Тот-Кого-Нельзя-Осознать

Вы знаете, что говорят о детях — о том, что они цветы жизни, мягкие, чистые, невинные существа, несущие в этот мир свет и надежду, о том, что в их глазах отражается будущее, о том, что в их руках — шанс на лучшее завтра, и, возможно, в домах, наполненных теплом, смехом и заботой, это даже может быть правдой, но здесь, в сыром, пропахшем потом, грязью и безразличием приюте Вула, в Лондоне конца двадцатых, эти слова звучали бы не как истина, а как откровенная, циничная насмешка над реальностью, очень страшной реальностью.. Потому что дети… жестоки. Не потому что они злы по своей природе, не потому что в них изначально заложена тьма, а потому что мир, не оставляет им выбора, потому что, если ты не научился кусаться, тебя съедят, если ты не научился бить, тебя будут бить, если ты не научился смеяться над чужой болью, ты станешь тем, над кем смеются. А дети приюта —это выжившие, маленькие, грязные, озлобленные зверёныши. И именно к таким «воспитателям» нас и решили передать. Это произошло… внезапно, без предупреждения, как и всё в этом месте. В один из дней нас просто взяли, подняли и унесли. Я как всегда не сопротивлялся, потому что сопротивление — это внимание, а внимание — это опасность. Но внутри… я напрягся. Инстинкт или опыт, что-то подсказывало, что не все так просто. И я в очередной раз оказался прав. Новая комната… отличалась не сильно. На первый взгляд — всё те же кроватки, всё та же серость, всё та же теснота, но атмосфера… Она была другой, более… тяжёлой. Как если бы воздух здесь был гуще и пропитан чем-то невидимым, но ощутимо грязным. Здесь были дети от шести месяцев до года. Те, кто уже начал… двигаться, ползать, стоять. Те, кто уже не был полностью беспомощным. Логика была проста. Мы «окрепли». Мы «выжили». Значит, можно перевести нас на следующий этап. Туда, где заботы меньше, где контроль слабее, где ответственность… размыта. Потому что в этом месте каждый ресурс имеет значение. И матроны — не бесконечны. Их мало, а детей… достаточно. И потому после определённого возраста безопасность перестаёт быть абсолютным, неотъемлемым атрибутом. Ее нужно… заслужить или обойтись без нее. Я слушал обрывки разговоров, слова, фразы сколько мог. И постепенно картина складывалась, собиралась из разрозненных кусочков в цельный пазл. В новой группе осталась только одна взрослая. Кормилица, та, что давала еду, теперь в основном каши, а всё остальное… легло на плечи «старших». Старших воспитанников приюта. Звучит почти безобидно, не так ли? Почти. Потому что на деле… Это были не «воспитанники». Это были дети улиц. Лондонских улиц двадцатых годов, а это означало многое. Перед нами были не просто дети, а те, кто уже видел слишком много, те, кто уже научился выживать в мире, где нет правил, где есть только сила, хитрость и жестокость. Это был их золотой век, время, когда детские банды не были редкостью, где торговля наркотиками, проституция, мелкие кражи и насилие были не исключением, а нормой жизни. Где расизм, антисемитизм, ненависть к «чужим» были не идеологией, а частью повседневности. И мы… Мы оказались в их руках. Мне повезло, нам повезло. Мы с Томом выглядели… правильно. Белая кожа. Правильные черты лица, никаких признаков «чужой» крови. Иначе… Я не хотел даже представлять. Но даже с этим «везением»… Это был кошмар. Не смертельный, но… систематический. Они злились на все подряд. И выливали это… на тех, кто не мог ответить. На нас, младенцев. На тех, кто даже не понимал, за что его наказывают. И если раньше, в первой комнате, пусть и без любви, но с определённой осторожностью, с пониманием того, что наша смерть — это проблема для приюта, для финансирования, для отчётов… То здесь… Этого не было или почти не было. Да, их могли наказать, высечь, заставить работать, но это было потом. А сейчас… Сейчас перед ними был живой материал. Игрушки, которые кричат, дёргаются, реагируют. И это… Развлекало, они находили нас достаточно забавными, чтобы за дополнительный паек сидеть с нами. Я быстро понял правила. Не давать повода обратить на себя внимание. Не сопротивляться., потому что любое сопротивление — это вызов, А вызов нужно подавить. Жёстко, Показательно. Я видел, как одного малыша… Подняли, перевернули и долго держали вниз головой, смеясь над его задыхающимся, синим лицом, на его визг и лепетания с просьбами отпустить. Наблюдал, как его движения становятся слабее. Как он… Сдаётся. Я не знал, чем это закончилось, но и не хотел знать, потому что этого было достаточно чтобы понять, где я и что нужно делать. Выживать, любой ценой. И Том… Он понял, но по-своему. Его реакция… их забавляла. Сначала, когда нас разлучали… Он реагировал. Пытался дотянуться, доползти, вернуться. И они это заметили. И превратили… В игру. Они брали нас. Разносили в разные углы и смотрели как он… пытается. Снова и снова. И когда почти достигал цели…Его или меня оттаскивали и всё начиналось сначала. Для них — это было смешно, для него… пытка, настоящая. Потому что он не понимал. Почему? Зачем? Он просто знал, что рядом есть я. И его от меня отрывают. Снова и снова. Он часто и громко плакал, с отчаянием, которое не должно существовать в таком возрасте. И каждый его крик… вызывал смех. Грубый, громкий, пустой. Я смотрел на это и ничего не мог сделать, потому что любое действие сделало бы хуже ему, мне, всем. И потому я терпел, сжимал внутри всё, что мог и ждал момента, когда это закончится. Вечернее кормление, единственное время, когда они уходили, когда нас оставляли, когда можно было… Вдохнуть. И каждый раз, когда это происходило… Том… менялся. Он больше не пытался быть сильным. Не пытался бороться. Он просто… прижимался ко мне. Сильно, отчаянно, как будто боялся, что, если отпустит… я исчезну. Иногда он просто… залезал на меня целиком и обнимал, как коала, вцепляясь, не давая шанса отстраниться. И я… позволял, не потому что не мог иначе, а потому что не хотел, потому что в эти моменты… он был просто ребёнком. Испуганным, потерянным. И… нуждающимся. Я насколько мог обнимал его в ответ. И чувствовал, как он успокаивается, как его дыхание становится ровнее, как напряжение уходит. Он засыпал. А я… Я смотрел на него и думал о том, что где-то, в другом времени, в другой реальности, кто-то утверждал, что он не способен любить. Что он не может это понять. Что в нём этого нет. И каждый раз, когда эта мысль всплывала… Я чувствовал раздражение и глухую, тёмную злость. Потому что это было… неправдой. Он мог, просто… Никто не дал ему шанса, никто не показал, никто не ответил. И если оставить всё как есть… Он забудет. Научится не чувствовать, закроется и станет тем, кем должен стать. Но…Я был здесь и, чёрт возьми… Я не собирался просто смотреть. Мы переживём это вместе. Я не уйду, не позволю. Покрепче обняв его, чувствуя, как он тихо сопит, уткнувшись куда-то мне в плечо, я позволил себе закрыть глаза. И, впервые за долгое время засыпал ни о чем не думая.