За бессмертие надлежит платить

      Забившийся в самый дальний угол Ли Сицэн едва дышал, боясь привлечь к себе внимание чудовища в чёрном. Он с силой вжимался в холодную стену, чувствуя, как шершавая штукатурка цепляется за дорогую ткань ханьфу, но сейчас это было наименьшей из его забот. Широко распахнутыми глазами он смотрел на дрожащего юношу, ощущая, как по спине струится ледяной пот.       За двадцать восемь вёсен он повидал всякое. В стенах «Павильона Сладких Ночей» разыгрывались и горести, и радости, звучали признания в любви и смертельные проклятия. Он научился разбираться в людях, читать их желания и страхи; знал, когда успокоить ласковым словом, а когда показать кулак. Его мир масок и притворства состоял из плотских утех и звона серебра, и он, Ли Сицэн, был в нём кукловодом.       Но никогда прежде он не оказывался свидетелем чего-то подобного, что выходило далеко за рамки обычных ссор и драк, которые он давно научился улаживать при помощи нескольких лянов серебра и пары крепких стражников. То битва иного рода: молчаливая и беспощадная схватка воль, не знавшая звона клинков, но куда более страшная любой резни. Простой хозяин зелёного терема, далёкий от мира заклинателей и их тёмных искусств, нутром понимал: юноша обречён; какая бы сила ни питала его молчание, она не могла противостоять нечеловеческой воле, исходившей от человека в чёрном.       Мин Шэнлин продолжал сидеть на корточках перед юношей, терпеливо выжидая. Он даровал время осознать всю глубину пропасти, на краю которой тот оказался. Мужчина замечал признаки ужаса, которые невозможно скрыть: борьбу страха с упрямством, проявляющуюся в дрожи стиснутых добела губ; но юноша молчал. Он избрал путь самопожертвования ради того, кого молчанием не спасти. Путь, самому Мин Шэнлину казавшийся бессмысленным. Разве он не дал ясно понять, что найдёт таинственного наставника в любом случае? Разве не объяснил, что молчание лишь оттянет неизбежное?       Терпение, никогда не бывшее его сильной стороной, подходило к концу. Он умел ждать, когда то требовалось, но бессмысленное упрямство и игры в стойкость, не ведущие ни к чему, начинали раздражать. Он пришёл сюда за ответами, нашёл того, кто ими владеет, и теперь упрямец стоял на его пути, заставляя тратить драгоценное время.       — Я вижу, ты сделал свой выбор, — произнёс он. — Глупый выбор для, я так считаю, ученика мастера. Разве наставник не научил тебя отличать важное от пустого? Разве не объяснил, что есть битвы, которые не выиграть, и мудрость в них — не биться до конца, а вовремя отступить, сохранив силы для схватки, которая будет иметь значение? Верность — похвальное качество, я признаю это. В полном предательства и лжи мире она достойна уважения. Но лишь осмысленная верность, служащая чему-то большему, нежели слепое упрямство. Твоя же верность слепа и приведёт исключительно к твоей гибели. И уж тем более она не спасёт твоего наставника. Просто отсрочит нашу встречу.       Он медленно поднялся, распрямляясь во весь рост.       — Я дал тебе возможность обойтись без последствий для себя. Ты ею не воспользовался — твой выбор. Никто не требовал столь нелепой жертвы. Теперь я сделаю свой.       Мин Шэнлин поднял обе руки, вытянув вперёд два пальца на каждой — указательный и средний, сложенные вместе.       Ни сияния, ни всполохов духовной силы — ничего из того, что ожидал увидеть Ли Сицэн. И всё же он почувствовал, как собственное тело забила дрожь. Вцепившись в шёлк ханьфу на груди, он молился об одном: оказаться где угодно, только не здесь. Но ужас сковал его крепче цепей.       — В последний раз. Говори.       Юное лицо блестело от пота и слёз. В расширенных от ужаса глазах почти не осталось радужки. Тонкие губы беззвучно дрожали.       Юноша понял, что это конец. Дальше тянуть нельзя. Ещё несколько ударов сердца — и тогда настанет нечто, что страшнее смерти.       Он не знал в точности, как выглядит техника проникновения в разум, но слышал о том, как ощущается, когда чужая воля пробивает защиту: будто раскалённый шип пронзает изнутри, вгрызаясь в кость и плоть, чтобы добраться до самой сокровенной сути; боль невыносима. Полотно души рвётся, словно ветхая ткань, и собрать его воедино уже невозможно.       Он закричал бы, если б мог, но от ужаса у него перехватило дыхание. Воздух застрял на полпути между грудью и горлом, обратившись в болезненный комок. Тьма поплыла перед глазами. Связанные за спиной руки онемели, пальцы потеряли чувствительность. Он проиграл. Воля, на которую он полагался, считая её своей последней защитой, какой бы крепкой ни была, оказалась глиняным сосудом пред кузнечным молотом… треснула и сломалась.       — Я… я… скажу! — выдохнул он со слезами. — Я скажу! Прошу… не надо…       Голос его сорвался на жалкий всхлип. Гордость и достоинство, уроки учителя держать спину прямо, не склонять головы и не просить милости у недостойных, смылись волной ужаса.       Мин Шэнлин неторопливо опустил ладони.       — Я слушаю.       Скрестив руки на груди, он чуть склонил голову.       Судорожно глотая воздух, юноша пытался унять дрожь и обрести голос. Часто моргая — силился смахнуть слёзы, застилавшие взор.       К Ли Сицэну тоже вернулась способность дышать. Он и сам не заметил, как перестал, пока не осознал, что в груди всё горит огнём, а перед глазами заплясали тёмные пятна. Он неприлично громко втянул воздух, наполняя грудь до отказа, силясь не закашляться, но всё же закашлялся, согнувшись и пытаясь заглушить приступ ладонью. Ноги, ставшие непослушными, отказались его держать. Теряя достоинство, он неуклюже сполз по стене и рухнул на деревянный пол, показавшийся ему в тот миг мягче любой подушки. Руки безвольно упали на колени. Он откинул голову назад и стукнулся затылком о стену, но боли не ощутил, жадно, очень громко дышал, упиваясь самим осознанием, что может дышать.       — Кто ты? — повторил Мин Шэнлин.       — Я… — юноша сглотнул, — я действительно его ученик.       Казалось бы, это ничего не изменило, ибо Мин Шэнлин и сам пришёл к такому выводу. Но слова, произнесённые вслух, несут в себе особую силу: догадку обращают в действительность, предположение — в истину.       — Человек, которого ты ищешь… Цю Иньжэньсянь… он мой… Он мой шицзунь.       Случилось нечто странное.       Ледяная маска на лице Мин Шэнлина на миг покрылась рябью. Мужчина слегка приподнял брови.       Шицзунь. Почтенный наставник.       Священное слово, отпирающее не чужие, а его собственные, самые сокровенные воспоминания, обратилось во врата в те времена, когда он был А-Лином, худым и голодным мальчишкой-сиротой, которого подобрали на улице и привели в дивный, полный света и знаний дом; мальчишкой с широко распахнутыми от изумления глазами, впервые увидевшим истинные силу и величие духа, взирающего на своего наставника с безграничным обожанием, граничившим с поклонением божеству.       Его шицзунь для него больше, чем наставник.       Он был отцом, которого у А-Лина никогда не имелось. Братом. Другом.       Защитником.       Он — живое божество, воплощение всего светлого и праведного. Каждое его слово — непреложная истина. Каждый жест — образец для подражания.       Каждая улыбка — награда, ради которой стоило стерпеть любые невзгоды.

***

      Тренировочная площадка высоко в горах залита последними лучами уходящего солнца. Воздух на той немыслимой высоте чист и пьянящ. Под ногами — гладкие плиты, хранящие тепло уходящего дня, серого гранита, подогнанные столь плотно, что меж них не прошло бы и лезвие ножа. Вокруг — величественные пики, укутанные в облачную пелену. А где-то далеко внизу, крошечный и незначительный, остался мир красной пыли, бесконечно далёкий от места, где небо казалось таким близким, что стоило лишь протянуть руку — и пальцы коснулись бы холодного шёлка облаков.       Задыхаясь от усталости, А-Лин стоял посреди площадки. Он снова и снова смахивал тыльной стороной ладони пряди, выбившиеся из высокого хвоста. Руки горели, пальцы, сжимавшие рукоять учебного меча, намеренно утяжелённого для развития силы хвата, покрылись мозолями.       Раз за разом он повторял связку движений: поворот влево, перенося вес на левую ногу, и выпад вперёд, толчок правой ногой — всем телом вслед за клинком; уход в сторону скользящим шагом, уклоняясь от незримого удара противника, и рассекающий взмах снизу вверх, метя в незащищённый бок.       Но у него не получалось. Тело не слушалось. Ноги путались, сбивая ритм. Руки дрожали, локоть уходил в сторону. Вместо стремительной линии клинок царапал в воздухе кривую дугу. Стойка была шаткой. Равновесие — потеряно. Дыхание — сбито.       А-Лин знал: всё не так. Настоящий противник, даже самый посредственный, не говоря уже про истинного мастера меча, давно бы его прикончил. Юноша чувствовал себя бездарностью, которой никогда не стать подобным своему шицзуню — самому воплощению совершенства.       Злость на себя душила его, на своё непослушное тело и на неспособность выполнить простое, в сущности, движение: он стиснул зубы так, что свело челюсть. Ярость требовала швырнуть проклятый меч оземь, воткнуть в щель между плитами, сломать пополам жалкий кусок дерева, лишь бы больше его не видеть.       И тут рядом бесшумно возник шицзунь.       А-Лин не слышал его шагов, ибо тот всегда двигался беззвучно. Юноша просто обернулся, а учитель уже стоял рядом и внимательно смотрел на него. Чисто-белые с серебристым отливом одежды струились по стройному телу, колеблемые горным ветром. Длинные волосы, забранные в высокую причёску, чуть растрепались, и тонкие пряди касались мягких черт лица.       Он не ругал. Не перечислял ошибок. Он просто подошёл и добродушно опустил ладонь на плечо ученика.       — Не торопись, А-Лин, — негромко произнёс учитель, неспешно обмахиваясь веером. — Меч — продолжение твоей воли. Он — это ты. Твоя сущность, воплощённая в клинке. Если воля в смятении, меч начнёт лгать. Он выдаст врагу твои страхи и станет предателем, а не союзником.       А-Лин слушал, замерев и не смея пошевелиться, внимая каждому слову. Подняв взгляд, он посмотрел в глаза напротив. Хоть он уже почти сравнялся с учителем ростом, превращаясь из мальчика в юношу, рядом с ним всё равно ощущал себя маленьким. Сердце колотилось от обожания и острого желания стать достойным этого человека, который почему-то — почему же? — решил учить его; оправдать веру, вложенную в него, и доказать, что учитель был прав, взяв бездомного бродяжку в единственные ученики.       — Успокой своё сердце, А-Лин. Отпусти злость, она тебе не помощник. Она ослепляет, делает движения резкими и неточными. Дыши. Глубоко. Медленно.       Учитель говорил тихо, его голос приятно сливался с ветром.       — Опустоши себя и успокой. Почувствуй ветер. Слышишь, как он поёт между скалами? Это дыхание мира. Стань его частью. Позволь ему течь сквозь тебя.       А-Лин прислушался и правда услышал: шум ветра обратился в музыку, свистел в расщелинах скал, гудел в редких соснах и шелестел тканью его чёрных одежд. Ветер обрёл голос — множество голосов, сливающихся в единую песню.       — Почувствуй тяжесть клинка в руке, — нежный звук голоса учителя успокаивал и уводил прочь от суеты мыслей. — Стань с ним единым. Пусть меж вами не будет границ. Пусть он станет частью тебя, а ты — частью его. Попробуй ещё раз. Не торопись, не думай об исходе. Просто позволь телу двигаться. Оно знает, что делать. Ты уже выучил то движение, потому доверься себе.       А-Лин подчинился. Он закрыл глаза, вдохнул чистый горный воздух. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сердцебиение замедлилось. Разум прояснился, стал тих и пуст. Он ощутил ветер — то, как холодит влажную от пота кожу, как проникает под чёрную одежду и обтекает тело. Почувствовал силу и свободу. Твёрдые плиты под ногами дарили опору. Тяжёлый меч в руке больше не казался чужим и неудобным. Он стал своим.       Когда юноша открыл глаза, с них будто спала пелена. Он встретил спокойный ободряющий взгляд учителя и вновь принял стойку. На этот раз — совершенную. Поднял меч — и тот лежал в руке идеально.       Он выполнил движение.       Поворот. Выпад. Уход. Удар.       Тело двигалось само. Клинок описал идеальную дугу. Равновесие не дрогнуло, дыхание осталось ровным. Стойка после удара — тверда.       А-Лин замер, потрясённый. Медленно выпрямившись, он с изумлением посмотрел на наставника.       Учитель улыбнулся… Улыбка осветила мягкое, вечно юное лицо, сделала его ещё прекраснее.       — Видишь? Ты можешь. Ты всегда мог. Стоило лишь довериться себе и усмирить сердце.       А-Лину хотелось пасть ниц. Закричать от восторга и припасть к белоснежным одеждам учителя и остаться подле его ног навек.       Но вместо этого он лишь низко склонил голову и прижал кулак к сердцу в знак почтения.       — Этот недостойный ученик благодарит шицзуня за урок.       А-Лин был счастлив так, как никогда…

***

      … никогда больше не будет.       Шицзунь.       Не просто «учитель» — тот, кто за плату показывает движения и требует повторять их раз за разом до тех пор, пока тело не запомнит каждый поворот, а после — забывая об ученике, едва тот выходит за порог школы, когда его имя становится ещё одним в списке тех, кого мастер обучал.       Нет.       Шицзунь — отец для того, кто отца не знал, или чей отец не заслуживал так называться.       Шицзунь — наставник, ведущий по Пути сквозь непроглядную тьму невежества к ослепительному свету истины. Тот, кто держит за руку на скользкой тропе, когда Путь становится слишком сложным, и поднимает тебя, если ты оступаешься и падаешь; тот, кто видит в тебе не то, чем ты являешься, а то, кем можешь стать, если не свернёшь на другую дорогу.       Шицзунь — защитник, встающий между тобой и целым миром, чья спина — твоя крепость, чей меч — твой щит. Чьё имя — твоя броня.       Шицзунь — путеводная звезда, по которой сверяешь свой Путь.       Это слово означало также безусловную верность: когда шицзунь говорит «иди» — ты идёшь; когда говорит «стой» — замираешь.       Когда говорит «умри» — ты умираешь без вопросов, не моргнув и глазом, зная: на то есть причина, веская и важная, даже если тебе её не открыли. Ибо шицзунь не может ошибаться, и воля его — непреложный закон.       Мин Шэнлин вдруг понял, почему мальчишка был готов умереть, но не говорить. Он защищал своего шицзуня. Так же, как Мин Шэнлин сам, не колеблясь, отдал бы жизнь за своего.       За того, кто поднял его из грязи, когда он умирал от голода, и сделал из ничтожества человека. Дал ему имя. Силу. Цель.       Дал смысл.       Мин Шэнлин вспомнил. Он — маленький и тощий грязный мальчишка. Протянутая к нему рука. Его собственный взгляд, полный недоверия. Мягкий голос: «Пойдём со мной, А-Лин. Я о тебе позабочусь». Первый раз за много лун он поел досыта. Первый раз спал в тепле. Первый раз чьё-то прикосновение не несло боли, а дарило утешение.       Первые кривые иероглифы, выведенные дрожащей рукой. Первый меч, который он не мог удержать. Он падал, вставал, снова падал, и каждый раз шицзунь оказывался рядом, повторяя: «Ещё раз, А-Лин. Ты сможешь. Я верю в тебя».       Он вспомнил день, когда впервые назвал его шицзунем. Как страшно было произнести то слово. И как наставник улыбнулся в ответ.       За него Мин Шэнлин отдал бы всё. Без колебаний и без сожалений. И сейчас, следуя Пути, который указал ему учитель, он именно это и делает — отдаёт всё.       Ибо то его долг. Его предназначение.       Впервые он посмотрел на юношу не как на источник сведений и не как на препятствие. Он увидел в нём… равного.       Не по силе, разумеется. Между ними зияла пропасть. Но равного по глубине чувства, что двигало им. По преданности. По любви. Мин Шэнлин понимал и уважал это, ибо таких, как они — знающих, что такое истинная верность своему шицзуню, — слишком мало. Большинство предаёт, ищет выгоду, спасает свою шкуру и забывает о долге.       Но не этот мальчишка. И не он сам.       Взгляд его смягчился. В тёмных глазах мелькнуло нечто похожее на понимание. Быть может, даже на сочувствие, если сочувствие вообще применимо к Мин Шэнлину. Давление, которое, как казалось, волнами исходившее от заклинателя, ослабло.       — Как тебя зовут? — неожиданно спросил Ли Сицэн, решив воспользоваться заминкой.       Он опасливо поднялся с пола, отряхнул дорогие одежды и, пошатываясь от дрожи в коленях, подошёл ближе. Любопытство пересилило страх.       Юноша поднял на него взгляд покрасневших от слёз, но ещё теплящихся гордостью глаз.       — Моё имя — Лян, — тихо ответил он.       — Лян? — переспросил Ли Сицэн, наклоняя голову набок. — Просто Лян? А родовое имя?       Юноша покачал головой.       — У меня нет родового имени.       — Значит, бродяга безродный, — хмыкнул хозяин Павильона, скрестив руки на груди. — Что ж, ничего необычного. В городе таких, как ты, что песка в реке. Да что в городе — в одном переулке можно с десяток насобирать, только свистни.       Он неспешно обошёл юношу, задумчиво хмурясь.       — Но вот незадача… не у каждого безродного оборванца есть шицзунь-заклинатель. Да ещё какой! Повелитель Весны!       Ли Сицэн фыркнул и пожал плечами, изображая преувеличенное изумление.       — У меня, между прочим, тоже был наставник. Худой, как сухой бамбук, и злой, как цепной пёс. Учил меня счетам, как вести книги и отличать настоящее серебро от подделки. Весьма полезные в жизни навыки, должен заметить! Я ему до сих пор благодарен, мир его праху.       Он сложил ладони и слегка поклонился в сторону, отдавая дань памяти усопшему.       — Но я же не ношусь по городу, ломая людям носы во имя его светлой памяти! Не врываюсь в чужие дома, не устраиваю погромы, не лезу через кухню, как какой-то… как одержимый! Да, именно! А ты вот — носишься.       Лян посмотрел на него с таким выражением, словно раздумывал, стоит ли тратить последние силы на то, чтобы как-нибудь обидеться. Решил, видимо, что не стоит, и снова опустил взгляд в пол.       Мин Шэнлин не обратил внимания на одностороннюю перепалку. Он стоял неподвижно, заложив руки за спину, и обдумывал услышанное. Ученик. Шицзунь. Он не мог обращаться с юношей, защищающим своего наставника, как с обычным смертным. Осквернить ту связь — значило осквернить память о собственном шицзуне и показать, что он не ценит дарованное им и не понимает святости уз.       Сделав глубокий вдох, он мысленно выстроил новый план. С выдохом прогнал остатки раздражения.       — У твоего шицзуня, — медленно начал он, — есть артефакт. Меч. Его называют Шэньли чжи Цзянь. Ты знаешь о нём?       Лян посмотрел на него с недоумением. Он честно пытался вспомнить, но ничего не приходило на ум. Нахмурившись, он начал перебирать в памяти редкие разговоры с учителем, ибо учитель немногословен и предпочитал показывать, а не рассказывать. Вспоминал уроки и вечера, когда шицзунь, поддавшись настроению, всё же рассказывал что-нибудь о прошлом и о мире, но неизменно обрывал себя на полуслове, погружаясь в глубокую печаль, непонятную Ляну.       Ничего. Ни единого упоминания. Его учитель — мастер меча, это правда. Клинок в его руках превращался в серебристую вспышку. Но он никогда не говорил ни о каких особых артефактах или о легендарных мечах. Его собственный клинок простой, пусть и добротный, но совершенно обычный на вид. Ничего божественного.       — Меч Божественной Силы? — переспросил Лян, искренне не понимая. — Никогда о таком не слышал. У шицзуня, конечно, есть меч, но он… обычный. Шицзунь всегда говорил, что сила не в клинке, а в руке, что его держит. Что можно владеть самым дорогим мечом, но оставаться слабаком, а можно взять палку, которая валяется под ногами, и одолеть мастера, если твой дух и техника совершенны.       Ответ был слишком искренним, чтобы оказаться ложью. Лян явно говорил правду — ту, что знал. Мин Шэнлин нахмурился, поджав губы. Неожиданно. Либо безумный дядя Ли Сицэна, который якобы участвовал в войне с Ху тридцать лет назад и видел Повелителя Весны собственными глазами, всё выдумал, либо… учитель скрывал существование такого могущественного артефакта даже от своего ученика. Второе казалось более вероятным.       Ибо такой артефакт — великая тайна и не менее великая опасность, если он действительно существует. Само имя говорило о его мощи. Такие вещи не лежат на видном месте. Их будут прятать ото всех, даже от самых близких, поскольку, если о таком мече узнают, начнётся охота. Все захотят его заполучить. Праведные ордена — чтобы «защитить мир от зла». Тёмные секты — увеличить свою силу. Жизнь владельца подобного артефакта обратилась бы в нескончаемую битву.       — Хорошо, — кивнул Мин Шэнлин.       Неведение мальчишки ничего не доказывало — оно не означало, что меча нет. Ему нужно увидеть всё своими глазами. Встретиться с Цю Иньжэньсянем. Задать вопросы напрямую. А для этого ему нужен проводник.       — Отведи меня к нему. К твоему шицзуню.       Ужас вновь исказил мягкие черты лица Ляна, стоило ему услышать слова мужчины. Лишь миг назад он поверил, что худшее миновало, что его не будут истязать и не сломают разум, но теперь от него требовали самого страшного предательства — не просто назвать имя и подтвердить связь, а привести врага (ибо кем бы ни являлся заклинатель в чёрном и чего бы ни хотел, он оставался врагом) к порогу наставника.       — Нет! — воскликнул юноша. — Я не могу! Я не приведу тебя к нему! Никогда! Я не слепец! Я вижу твои намерения! В них нет ничего благого!       — Я не спрашиваю, — жёстко оборвал его Мин Шэнлин. — Не прошу твоего дозволения и меня не волнует, что ты обо мне думаешь. Ты отведёшь меня к нему. Это цена твоей жизни и твоего разума.       — Я лучше умру! — выкрикнул Лян. Единожды сломленный, он обрёл новую решимость.       Мин Шэнлин устало вздохнул и прикрыл глаза, потирая переносицу, словно пытаясь унять подступающую головную боль. Опять. Снова по кругу. Применять грубую силу не хотелось. Это… недостойно и унизительно для него самого. Он не уличный головорез, решающий дела кулаками.       Нужно найти иную уязвимость — такую, что заставит юношу повиноваться добровольно. Или почти добровольно.       И он знал, на что следует надавить.       Мин Шэнлин открыл глаза и всмотрелся в юношу.       — Ты назвал его своим шицзунем. Значит, заботишься о нём. Желаешь, чтобы он жил долго и без страданий. Верно?       Вопрос не требовал ответа, ибо походил скорее на утверждение, в котором заклинатель не сомневался ни на миг.       Лян недоверчиво взглянул на него, не понимая, к чему тот спрашивает о таком. Он молчал, сжав губы, не желая давать ответ, дабы не обратили слова против него. Но молчание — тоже ответ. Самый красноречивый из всех возможных.       — Твой наставник болен, — продолжил Мин Шэнлин. — Недуг медленно пожирает его, отравляя рассудок. Он разрушает разум и душу. Превращает в то, чем твой шицзунь наверняка никогда не хотел бы стать.       Ляна передёрнуло. О чём говорит этот человек?       Его шицзунь… да, порой его одолевали тёмные думы. Он мог погрузиться в них столь глубоко, что не слышал обращённых к нему слов. Можно было позвать его несколько раз прежде, чем учитель поднимет взгляд и переспросит: «Что ты сказал?». Иногда его накрывала тяжёлая тоска, и он на несколько дней запирался в своей хижине, не прикасаясь ни к еде, ни к питью. Часто его мучили злые сны, заставляя метаться до самого рассвета. Но болен? Теряет рассудок?       Невозможно. Он самый сильный и стойкий человек, которого Лян знал. Самый мудрый. Он… он ведь бессмертный! Разве бессмертные болеют?       — Ложь! Ты всё лжёшь! — выкрикнул юноша. — Мой шицзунь здоров! Ты лжёшь, чтобы заставить меня…       Мин Шэнлин не стал спорить.       — Ты так в этом убеждён? Уверен, что его приступы тоски, злые сны и, я не сомневаюсь, внезапные вспышки гнева — не признаки хвори? Разве не бывает так, что он сам не понимает, что творит? Что глаза его становятся чужими? Скажешь, я неправ?       Юноша застыл, потому что… то правда.       Несколько лун назад он случайно уронил поднос с чаем. Наставник резко вскочил на ноги от звона, обернулся… и в его глазах плескалось нечто чужое. Он смотрел на Ляна так, словно не узнавал его, видя перед собой врага. А потом моргнул, наваждение исчезло. Глаза вновь стали прежними. Учитель тяжело вздохнул, извинился, что напугал его, и ушёл к себе, не проронив больше ни слова.       Лян тогда решил, что ему померещилось. Что учитель испугался резкого звука в полной тишине. Но теперь…       — Ты слеп, ибо молод и предан, — продолжал мужчина в чёрном. — Твоя любовь застилает взор и мешает узреть истину. Ты видишь своего учителя таким, каким хочешь видеть. Но я знаю, о чём говорю.       Он сунул руку в бездонный рукав. На миг помедлил и извлёк старую потрёпанную книгу из монастырской библиотеки, в которой впервые прочёл о проклятии. «Записки о хворях, не знающих исцеления».       С громким стуком тяжёлый труд упал на пол перед Ляном. Раскрывшись на случайной странице, книга явила взору плотные столбцы мелких иероглифов.       — Читай, — приказал Мин Шэнлин.       Лян недоверчиво перевёл взгляд с книги на мужчину. Что происходит? Зачем ему давать читать? Впрочем, руки его по-прежнему были связаны за спиной, потому он не мог даже взять проклятую книгу, чтобы проверить, правда ли там написано то, о чём говорит этот человек.       — Развяжи его, — бросил Мин Шэнлин Ли Сицэну.       Тот вздрогнул от неожиданности. Поколебавшись, взял со стола небольшой нож для резки бумаги и опасливо приблизился к юноше.       — Не дёргайся, а то пораню ненароком. — пробормотал он.       Стараясь не задеть кожу, Ли Сицэн, ощущая дрожь в собственных руках, осторожно перерезал путы.       Лян взглянул на запястья: на опухшей коже остались глубокие багровые борозды с уже засохшей кровью. Когда жизнь начала возвращаться в онемевшие кисти, их словно пронзили тысячи игл. Стиснув зубы и тихо шипя, он принялся растирать руки, силясь вернуть им чувствительность. Пальцы не слушались.       — Читай, — резко повторил Мин Шэнлин.       Сгорая от любопытства, но ожидая подвоха, Лян наклонился. Одеревеневшими пальцами он с трудом подцепил книгу. Она оказалась тяжёлой, её страницы — ломкими. Он пролистал несколько, наугад открыл её посередине и уставился на текст.       Неведомые лекарские названия, хвори, о которых он никогда не слышал, подробные описания недугов, списки проклятий… Он не понимал ничего. Для него, не сведущего во врачевании, этот труд написан на чужом языке. Он различал иероглифы, ибо научен грамоте, но их смысл ускользал.       — Открой последний раздел, — подсказал Мин Шэнлин.       Лян торопливо пролистал страницы, стараясь не повредить хрупкую бумагу. Найдя последние записи, он разгладил страницу ладонью.       «Мёртвые Цветы».       Сердце пропустило удар. Дыхание перехватило.       Он начал читать. И по мере того, как читал, недоумение и недоверие сменились тревогой, тревога — ужасом.

      «… лёгкое помутнение ума… приступы беспричинной тоски… тревожные сны… сознание его начинает увядать… воспоминания путаются… чёрные узоры… безумие… чудовищные видения… дух распадается на части…»

      Чудовищно… Некоторые признаки… он с ужасом узнавал. Слабыми отголосками они проявлялись в поведении учителя: долгие медитации, которые тот называл «борьбой с внутренними демонами», после чего выходил бледный и осунувшийся; внезапные приступы слабости, когда шицзунь хватался за стену или мёртвое дерево, чтобы не упасть, а потом на несколько дней запирался в хижине, не отвечая на стук и не принимая пищу, которую Лян оставлял на пороге; странные, обронённые вскользь слова о том, что память его «подводит», что он не может вспомнить лица людей, которых знал, или события, что когда-то пережил.       Лян дочитал до конца. До приписки, сделанной другим почерком.

      «… известен лишь один достоверный случай… носителем его был или является до сих пор… Цю Иньжэньсянь…»

      Из ослабевших рук выпала книга. Юноша поднял на мужчину в чёрном взгляд, полный ужаса и безмолвной мольбы: «Скажи, что это ложь, молю». Но Мин Шэнлин молчал.       — Это… правда?       Вместо утешительной лжи он получил безжалостную истину.       — Да, — подтвердил тот. — Твой наставник проклят много столетий назад, и это проклятие медленно убивает его дух. Рано или поздно оно поглотит его, от твоего шицзуня останется лишь безумный зверь в теле человека, который не узнает собственного ученика. И ты не сможешь его остановить, ибо он сильнее. Многократно сильнее.       Лян закрыл лицо руками. Он зажмурился, пытаясь сдержать слёзы, но они всё равно просочились сквозь сомкнутые веки и горячими дорожками потекли по щекам, пробиваясь между пальцев.       Его могущественный учитель болен, а он, единственный ученик, даже не догадывался. Как он мог оказаться столь слеп? Как мог быть таким невнимательным? Все знаки находились перед глазами, но он упорно их не замечал и объяснял чем-то другим.       — Но, — голос Мин Шэнлина заставил его поднять голову, — в отличие от невежественных лекарей, написавших эту книгу, я знаю о том проклятии больше. И знаю, что противоядие существует. Оно сложное, редкое, но есть. Я могу его создать.       Лян в ступоре уставился на него.       — Я могу исцелить его, — напористо продолжал заклинатель. — Могу спасти твоего шицзуня, вернуть ему разум и жизнь.       Надежда, протянутая рукой чудовища. Спасение, предложенное тем, кто только что грозил его уничтожить. Лян смотрел на него, внутренне борясь со жгучей ненавистью и слепой верой в то, что, быть может, этот человек говорит правду. Что действительно может помочь.       — Зачем? Зачем тебе это? Зачем тебе спасать его? — прошептал он. — Меч? Тебе нужен какой-то меч?       — У меня свои причины, которые тебя не касаются, — уклончиво ответил Мин Шэнлин, не собираясь распространяться о мотивах и объяснять что-то о себе мальчишке. — У твоего шицзуня есть то, что мне нужно, ради чего я готов потратить своё время и силы на его исцеление. Это выгодно мне. И выгодно тебе.       Мужчина скрестил руки на груди.       — Я предлагаю сделку: ты ведёшь меня к нему, я встречаюсь с ним и получаю то, что мне нужно, а взамен спасаю его жизнь и разум. Жизнь твоего шицзуня в обмен на твоё послушание. Ты получаешь больше, чем отдаёшь. По-моему, более чем щедро. Выбор за тобой.       Лян колебался. Он вглядывался в хладнокровное лицо заклинателя, пытаясь прочесть хоть что-то — коварство или истинный замысел; искал обман в бездонных глазах, но видел лишь несокрушимую уверенность. Снова бросил взгляд на лекарский труд, на страшные столбцы о проклятии. И понял, что выбора нет. Если всё это правда и существует хоть малейшая возможность спасти учителя, он обязан ею воспользоваться.       Это его долг. Долг ученика.       Ради спасения учителя он готов довериться и демону.       Он кивнул.       — Я согласен… Я отведу тебя.       Удовлетворённо кивнув в ответ, Мин Шэнлин не смог скрыть мимолётного торжества во взгляде — быстрой вспышки, тут же погашенной привычным безразличием. Он получил то, чего хотел. Как и всегда.       — Мы уходим на рассвете, — изрёк он.       Затем повернулся к Ли Сицэну. Тот стоял с открытым ртом, не понимая и половины сказанного, но нутром чуя, что стал свидетелем чего-то невероятно важного. Вид у него был такой, будто его только что огрели по голове мешком с рисом.       — Так ты, значит, — медленно протянул он, обращаясь к Ляну, — ученик из той самой… как её… школы Весенней Ночи?       Он почесал затылок, явно силясь уложить в голове услышанное.       — Погоди-ка, погоди! — хозяин Павильона вскинул руку, словно останавливая поток собственных мыслей прежде, чем тот окончательно его запутает. — Значит, так. Бессмертный из легенд и правда существует. Живой. Или… не совсем?       Он неуверенно покосился на Мин Шэнлина, но тот не удостоил его ответом.       — Ладно, неважно. Какая-то хворь его, — Ли Сицэн глянул на лежащую на полу книгу, — тоже настоящая.       Поочерёдно он указал пальцем сперва на заклинателя в чёрном, потом на Ляна.       — Этот вот знает, как его излечить… А ты — ученик того самого бессмертного, который сейчас сидит где-то один и потихоньку трогается умом…       Ли Сицэн уставился на свою руку с ошарашенным видом, как будто та сама изрекла какую-то чушь, и вновь перевёл взгляд на Ляна.       — Я всё верно понял? — чуть тише протянул он. — Или мне самому пора к лекарю… проверять, не тронулся ли и я заодно?       Лян почти не слышал его. Пребывая в оглушающем шоке, он медленно поднял мутный взгляд. Слова Ли Сицэна звучали так, будто их произносили на другом конце длинного зала — звуки различал, но смысл почти не мог уловить.       — Школа давно уничтожена… Её больше нет. Ничего не осталось, кроме… развалин. И одного человека. Я… просто ученик своего учителя… Больше ничей.       — Ученик без школы. Учитель без школы, но с болячкой. Совершенствующийся, умеющий ту болячку лечить, но при этом грозится копаться в чужих головах. И я, хозяин зелёного терема, почему-то угодивший в гущу заклинательского безумия, — пробормотал Ли Сицэн, подводя итог.       Он тяжело вздохнул и провёл ладонями по лицу, смахивая спадавшие на глаза пряди волос.       — Мне нужно выпить. Очень много. И забыть всё, что я сегодня видел и слышал… Проклятия. Бессмертные. Чтения разума. Божественные мечи… Всё это. Хотя… разве такое забудешь?