Любовь под прикрытием

Часть 1: Человек в сером Осенний Париж встретил его моросящим дождем, который не прекращался третьи сутки. Ким Сокджин стоял у панорамного окна своего номера в «Ритце», держа в руке чашку остывшего чая. С высоты седьмого этажа Елисейские поля казались игрушечными, а люди — разноцветными песчинками, спешащими по своим ничтожным делам. Он ненавидел Париж. Здесь было слишком много света, слишком много жизни, слишком много воспоминаний. Город, который называли столицей любви, для него был столицей потерь. Джин сделал глоток. Чай «Эрл Грей» остыл и отдавал горечью, как и все в его жизни последние двенадцать лет. В зеркальном отражении стекла он видел мужчину в идеально сидящем темно-синем костюме от Brioni. Безупречная осанка, выверенный пробор в волосах, легкая тень усталости под глазами, которую не могли скрыть никакие кремы. Для мира он был Ким Сокджином — правой рукой президента, виртуозным политиком, человеком, чья репутация была безупречна, как бриллиант чистой воды. Для узкого круга посвященных он был тем, кто контролирует теневые потоки, кто одним звонком может решить судьбу корпорации или карьеру ,например, чиновника, генерала.. Для себя самого он был просто Джином — мужчиной, который двенадцать лет назад похоронил свою душу на кладбище Монпарнас. Телефон на столе завибрировал сухим, деловым гулом. Он взглянул на экран: помощник докладывал о расписании на вечер. Благотворительный аукцион в Гран-Пале. Джин поморщился. Светские рауты он ненавидел почти так же сильно, как этот город. Но присутствие было обязательно — лицо партии должно светиться в объективах камер, пожимая руки меценатам. — Подготовьте машину к семи, — бросил он коротко в трубку, даже не поздоровавшись. Он не смотрел на противоположную стену номера. Там, в специальном кожаном тубусе, привезенном из Сеула, лежала вещь, которую он никогда не показывал никому из своих любовниц или коллег. Рисунок углем на пожелтевшей бумаге. Набросок обнаженной спины молодого человека, сидящего у окна. Свет падает так, что каждый позвонок кажется жемчужиной. В углу подпись, сделанная торопливой, немного детской рукой: «Моему Джину. Твой Юнги». Юнги. Мин Юнги. Это имя было запрещено произносить вслух. Это имя было той единственной брешью в броне, через которую Джин мог истечь кровью за секунду. Талантливый художник, живший в соседней комнате в студенческом общежитии, тонкий, как тростинка, и ядовитый на язык. Он рисовал Джина каждую ночь, а Джин любил его так, как бывает только в двадцать лет — безрассудно, наотмашь, навсегда. Трагическая случайность. Пьяный водитель. Мокрая дорога. И Джин, который держал его за руку в машине скорой помощи, пока пальцы его любимого не перестали сжимать его ладонь. С тех пор Джин не плакал. Ни разу. Он просто перестал чувствовать что-либо, кроме холодной, расчетливой ярости, которая помогла ему взобраться на самый верх. Но каждую осень, когда листья начинали желтеть и воздух становился влажным, он приезжал сюда. В Париж. Чтобы постоять у могилы. Чтобы убедиться, что он еще помнит, как это — чувствовать боль. Он подошел к шкафу, открыл потайное отделение в своем дорожном несессере и достал небольшую карту. Приглашение на частный вернисаж в галерее «Белая ночь». Обычно он игнорировал подобный мусор, но сегодня его взгляд зацепился за имя. Jeon Jungkook. Молодые голоса Парижа. Почему-то это имя показалось ему знакомым. Или, скорее, знакомым показалось сочетание букв. Он нахмурился и отложил карту в сторону. Решено. После аукциона он заедет на этот вернисаж. Не потому, что ждал чего-то. Просто чтобы убить время перед одиноким ужином в номере. Он не знал, что в этот самый момент в другом конце Парижа двое мужчин в серых костюмах просматривали досье, где фотография Джина была аккуратно подколота к фотографии того самого рисунка, что лежал в его тубусе. — Слабость найдена, — сухо сказал один из них, поправляя очки. — Двенадцать лет он тратит бешеные деньги на коллекционирование картин в манере своего покойного любовника. Экспрессивный рисунок, острые линии, контраст света и тени. Таких художников в Париже единицы. Но мы нашли кое-что получше, чем просто картину. Он пододвинул вторую фотографию. На ней был молодой человек, сидящий на ступеньках перед Лувром с этюдником в руках. У него были большие глаза цвета темного меда, четко вырезанные губы, которые сейчас были сосредоточенно поджаты, и мягкие темно-коричневые волосы, спадающие на лоб. Он был похож на ангела с картины прерафаэлитов. Но главное было не в лице. Главное было в линиях на бумаге, что лежала перед ним. Даже на размытом снимке было видно, как он кладет штрих — остро, немного нервно, закручивая линию в спираль. Это был тот самый почерк. Почерк Мин Юнги. Будто призрак вселился в этого мальчишку и водил его рукой. — Чон Чонгук, — прочитал второй мужчина, затягиваясь сигаретой. — Двадцать три года. Учится в Школе изящных искусств. Живет один, родители в Корее, мать тяжело больна. Материальное положение — ниже среднего. Идеальная мишень. — Он согласится? — У него нет выбора. Либо он помогает нам, либо его мать не доживет до следующей зимы. Либо мы закроем ему визу и вышлем в Северную Корею за распространение запрещенной литературы. Выбор богатый. — Чисто? — Чисто. Внедрение начнем через неделю. Организуем ему встречу на вернисаже. Дальше природа сделает свое дело. Старый педофил клюнет на молодое мясо, особенно если оно так похоже на его первую любовь. — Осторожнее с выражениями, — поморщился первый. — Мы не мораль читаем, а операцию проводим. Готовьте парня. Часть 2: Ангел с мокрыми крыльями Чон Чонгук никогда не думал, что умрет от страха в кабинете без окон, где пахло дешевым кофе и дорогим табаком. — Вы не можете меня заставить, — выдавил он, сжимая в руках мятый шарф. — Я гражданин Республики Корея. У меня есть права. Мужчина за столом, которого все называли просто «Куратор», усмехнулся. У него было лицо человека, который видел слишком много сломанных жизней, чтобы относиться к ним серьезно. — Чон Чонгук, — медленно проговорил он, словно пробуя имя на вкус. — Ваша мать находится в университетской клинике Пусана. Рак поджелудочной железы, третья стадия. Операция стоит двести тысяч долларов. Вы сейчас, если я не ошибаюсь, должны за аренду этой жалкой каморки на Монмартре за три месяца. Вы продали свои рисунки за последний год на сумму, которой не хватило бы на ужин в приличном ресторане. Чонгук побледнел. Каждое слово било точно в цель. — Я... я найду деньги. Я возьму кредит... — Кто даст кредит безработному художнику? — Куратор развел руками. — А мы дадим. Не кредит. Мы дадим вам все. Деньги на операцию матери, отдельную квартиру в центре Сеула для нее после выздоровления, персональную выставку в лучшей галерее Парижа, которую устроят наши люди. Или... — он выдержал паузу, — мы можем сделать так, что ваша мать умрет в страшных мучениях, потому что лекарства, которые ей нужны, вдруг исчезнут из больничной аптеки. Мы можем сделать так, что вашего брата, который учится в Сеуле, исключат из университета по сфабрикованному обвинению в распространении наркотиков. Мы очень могущественные люди, Чон Чонгук. Мы умеем быть благодетелями, но умеем быть и чудовищами. Чонгук сглотнул. В горле пересохло так, будто он проглотил песок. — Что я должен сделать? Куратор удовлетворенно кивнул и пододвинул к нему фотографию. Чонгук увидел красивое, но холодное лицо мужчины в строгом костюме. Взгляд этого человека на фото был направлен куда-то в сторону, мимо объектива, и в нем читалась такая вселенская усталость, что у Чонгука на мгновение сжалось сердце. Почему-то этот взгляд показался ему знакомым. Таким же одиноким, каким он чувствовал себя сам, замерзая в своей нетопленой мастерской. — Ким Сокджин. Ваша цель. Вы должны будете влюбить его в себя. Стать для него тем, кем был Мин Юнги. — Я не умею... я не... — Чонгук запнулся. — Я не гей. — Мне плевать, кто ты. Ты научишься. У тебя есть месяц подготовки. Ты будешь смотреть видео, читать досье, учить его привычки, его любимые блюда, его манеру говорить. Ты будешь репетировать перед зеркалом, как смотреть на него, как улыбаться, как плакать. Ты станешь идеальной копией его мертвой любви. А потом, когда он впустит тебя в свою постель и в свое сердце, ты будешь сливать нам информацию. И когда мы скажем — ты нажмешь на курок. — Убийство? — голос Чонгука сорвался на фальцет. — Вы хотите, чтобы я убил человека? — Мы хотим, чтобы ты сделал то, что нужно твоей стране. Этот человек — коррупционер и вор. Он украл у народа миллиарды. Он хуже, чем убийца. — Куратор говорил это спокойно, будто читал лекцию. — А ты будешь орудием правосудия. Или ты будешь тем, кто даст правосудию свершиться. Решать тебе. Но мать твоя умрет в любом случае. Ты выбираешь только — умрет ли она в боли или в роскоши. Чонгук молчал очень долго. Он смотрел на свои руки — руки художника, которые умели только держать кисть и уголь. Они дрожали. Он представил маму — ее ласковые руки, ее седые волосы, ее тихий голос, когда она пела ему колыбельные. Он представил, как она лежит в больничной палате, худая и бледная, и ждет его. Ждет, когда он сможет ей помочь. — Я сделаю это, — прошептал он так тихо, что Куратор переспросил. — Я сказал — я сделаю. — Чонгук поднял глаза. В них больше не было страха. В них была пустота. — Но я не буду убивать. Я буду делать то, что вы скажете, собирать информацию. Но стрелять я не буду. — Посмотрим, — усмехнулся Куратор. — Начни с того, чтобы заставить его в тебя влюбиться. А там видно будет. Добро пожаловать на службу, Чон Чонгук. Операция «Фантом» начинается. Часть 3: Вернисаж Дождь к вечеру усилился, превратив Париж в сплошной акварельный развод. Джин вышел из лимузина под огромный черный зонт, который держал швейцар. Гран-Пале сиял огнями, но внутри было душно от смеси духов, лицемерных улыбок и шампанского. Он отстоял положенный час, пожал нужные руки, сделал нужное лицо, думая о своем. О том, что в его номере осталась неоткрытая бутылка «Macallan» 25-летней выдержки и тишина. Но вместо отеля он назвал водителю адрес галереи «Белая ночь». Это была маленькая галерея в Маре, спрятавшаяся во внутреннем дворике с булыжной мостовой. Джин вошел внутрь, стряхивая капли с плаща. Пахло деревом, краской и почему-то яблоками. Народу было немного — человек двадцать, в основном молодежь и парочка критиков с кислыми лицами. Он взял бокал с водой — пить алкоголь он не хотел, хотел сохранить ясность ума — и начал медленно обходить зал. Картины были... странными. В них чувствовалась рука мастера, но какая-то неуверенная, ищущая. Много черного, много серого, и вдруг — вспышка ярко-желтого, почти кричащего. Это напомнило ему Юнги. Раннего Юнги, который тоже метался между депрессией и маниакальным желанием жить. Джин остановился у картины, на которой был изображен мужчина, сидящий спиной к зрителю у окна. Свет падал на его плечи. Мазки были нервными, рваными, но в них чувствовалась такая нежность к модели, что у Джина перехватило дыхание. Он невольно провел пальцем по раме. — Ему бы понравилось, что вы смотрите на это. Голос был тихим, с легкой хрипотцой. Джин обернулся и... забыл, как дышать. Перед ним стоял мальчик. Нет, не мальчик — молодой человек. Но для Джина, которому перевалило за сорок, он был именно мальчиком. И в то же время — призраком. Потому что эти глаза, эти огромные, влажные глаза, смотрели на него точно так же, как когда-то смотрел Юнги. Смесь любопытства, вызова и скрытой боли. — Простите, я не хотел вас напугать, — молодой человек улыбнулся, и улыбка у него была робкой, но открытой. — Просто вы так долго стояли у этой картины... Я Чон Чонгук. Это моя выставка. Джин моргнул, возвращая себя в реальность. Соберись, идиот. Ты не мальчишка. Это просто случайное сходство. — Ким Сокджин, — представился он, протягивая руку. Ладонь Чонгука оказалась теплой и чуть влажной — то ли от волнения, то ли от дождя. — Простите, я засмотрелся. Ваша работа... она очень эмоциональная. — Правда? — Чонгук просиял, и это сияние было таким искренним, что Джин невольно улыбнулся в ответ. Впервые за долгое время. — Обычно люди говорят, что она слишком мрачная. Говорят, художник должен рисовать счастье, а не эту... тоску. — Счастье не требует искусства, — возразил Джин, не отдавая себе отчета в словах. — Счастье — это жизнь. Искусство начинается там, где жизни недостаточно. Чонгук замер. Его глаза расширились, и Джин увидел в них нечто, от чего у него самого защемило сердце. Это было узнавание. Будто он сказал что-то, что тот давно хотел услышать, но боялся произнести. — Вы... вы правда так думаете? — тихо спросил Чонгук. — Я в этом уверен, — ответил Джин. — Можно я куплю эту картину? — Эту? — удивился Чонгук. — Но здесь же только спина. Там, дальше, есть портреты, пейзажи... — Мне нужна эта, — твердо сказал Джин. — Та, где мужчина у окна. Сколько? Чонгук назвал цену, явно заниженную, явно стесняясь. Джин усмехнулся, достал чековую книжку и вписал сумму в три раза больше. — Это слишком много! — вспыхнул Чонгук, щеки его залились румянцем. — Это справедливая цена за искусство, которое тронуло меня до глубины души, — ответил Джин. Он хотел добавить что-то еще, но вдруг понял, что не хочет уходить. Что он хочет стоять здесь, в этом маленьком зале, и смотреть, как этот мальчик краснеет, как он теребит кисточку на поясе джинсов, как он смотрит на него снизу вверх. — Вы надолго в Париже? — спросил он, нарушая все правила приличия. — Я здесь живу, — Чонгук пожал плечами. — Учусь. — Тогда, может быть, — Джин запнулся впервые за много лет, — если у вас будет время, я бы хотел пригласить вас на ужин. Обсудить искусство. Или просто поговорить. Париж — очень одинокий город, когда ты в нем чужой. Он сказал это и тут же пожалел. Слишком прямо. Слишком откровенно. Он, чертов политик, мастер интриг, сейчас вел себя как неуклюжий подросток. Но Чонгук не выглядел испуганным или удивленным. Он просто кивнул, пряча глаза. — Я бы с удовольствием. Только... я не очень хорошо одеваюсь для ресторанов. — Это неважно, — мягко сказал Джин. — Я знаю одно место, где подают лучший рамен в Париже. И там совсем неважно, во что ты одет. Чонгук поднял на него глаза. В них блестели слезы? Или это просто игра света? Джин не мог понять. Но что-то внутри него — то, что он считал мертвым двенадцать лет — дрогнуло и медленно, мучительно, начало оттаивать. Они договорились на завтра. Джин вышел под дождь, чувствуя себя пьяным без капли алкоголя. В машине он достал телефон и набрал номер своего помощника. — Отмени все встречи на завтрашний вечер. Скажи, что я плохо себя чувствую. — С вами все в порядке, господин Ким? — забеспокоился помощник. — Впервые за двенадцать лет — да, — ответил Джин и отключился. А в галерее, когда последний посетитель ушел, Чонгук сполз по стене на пол, обхватил голову руками и беззвучно заплакал. Он только что продал душу за ужин с врагом. Он только что посмотрел в глаза человеку, которого должен был уничтожить, и увидел в них ту же боль, что носил в себе сам. «Прости меня, — шептал он в пустоту галереи. — Прости меня, мама. Прости меня, незнакомец в сером костюме. Я не знаю, как из этого выбраться». На стене, там, где только что висела картина с мужчиной у окна, остался только гвоздь и светлое пятно на обоях. Часть 4: Комната, полная призраков Ночью Джину приснился сон. Ему часто снился Юнги, но в этот раз все было иначе. Юнги стоял в его парижской квартире, той самой, где они жили вместе, и рисовал. Но когда он обернулся, у него было лицо Чонгука. Те же глаза, тот же изгиб губ. — Ты меня любишь? — спросил Юнги-Чонгук. — Люблю, — ответил Джин во сне. — Я всегда тебя любил. — Тогда не ищи меня, — сказал призрак. — Потому что я принесу тебе только смерть. Джин проснулся в холодном поту. Часы показывали половину четвертого утра. Он встал, подошел к окну. Париж спал под дождем, мокрый и прекрасный. Где-то там, в дешевой комнатушке на Монмартре, спал мальчик с глазами лани, который завтра будет есть с ним рамен. Джин знал, что это опасно. Он знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Такие, как он, не имеют права на вторую любовь. Они платят за первое счастье такой ценой, что второй раз просто не выдержат. Но когда он думал о завтрашнем вечере, о том, как Чонгук будет смущенно улыбаться, опуская глаза, о том, как его пальцы, испачканные краской, будут сжимать палочки для еды — его сердце билось быстрее. Оно билось так, как не билось двенадцать лет. — Будь ты проклят, — прошептал Джин своему отражению в стекле. — Будь ты проклят, старый дурак. Но он уже знал, что завтра будет там. И послезавтра. И всегда. Потому что в мире, полном лжи и политики, только это чувство было настоящим. Даже если оно убьет его. --- В пустой галерее «Белая ночь» охранник, дремавший за стойкой, не заметил, как погасла одна лампочка в зале. На мгновение воцарилась полная темнота, а потом свет зажёгся вновь. Все было на своих местах. Только на стене, где висела проданная картина, теперь было черное пятно — будто кто-то провел рукой, стирая изображение, которого там никогда не было. Или это просто дождь барабанил по стеклу, создавая причудливые тени. Ким Сокджин не знал, что операция «Фантом» уже запущена. И что главный призрак в этой истории — он сам. Человек, который умер двенадцать лет назад, но по какой-то ошибке продолжал ходить по земле, пить остывший чай и подписывать смертные приговоры. Теперь смерть пришла за ним. И у нее были глаза Чон Чонгука. Конец первой главы.