных мыслей.       Доселе старавшийся держаться в стороне, Ли Сицэн не выдержал тягостного молчания.       — Послушай, малец, к тебе обращаются! — резко вмешался он, остановившись рядом с Мин Шэнлином и ткнув пальцем в сторону юноши. — Ты хоть понимаешь, в какую историю угодил? Ворвался в моё процветающее заведение через кухню, перепугал весь зал, покалечил моего стражника… Из-за тебя разбилась моя любимая ваза!       Тяжело вздохнув, стоило вспомнить про ещё одну потерю, Ли Сицэн поджал губы, пробормотал себе под нос что-то про «моя любимая ваза из столицы, непростительно дорогая», но опомнился и продолжил:       — Отвечай немедля, кто таков! И, быть может, всё обойдётся городской стражей, а не…       Он запнулся, не решаясь закончить словами мысль, но выразительно указал взглядом на Мин Шэнлина.       — А не чем? — поинтересовался тот, не поворачивая головы. — Договаривай, раз начал.       — А не… тем, что ты с ним сделаешь! — выпалил Ли Сицэн.       — Я полагал, мы уже определились с ролями. Ломать кости и швырять в канаву — это ведь по твоей части, — заметил Мин Шэнлин. — Я всего лишь хочу поговорить. А ты у нас знаток… как ты выразился? «Справедливого воздаяния»?       — Я сказал то в сердцах! — возмутился хозяин, чувствуя, как лицо заливает жар. — Я бы не стал на самом деле…       — О, стало быть, ты ещё и лжец? — заклинатель чуть повернул голову к нему и усмехнулся. — Какое занятное сочетание достоинств для хозяина зелёного терема… Ложь, крики, пустые угрозы, склонность к театральным жестам… Тебе бы в бродячую труппу, а не содержать подобные заведения.       — Мой Павильон приносит больше серебра, чем все бродячие труппы провинции вместе взятые! — огрызнулся тот, уязвлённый до глубины души.       — Несомненно. Именно поэтому ты так расстроился из-за вазы.       Ли Сицэн открыл рот, дабы достойно ответить на оскорбление, подождал, пока придут слова, но подходящие слова не пришли. Любой возможный ответ показался бы либо слишком грубым для человека его положения, либо слишком жалким для самолюбия, потому ему оставалось лишь сердито выдохнуть и рассерженно шикнуть.       — Может, хватит уже? Ты хотел с ним говорить? Вот и говори. А я постою в сторонке и послежу, чтобы ты не пересёк черту.       — Как благородно с твоей стороны, — Мин Шэнлин отвернулся.       Юноша на полу не шелохнулся за время их перепалки, почувствовав, что хозяин Павильона — такой же заложник обстоятельств, как и он сам. Враг же, истинный хищник тут один — тот, в чёрных одеждах; и вся его воля была сосредоточена на противостоянии тому человеку.       Мин Шэнлин сделал небольшой шаг ближе к коленопреклонённому юноше и воззрился на него сверху вниз, отчего тот показался ещё меньше — тощий и грязный мальчишка у ног высокого, безупречно одетого заклинателя.       — Молчание — достойная тактика, — произнёс задумчиво мужчина. — Она говорит о твёрдости духа и преданности тому, кого ты защищаешь. Качества, достойные уважения. Добродетели. Вот только они же тебя и погубят, ибо, к твоему несчастью, молчание бесполезно против того, кто умеет читать не только письмена, оставленные тушью на бумаге.       Резким движением откинув полы верхнего ханьфу, он плавно опустился на корточки перед юношей, оказавшись с ним лицом к лицу. Для юноши это оказалось, пожалуй, страшнее, чем когда заклинатель возвышался над ним. Смотреть на врага снизу вверх — дело привычное. Встречать же взгляд, что находится так близко и остаётся совершенно спокойным, — почти нестерпимо.       — Я спрошу ещё раз, — тише произнёс Мин Шэнлин. — Кто ты? Где мне найти Цю Иньжэньсяня?       Юноша упрямо молчал, но дыхание его сбилось. Он резко отвернулся, не в силах выдерживать пронзительный взгляд человека напротив.       — Упрямец, — кивнув собственным мыслям, Мин Шэнлин расправил плечи. — Что ж… Значит, пойдём трудным путём.       Он обернулся на Ли Сицэна, с ужасом наблюдающего за ним.       — Отойди в дальний угол и не вмешивайся, если не хочешь пострадать. — велел заклинатель.       — Что… что ты… собрался делать? — пролепетал Ли Сицэн, пятясь, пока не упёрся спиной в стену.       Мин Шэнлин не удостоил его ответом, сосредоточив всё внимание на юноше.       — Знаешь, я ведь могу просто войти в твой разум. Без твоего согласия. Без твоего участия. Просто войти и забрать то, что мне нужно.       Юноша непроизвольно вздрогнул всем телом и резко вскинул голову, с ужасом посмотрев на мужчину.       Он слышал о подобном. Знал, что любой достаточно сильный заклинатель, обученный специальной технике, мог попытаться сотворить подобное. Такое искусство запретное, тёмное; о нём ходили страшные легенды, ибо подобные техники почти всегда обращали жертву в безумца или мертвеца, ведь человеческий разум — не крепость, дабы выдержать грубый штурм, а хрупкая обитель духа.       — Будет не очень приятно, — спокойно рассуждал Мин Шэнлин, неспешно потирая ладони друг о друга и больше не глядя на юношу. — Представь, что твоё сознание — дом, который ты строил всю жизнь. В нём есть залы воспоминаний, коридоры мыслей, комнаты чувств и погреба, где заперты страхи. У каждого смертного есть свои запретные погреба. Я мог бы войти в твой дом вежливо, через главную дверь, если бы ты сам распахнул её. Но ты не сделаешь этого, поскольку не хочешь, потому будешь сопротивляться. Значит, мне остаётся лишь одно: выломать стену.       Он помолчал немного и продолжил ещё тише:       — После такого вторжения дом уже никогда не станет прежним. В нём навеки поселятся сквозняки. Стены покроются трещинами, а самые хрупкие из них обратятся в пыль. Ты можешь лишиться памяти. Можешь повредиться в уме и до конца дней пускать пену изо рта, глядя в пустоту. Можешь просто… — мужчина ядовито усмехнулся, — умереть, если твой дух окажется слишком хрупким и рассыплется от моего прикосновения. Но так или иначе я получу то, что мне нужно. Я найду в руинах твоего разума нужную мне комнату и вытащу оттуда то, что ищу. Узнаю, где скрывается тот, кому ты служишь. Вопрос лишь в том, какую цену ты заплатишь за то знание: скажешь пару слов по доброй воле или отдашь свою жизнь?       Стоявший в углу Ли Сицэн побледнел и ещё сильнее вжался в холодную стену. Слушал и не верил услышанному. Заклинателей он всегда считал высокомерными выродками, но этот… оказался истинным чудовищем.       — Ты… — хозяин Павильона судорожно сглотнул. — Ты ведь не всерьёз, верно? Ты просто устрашаешь, чтобы развязать ему язык, да? Такое ведь… на самом деле невозможно?       Мин Шэнлин не повернул головы.       — Хочешь проверить на себе?       — Нет! — Ли Сицэн больно стукнулся локтем о стену и зашипел. — Нет-нет, благодарю покорнейше, как-нибудь обойдусь! Просто… просто постою тут! В углу! Очень тихо! Никому не мешаю! Не вмешиваюсь!       Однако, тишина в его исполнении продолжалась ровно столько, сколько понадобилось, чтобы набрать в грудь воздуха:       — Всегда я знал, что с заклинателями лучше не связываться. — забормотал он напряжённо себе под нос. — Знал ведь! И что? Вот и получай теперь, Сицэн. Сначала один явился, угрожал, деньги совал… потом этот, — он кивнул на юношу, — через кухню полез, вазу разбил… Теперь выясняется, что один из них умеет в чужой душе рыться! В душе живого человека! Это вообще нормально? Разве так поступают?! Разве это не против всех законов, небесных и людских?!       — Хочешь сказать что-то ещё? — поинтересовался Мин Шэнлин.       — Нет! — громко огрызнулся Ли Сицэн, хотя тут же съёжился, когда заклинатель всё-таки повернул к нему голову. — То есть… да. То есть, нет, всё, молчу! Стою в углу и молчу. Всё! Продолжай своё… своё…       Он совершил в воздухе невнятный жест рукой, не в силах облечь в слова то, что собирался сотворить Мин Шэнлин.       — «Чтение памяти»?       — Да! Вот именно! Это! Просто… дай мне знать, когда начнётся, чтобы я мог закрыть глаза и уши… и вообще желательно временно перестать существовать…       А юношу в то время била дрожь. Крупная и неудержимая, она сотрясала всё тело, пробегая волнами от макушки до ног. Он ничего не мог с ней поделать, ибо тело не повиновалось разуму, жилы судорожно сжимались и разжимались. На лбу выступил холодный пот, крупные капли стекали по вискам, мешаясь с подсыхающей кровью из царапины на щеке. С каждым движением рук жёсткая верёвка сдирала кожу с запястий, но он не замечал боли.       Он смотрел в глаза человека в чёрном, не в силах отвести взор, словно птица, попавшая в силки, и видел в них не злость и не жестокость, а безжалостную пустоту и нечеловеческое равнодушие.       Юноша осознал: этот человек не пытался его напугать; он просто описывал последовательность своих действий — сломает его, как сухую ветку, заберёт то, что ему нужно, и пойдёт дальше, не оглянувшись на то, что останется лежать на полу.       Смерти он не боялся. Давным-давно, ещё мальчишкой, он принял возможность умереть в тот день, когда впервые взял в руки клинки и понял: путь воина — это тропа, где смерть всегда идёт рядом, и нет смысла делать вид, будто её не существует; такова его судьба. Но возможность обратиться в живой труп, лишённый памяти и всего человеческого, ужасала сильнее обезглавливания.       А потом он подумал о своём шицзуне — печальном и бесконечно одиноком человеке, который взял его в ученики, когда никто другой не стал бы возиться с сиротой, и учил не только искусству клинка, но и терпению, и выдержке. Учил, что истинная сила — не в умении отнимать жизнь, а в умении её защищать. Шицзунь никогда не поднимал на него руки и не попрекал, хотя за восемь лет ученичества юноша так и не сумел сформировать даже зачатка Золотого Ядра.       Мысль, что он предаст своего наставника и выдаст его единственное убежище чудовищу, ужасала слишком сильно.       Юноша крепко-крепко зажмурился в попытке отгородиться от ледяного взгляда и тихого ядовитого голоса.       Он молчал. В уголках сомкнутых до боли век невольно проступили слёзы.