Тот-Кого-Нельзя-Осознать

Утро наступило так, будто ничего не произошло, как будто ночь не приносила с собой ни откровений, ни холодных строк, способных разорвать привычный ход мыслей, и если бы не то тяжёлое, вязкое ощущение внутри, будто на груди у меня теперь лежал камень, я бы, возможно, даже поверил в эту иллюзию нормальности, которое приют умел создавать с пугающей точностью, ведь здесь всё было выстроено на повторении, на однообразии, на том, чтобы день за днём вбивать в сознание одно и то же, стирая индивидуальность, превращая существование в цепь одинаковых действий, лишённых смысла, но необходимых для выживания, и потому со стороны всё выглядело именно так — как обычно, как всегда, как будто вчерашний день ничем не отличался от сотен предыдущих, и я, подчиняясь этому ритму, этому безжалостному механизму, который работал без сбоев и сомнений, проснулся, открыл глаза, позволил телу двигаться, позволил себе быть частью этого потока, потому что сопротивляться ему было бессмысленно, особенно в нашем возрасте. Завтрак был таким же, как и всегда — каша, еле тёплая, густая, с теми самыми раздражающими комочками, которые всегда оставались, как напоминание о том, что идеала здесь не существует, что даже в мелочах будет что-то, что не так, что неприятно, что вызывает отторжение, но при этом она была сытной, достаточно, чтобы поддерживать это хрупкое, растущее тело, и потому я ел, не думая, просто потому, что так надо, потому что организм требовал, потому что без этого невозможно было двигаться дальше, и в этом тоже было что-то… механическое, как будто я выполнял набор функций, прописанных заранее, без возможности выбора. После завтрака всё происходило по уже знакомому сценарию — взрослые уходили, оставляя нас на попечение тех, кто сами едва ли могли считаться взрослыми в привычном понимании этого слова, тех, кто был продуктом голода и постоянной борьбы, а потому их забота была скорее имитацией, чем реальным действием, но, они держались на расстоянии, не приближались к нам с Томом, не вмешивались, и это позволяло нам занимать наш угол — самый дальний, почти забытый кусок пространства, ставший чем-то вроде нашей территории, нашего маленького убежища в этом общем аду. Мы уже могли ходить — неуверенно, неровно, с характерной детской неуклюжестью, но достаточно, чтобы не ползти, чтобы перемещаться на своих двоих, и это давало ощущение… пусть иллюзорной, но всё же свободы, и потому, когда мы отходили в угол, это было не просто движение, это был выбор, пусть и ограниченный, но всё же выбор, и там, устроившись, мы садились, и Том, почти сразу начинал тянуть меня в игру, в свою любимую, простую, до смешного примитивную забаву — ладушки, и в этом было что-то трогательное, потому что в этих хлопках ладонями, в этих попытках угадать ритм, в этих вспышках радости и раздражения, проявлялась та самая детская сущность, которая ещё не была полностью искалечена этим местом. Я играл, но… не обращал внимания. Мои пальцы двигались, руки хлопали, тело повторяло привычные движения, но сознание… сознание было далеко, там, где вчерашние слова всё ещё висели в воздухе, как приговор, как неизбежность, от которой нельзя просто отвернуться и забыть, и я снова и снова прокручивал их в голове, словно надеясь, что от этого они изменятся, станут мягче, станут… приемлемее и наверное… человечнее. Ранить живое существо. Слова были простыми, до безобразия простыми. Но за ними скрывалось нечто, что не укладывалось в привычные рамки, не вписывалось в ту мораль, к которой я привык еще с прошлой жизни, и, возможно, именно это и было самым страшным — не сама задача, а то, что она требовала от меня… выбора. Я не был жестоким человеком, но и добрым… тоже. Флегматик, обычный обыватель, ничего не дающий и ничего не ждущий взамен. Я мог спокойно читать новости о войнах, о смертях, о катастрофах, происходящих где-то далеко, на другом конце мира, мог воспринимать это как информацию, как фон, как нечто, что не касается меня напрямую, и потому не вызывает сильных эмоций, но если трагедия происходила рядом, когда она становилась частью моей реальности, когда перед глазами оказывался сбитый машиной котёнок, или человек, лежащий на асфальте после аварии, тогда… тогда становилось иначе, появлялась та самая тяжесть, то самое неприятное чувство, которое заставляло задуматься, которое не давало просто пройти мимо и забыть. Я был… нормальным, среднестатистическим, не героем, не чудовищем. И теперь… Меня ставили перед выбором, который ломал эту нормальность, который требовал выйти за её пределы, сделать шаг в сторону, где уже не будет возможности сказать «я такой, как все», потому что это решение будет… моим, не навязанным сверху, чтобы можно было списать на выполнение приказов, а принятым лично мной, по собственной воле. Либо ты становишься жестоким, либо остаёшься слабым. И в этом не было места для компромиссов, для полутонов, для попыток обмануть систему или самого себя, потому что условия были предельно ясны, предельно жёстки в своих рамках, и я понимал — если я откажусь, если попытаюсь игнорировать, ассимиляция остановится, развитие замрёт, и всё, что было до этого, всё, что я получил, окажется… тупиком. Я горько, почти беззвучно, усмехнулся, как будто это была шутка, будто кто-то решил проверить, насколько далеко я готов зайти ради силы. И, возможно, это действительно было проверкой, результат которой окажется перед глазами, без возможности отвернуться. Я перевёл взгляд на Тома. Он сидел напротив, сосредоточенный, с нахмуренными бровями, внимательно следя за моими руками, за движением, и в этот момент он был просто ребёнком, не будущим монстром, не тёмным лордом, а маленьким мальчиком, который хотел играть, который радовался, когда получалось, и злился, когда нет, и в этом было что-то… чистое, что-то, что не хотелось разрушать. И именно тогда… я понял. Решение уже принято. Не словами, не логикой, а чем-то глубже. Я должен это сделать, но… не так, как ожидается. Живое существо — это не только человек. Это… многое, слишком многое: от цветка, до кошки. И если система не уточняет… значит, есть пространство для манёвра. Эта мысль была слабым утешением, но всё же… утешением. Я ухватился за неё, как утопающий хватается за обломок доски, и позволил себе немного… успокоиться, отложить это решение, не в смысле отказаться, а в смысле не принимать его прямо сейчас, не в этом углу, не перед этим ребёнком, который уже начал замечать, что со мной что-то не так. Том смотрел на меня и хмурился. Его маленькое лицо выражало явное недовольство, почти приказ — вернись, играй, будь здесь, со мной, и в этом не было ни слов, ни сложных эмоций, но было достаточно, чтобы вытащить меня обратно, чтобы напомнить, что, несмотря на всё, есть вещи, которые важны прямо сейчас. Я искренне улыбнулся на его действия. И это, кажется, ещё больше его разозлило. Он насупился сильнее, что выглядело настолько забавно, настолько… по-детски, что я не удержался и тихо рассмеялся, и этот смех, пусть и слабый, пусть и короткий, был чем-то новым, чем-то, что не имело отношения ни к чему вокруг, это было чистое выражение эмоций накопившихся в последнее время. Я видел как он уже собирался обидеться и потому быстро потянулся вперёд и ткнул его пальцем в нос. Реакция была мгновенной. Он чихнул. Громко. С неожиданной силой. И вся его серьёзность, вся его обида исчезли в этот момент, растворились, уступив место удивлению, а затем… чему-то похожему на веселье. Напряжение спало, как будто его не было и мы продолжили играть. На этот раз… по-настоящему. Не думая о том, что ждёт впереди. Потому что иногда… чтобы выжить, нужно уметь откладывать даже самые важные решения. *************** Извините за долгое отсутствие. Сначала экзамены, а затем небольшие проблемы с интернетом. Теперь все улажено и я возвращаюсь к регулярному написанию.