Тот-Кого-Нельзя-Осознать

Так и потекли наши будни в приюте Вула — безвкусные, бесцветные, лишённые всякой иллюзии разнообразия, потому что в действительности никто не собирался делать нашу жизнь интересной, насыщенной или хотя бы терпимой, ведь в мире, где дети — это не радость, а обуза, не чудо, а статистическая единица, никто не тратит ресурсы на то, чтобы их развлекать. Всё сливалось. Даже дискомфорт со временем терял остроту, превращаясь в фон, в нечто постоянное, как гул, который сначала раздражает, а потом становится настолько привычным, что его перестаёшь замечать, пока он вдруг не исчезает, оставляя после себя странную, тревожную тишину. Особенно это было заметно в первые месяцы. Те самые, которые в обычной жизни пролетают незаметно, растворяясь в суете, но здесь… Здесь они растягивались и в то же время исчезали. Парадокс, который невозможно было бы понять, если не прожить его самому. Я долго пытался найти способ отсчитывать время. Это не было жизненно необходимо, но сознание, лишённое ориентиров, начинает… дрейфовать, занимать себя совершенно отдаленными мыслями, которые никак не помогают, а только вредят, занимая время на их обдумывание. И после очередного пробуждения, когда я, как обычно, уставился в никуда, мне пришла настолько простая мысль, что даже непонятно, как я не додумался до неё раньше, возможно мой мозг занимали более важные вещи, но это не спасло меня от укоров самому себе. Ассимиляция родословной. Десять лет=Сто процентов. Значит… Каждые десять процентов — это один год. Логика была примитивной, даже грубой, но казалась почти гениальной. Я зацепился за неё, начал считать и именно в этот момент жизнь… изменилась. Не в лучшую сторону. Совсем нет. Если раньше я просто существовал, не задумываясь, сколько времени прошло, позволяя сознанию теряться в этом бесконечном цикле сна и пробуждения, то теперь… Теперь у меня появился ориентир. И вместе с ним — ожидание, а ожидание без цели — это яд. Медленный, тягучий, разъедающий, потому что каждый раз, когда я просыпался, я ждал, что цифра изменится, процент увеличится, появится хоть какой-то знак того, что время идёт. Но ничего не происходило. И тогда я начал понимать, почему в старых инструкциях по выживанию, в тех самых сухих, пропахших пылью и страхом учебниках, говорили, что нельзя оставлять человека в замкнутом пространстве с возможностью отслеживать время, там это рассказывалось на примере бомбоубежищ. Дело в том, что тогда он не просто ждёт. Он считает и его разум трескается всё сильнее и силнее. Но и полное отсутствие времени — не спасение. Это другая форма безумия, более мягкая, медленная, но не менее разрушительная. Я оказался где-то посередине. У меня не было секунд, не было минут, но были проценты. И их ожидание превращалось в пытку. Потому что ты не можешь ускорить процесс, ты просто ждёшь и знаешь, что ждать придётся долго. Очень долго. Первые три месяца… если мои расчёты были хоть сколько-нибудь точны… Прошли в этом состоянии и за всё это время наш мир был предельно ограничен, если не сказать пуст. Кормилица, женщина, которая приходила, кормила нас, не глядя, не сюсюкаясь, не пытаясь установить контакт, будто мы были не детьми, а обязанностью, которую нужно выполнить. И другая, та, что меняла пелёнки, иногда мыла. Не из заботы, а из необходимости, потому что иначе запах стал бы невыносимым даже для них. Жестокая правда заключалась в том, что никакого «детства» в привычном понимании у нас не было. Никаких игрушек. Никаких песен. Никаких ласковых голосов. Только кроватка, пелёнки и мы вдвоем. Запертые в этом маленьком, скучном мирке, где единственным развлечением было… тыкать друг в друга. Мы играли, если это вообще можно так назвать. Самое нагретое место на кровати становилось объектом постоянной войны, в которой не было ни правил, ни судей, ни победителей. Хотя… Я всегда в конце уступал. Отдавал его Тому. Потому что мне хватало, потому что он… Он нуждался в нем больше. И потому что, если быть честным, мне было… проще. Иногда мы пытались играть в пародию на «царя горы». Два младенца, едва способные контролировать своё тело, пытаются занять позицию выше другого. Но в этом была жизнь, движение, развитие. И, что самое важное — смысл. Пусть и самый примитивный. Том… Он был странным, даже по меркам нашей ситуации. Серьёзный, сконцентрированный, как будто в нём уже сейчас есть что-то… Иное. Но при этом он оставался ребёнком. Ему было скучно и это было видно. В его движениях, в том, как он тянулся к активности. И потому наши «игры» были не просто развлечением. Они были необходимостью. Для него и, как ни странно, для меня тоже. Потому что, двигаясь, я развивался. Тело становилось сильнее, координация — лучше. И, пусть и медленно, но я приближался к тому моменту, когда смогу делать что-то большее. Но всё это происходило… когда нас никто не видел. Это было правило, жёсткое, не обсуждаемое. Когда в комнату кто-то заходил… Мы замирали, прекращали движение, становились тем, кем нас хотели видеть. Беспомощными, обычными, не выделяющимися. Я не собирался рисковать. Не собирался привлекать внимание. Не собирался становиться «чудом». Потому что в этом мире чудеса… Сжигают. Я не знал, будет это буквально или фигурально, но проверять не хотел. И Том… наблюдал и пугающе быстро учился Сначала это были случайности. Паузы. Задержки. Но вскоре он начал понимать, когда можно двигаться, когда нельзя, когда можно проявить себя, а когда лучше притвориться. И это… было впечатляюще. Потому что передо мной был не просто ребёнок, а зачаток гения. Или монстра. Разница между этими двумя понятиями, как я прекрасно знал, зачастую определяется лишь обстоятельствами. Я же…был взрослым. И всё равно иногда чувствовал себя глупее, медленнее, слабее. Тело диктовало свои правила. И приходилось им подчиняться. Слух улучшался с каждым днём, с каждым пробуждением. Слова становились чётче, разборчивее и уже спустя месяц я мог не просто слышать, а понимать. Пусть не всё, пусть с трудом, но достаточно, чтобы ориентироваться. Зрение…Тоже подтягивалось. Медленно, но уверенно. И в какой-то момент я смог увидеть по-настоящему. Не пятна, а комнату, небольшую, тусклую, с несколькими кроватками, похожими на нашу. И в этих кроватках были дети, чуть старше, сильнее, более… оформленные. Иногда их приносили, иногда уносили. И каждый раз, когда это происходило, в комнате становилось… иначе. Тише или наоборот, но всегда — по-другому. Я не знал, куда их уносят и, если честно… не хотел знать. Потому что здесь… Было безопасно, относительно тихо, предсказуемо. А за пределами этой комнаты был мир. И он, судя по всему, не был добрым. Так прошли первые шесть месяцев моей новой жизни в мире магии, почти без магии. С редкими моментами тепла. И с постоянным, давящим ощущением того, что это только начало. Что всё, что происходит сейчас — это лишь подготовка, вступление перед чем-то большим. И, возможно… Куда более страшным. И вот, когда я уже почти смирился с этим ритмом, когда однообразие стало привычным, когда даже ожидание процентов перестало вызывать столь острую реакцию… Случилось это. Без предупреждения, без намёка, без причины. То, что разорвало эту монотонность, как нож, вонзившийся в мягкую ткань реальности. И я сразу понял. Это плохо. Очень плохо.