Тот-Кого-Нельзя-Осознать

Дни потекли так, как текут сточные воды в старых, забытых городом каналах —без всякой надежды на очищение или перемены, где ночь сменяет день не потому, что мир живёт, а потому, что он обязан это делать, подчиняясь древним и безразличным законам, и в этом бесконечном круговороте существования мы с Томом продолжали… не жить, нет, слово «жить» здесь звучало бы слишком громко и даже насмешливо, мы продолжали существовать, цепляясь за редкие моменты спокойствия, за мгновения тишины, за тепло друг друга, которое становилось не просто утешением, а единственным доказательством того, что мы ещё не превратились в такие же пустые оболочки, какими были многие вокруг нас, и если раньше каждый день был борьбой за то, чтобы не оказаться в центре чужого внимания, то теперь ситуация изменилась, причём изменилась странно, почти противоестественно, потому что нас… перестали трогать. Не полностью, конечно, не демонстративно, но достаточно заметно, чтобы я, даже в своём ограниченном, детском теле, с ещё не до конца сформированным восприятием, смог уловить эту разницу, эту тонкую, почти невидимую грань между тем, как обращались с нами и с другими детьми, и это было… неправильно, потому что здесь не было места для исключений, здесь не было логики, которая позволяла бы кому-то быть в безопасности, и потому я наблюдал, анализировал, собирал по крупицам те редкие сигналы, которые позволяли понять, что же именно происходит. Они по-прежнему приходили, по-прежнему шумели, по-прежнему искали развлечения в чужой боли, и другие дети по-прежнему становились их игрушками, их мишенями, их способом выплеснуть накопившуюся внутри грязь, и ничто не изменилось в общем смысле — крики, плач, грубые движения, смех, в котором не было ничего детского, ничего невинного, лишь искажённая, уродливая радость от чужого страдания, и если смотреть со стороны, можно было бы сказать, что всё осталось как прежде, но это было бы ложью, потому что нас они обходили, не всегда, не демонстративно, но обходили, и в их взглядах, когда они случайно или намеренно задерживались на нас, было что-то, что не укладывалось в привычную картину — сомнение, смешанное с раздражением, страх, замешанный на злости, как будто они сами не понимали, почему не подходят ближе, почему не хватают, не дёргают. Сначала я не понимал, не мог найти причину, потому что логически всё указывало на то, что они не должны помнить, что произошло тогда, в тот момент, когда Том… сделал то, что сделал, он был вырезан из их памяти, как гнилой кусок ткани, который проще удалить, чем пытаться лечить, и если воспоминания исчезли, если событие было стёрто, то откуда этот страх, откуда неуверенность, это странное, почти суеверное избегание, которое не поддавалось объяснению, пока я не задумался глубже, не попытался посмотреть на ситуацию не с точки зрения логики, а с точки зрения… тела. Память можно стереть, но реакцию — нет. Когда человек сталкивается с чем-то выходящим за пределы его понимания, когда он видит нечто, что не укладывается в привычную картину мира, его тело реагирует раньше, чем разум успевает это осмыслить, страх записывается не только в воспоминания, он закрепляется на уровне инстинктов, на уровне рефлексов, в тех самых глубинных структурах, которые не подчиняются простому вмешательству, и, похоже, именно это и произошло — обливиэйторы, кем бы они ни были и как бы ни работали, убрали результат, стерли картинку, но не смогли полностью удалить след, который остался в телах этих детей, в их подсознании, в тех самых нейронных цепочках, которые уже успели сформироваться в момент ужаса, и потому, даже не понимая почему, они боялись, избегали, злились на самих себя за эту слабость, и, не имея возможности направить эту злость на источник страха, выливали её на других, на тех, кто был безопасен, на тех, кто не вызывал у них этого странного, необъяснимого внутреннего сопротивления. И это… было нашим спасением, циничным, жестоким, построенным на чужой боли, но спасением. Том тоже чувствовал изменения, хотя, конечно, не мог их осмыслить так, как это делал я, для него это было просто… иначе, просто лучше, просто безопаснее, и он, как ребёнок, принимал это без лишних вопросов, наслаждался тем, что его больше не трогают, не разлучают со мной, что он может играть, двигаться, проявлять эмоции даже днём, не пряча их за маской безразличия, и это делало его… живым, по-настоящему живым, потому что в те редкие моменты, когда он смеялся, радовался или злился из-за какой-то мелочи в игре, можно было забыть, где мы находимся, можно было представить, что всё это — просто обычное детство, пусть и странное, но не искалеченное, не изломанное, и только когда кто-то из «воспитателей» приближался слишком близко, он по старой привычке замирал, становился неподвижным, отрешённым, как будто выключал себя, и это было… пугающе, потому что эта реакция уже закрепилась, стала частью его, частью того, кем он будет в будущем, а возможно уже потихоньку становился, сказать точно это было невозможно. Иногда он пытался снова призвать сокрытую в нем силу, звал магию внутри себя, ожидая ответа, но ничего не происходило. Я чувствовал это, не видел, не слышал, но чувствовал — как в нём что-то напрягается, как будто он тянется к тому, что однажды уже откликнулось, как будто пытается повторить тот момент, когда его ярость стала реальностью, когда его желание защитить меня изменило саму ткань происходящего, но у него не получалось, сколько бы он ни пытался, сколько бы ни напрягался, сколько бы ни злился, ничего не происходило, и это его расстраивало, выводило из себя, заставляло чувствовать себя… бессильным, и в такие моменты он становился тише, замыкался, и тогда уже я тянулся к нему, насколько мог, успокаивал, давал ему то самое ощущение, ради которого он тогда и сорвался — ощущение, что он не один, что ему не нужно сейчас бороться, что всё… под контролем, хотя это, конечно, было ложью, но иногда ложь — это единственное, что позволяет пережить правду. Проценты ассимиляции медленно, почти издевательски ползли вверх, каждая новая сотая доля была событием, маленькой победой, которая не давала ощутимого результата, но давала надежду, и я цеплялся за нее, потому что без этого процесса было бы слишком легко утонуть в этом болоте бессмысленного существования, и по моим расчётам, нам оставалось совсем немного до года, до следующего этапа, до очередного изменения, которое могло принести как облегчение, так и новую форму ада, и, возможно, именно эта близость перемен делала последние дни особенно напряжёнными, как затишье перед бурей, когда воздух уже наполнен электричеством, но молния ещё не ударила. В тот вечер всё было… как обычно. Я лежал, рядом сопел Том, уткнувшись в меня, как он делал всегда, когда засыпал, и я уже начал проваливаться в сон, позволяя сознанию расслабиться, отпустить контроль, когда вдруг… Звук. Механический. Чуждый. Не принадлежащий этому миру. Он разорвал тишину внутри моей головы, как нож разрезает ткань, мгновенно вырывая меня из состояния полусна, и перед внутренним взором вспыхнуло окно, чёткое, холодное, безэмоциональное, как и всегда, и слова, которые в нём появились, заставили меня забыть о всём, что было до этого момента. Уровень ассимиляции родословной достиг 10%. Выдаётся квест по продвижению родословной. Я читал, но не верил, мозг просто отказывался воспринимать свою ошибку, при первом появлении системы она ничего подобного не упомянула. Пока я приходил в себя, система, не обращая внимания на мое состояние, продолжила дальше. Квест по продвижению родословной: ранить живое существо. Награда: низший талант в магии. Внимание: пока квест не выполнен, дальнейшая ассимиляция невозможна. Я лежал и смотрел, хотя глаза были закрыты, пока внутри… что-то медленно, но верно опускалось вниз, как камень, брошенный в глубокую воду, потому что я знал — легко не будет, но… не думал, что настолько. Ранить живое существо. Не просто условие, не просто задача, а… выбор. И, возможно, первый из многих. Я горько улыбнулся — или попытался, потому что лицо почти не слушалось, и эта улыбка была не от радости, а от понимания, что путь, на который я ступил, уже не позволит мне остаться прежним, что каждый шаг будет требовать чего-то взамен, и что, возможно, цена будет расти с каждым новым уровнем, с каждой новой возможностью. Но думать об этом сейчас… было бессмысленно. Завтра, я подумаю об этом завтра, а сейчас…Сон. Пять минут и я снова провалился в темноту, на этот раз не спасительную, а… настороженную, как будто даже во сне что-то внутри меня уже начало меняться. ******************** На моем Boosty появился свободный опрос по поводу будущего сюжетного поворота. Кто хочет поучавствовать в создании фанфика, переходите и голосуйте!