Любовь под прикрытием

Часть 1: Мальчик, который не умел лгать Чон Чонгук не спал всю ночь. Он сидел на продавленном диване в своей мастерской, обхватив колени руками, и смотрел, как за окном парижская ночь медленно уступает место серому рассвету. Дождь не прекращался. Капли барабанили по жестяному козырьку над окном, и этот монотонный звук въедался в мозг, не давая мысли собраться в нечто внятное. На столе перед ним лежала папка, которую ему вручил Куратор после вернисажа. Тяжёлая, плотная, с грифом «секретно». Внутри — сотни страниц. Досье на Ким Сокджина. Его детство, учёба, карьерный путь, привычки, предпочтения, слабости. Там были отчёты психологов, анализ речей, список любимых блюд (особенно выделялась любовь к морепродуктам и мясу, приготовленному на гриле), графики его перемещений за последние пять лет. Даже любимый сорт чая — «Эрл Грей» с бергамотом, без сахара, но с ломтиком лимона, заваренный ровно четыре минуты. Чонгук открыл папку ровно один раз, прочитал несколько страниц и захлопнул. Ему стало дурно. Не от количества информации, а от того, как скрупулёзно, с какой хирургической точностью люди в серых костюмах препарировали чужую жизнь. Они знали о Джине больше, чем, возможно, знал он сам. Но хуже всего была фотография, приклеенная скрепкой к первому листу. Мин Юнги. Тот, чьим призраком Чонгуку предстояло стать. Он долго смотрел на неё, пытаясь разглядеть сходство. Мин Юнги был старше, острее, в его взгляде читалась какая-то надломленность, которую Чонгук видел в зеркале, когда слишком долго рисовал в одиночестве. Но черты лица — нет, они не были похожи. Куратор объяснил: дело не в лице. Дело в манере держать кисть, в линии, в том, как свет падает на скулы, когда художник склоняет голову. Дело в той неуловимой ауре уязвимости, которая заставляет сильных мира сего желать защитить. — Ты должен стать его иконой, — сказал Куратор. — Не копией. Иконой. Воплощением того, что он потерял. Тогда он не сможет устоять. Чонгук поднялся с дивана и подошёл к зеркалу, висящему на стене — единственному зеркалу в комнате, купленному на блошином рынке за пять евро. Он смотрел на своё отражение: взлохмаченные после бессонной ночи волосы, синяки под глазами, белая футболка, вытянутая на груди, старые спортивные штаны. Обычный парень. Художник, который едва сводит концы с концами. Как он может быть чьим-то орудием убийства? — Ты справишься, — прошептал он своему отражению. — Ты должен справиться. Ради мамы. Мысль о матери обожгла горло. Он достал телефон — старенький, с треснувшим экраном — и открыл последнее сообщение от неё. Она писала редко, пальцы уже плохо слушались, но каждое слово было пропитано любовью. «Куки, я так тобой горжусь. Не волнуйся, врач сказал, что химия помогает. Рисуй, мой хороший. Твоё искусство — это свет, который греет меня здесь. Люблю тебя. Мама». Он не ответил тогда. Не знал, что написать. А теперь знал, что никогда не сможет ей рассказать правду. Он закрыл глаза и представил лицо Джина. Не с фотографии, а живое, каким видел его в галерее. Властный мужчина в дорогом костюме, от которого пахло деньгами и властью, но глаза у него были такие уставшие, такие одинокие, что Чонгуку захотелось протянуть руку и коснуться его плеча. Сказать: «Я понимаю. Я тоже одинок». Это была ловушка. Он знал. Но почему-то эта мысль не казалась ему чужой. Он убрал папку в ящик стола, запер на ключ и пошёл в душ. Вода была ледяной — бойлер сломался ещё две недели назад, и он не мог найти денег на ремонт. Холод отрезвил, прогнал остатки сна, оставив только чистую, жгучую решимость. Он не будет убивать. Эту клятву он дал себе в ту минуту, когда смотрел в глаза Джина. Он будет собирать информацию, он будет играть свою роль, но когда прикажут нажать на курок — он откажется. Даже если его самого убьют. Даже если мама не простит. Лучше смерть, чем стать тем, кого он сам всегда презирал. Выйдя из душа, он долго выбирал одежду. У него было немного приличных вещей: пара рубашек, купленных в секонд-хенде, чистые джинсы, свитер, который связала ему мама перед отъездом. Он выбрал белую рубашку — слишком большую, с закатанными рукавами, открывающими предплечья с чёткими линиями мышц — и тёмные джинсы. Дополнил образ чёрными кедами, которые когда-то были дорогими, но теперь стоптаны и местами поцарапаны. Посмотрел в зеркало. Просто. Чисто. Неброско. Но почему-то подумал: «А понравится ли ему?» Эта мысль испугала его. Он не должен думать о том, понравится ли он Джину. Он должен думать о том, как выполнить задание. Однако сердце упрямо колотилось где-то в горле, когда он смотрел на часы. До встречи оставалось три часа. Часть 2: Человек, который ждал слишком долго Ким Сокджин проснулся в семь утра с твёрдым намерением всё отменить. Он сидел в кровати, обложенный подушками, и смотрел на потолок. В голове была пустота и холодный расчёт, к которому он привык за годы политической борьбы. Что он делает? Зачем ему ужин с каким-то мальчишкой-художником? У него есть дела поважнее: переговоры с делегацией ЕС, отчёт президенту, встреча с министром обороны. Он не может позволить себе слабость. Он уже потянулся к телефону, чтобы набрать номер помощника и приказать перенести встречу, но палец застыл над кнопкой вызова. Перед глазами встало лицо Чонгука. Не лицо даже — глаза. Те огромные, влажные глаза, которые смотрели на него с таким доверием, с такой открытостью, будто он, Ким Сокджин, был не продажным политиком, а кем-то хорошим. Светлым. — Чёрт, — выдохнул Джин и отбросил телефон на соседнюю подушку. Он встал, прошёлся по номеру. «Ритц» встречал его привычной роскошью: тяжёлые портьеры, антикварная мебель, свежие цветы в вазе на столе. Но сегодня эти стены казались ему клеткой. Он подошёл к шкафу, открыл дверцу и уставился на ряды костюмов, развешанных с идеальной симметрией. Brioni, Zegna, Kiton — всё сшито на заказ, всё безупречно. Каждый костюм — это броня, в которой он выходит в мир. Сегодня ему хотелось снять броню. Он выбрал то, что носил редко: мягкий свитер из кашемира цвета тёмной вишни, серые брюки из шерсти и простые кожаные лоферы. Посмотрел в зеркало. Свитер облегал широкие плечи, но делал его моложе, доступнее. Джин нахмурился. Не слишком ли неформально для первого ужина? Хотя… какая разница? Это не официальная встреча. Это просто… ужин. Он усмехнулся своему отражению. Сорок два года, а ведёт себя как подросток перед первым свиданием. — Соберись, Ким, — сказал он себе. — Ты просто хочешь поесть рамен. И поговорить об искусстве. И всё. Но когда он вышел на улицу и сел в машину, пальцы нервно барабанили по колену. Водитель, старый кореец, работавший на него уже пять лет, украдкой взглянул в зеркало заднего вида и усмехнулся в усы. — Господин Ким сегодня не на работу? — Нет, — ответил Джин. — Сегодня я отдыхаю. — Впервые за пять лет, — заметил водитель. — Надеюсь, причина приятная. Джин не ответил. Он смотрел в окно, как проплывают мимо мокрые парижские улицы, и думал о том, что сегодня он делает самую опасную вещь в своей жизни. Он позволяет себе надеяться. Ресторан, который он выбрал, находился в узком переулке недалеко от Оперы. Маленькое заведение без вывески, которое знали только местные. Владелец, японец по имени Хироши, готовил лучший тонкоцу рамен в Европе и не терпел суеты. Внутри было всего восемь мест — деревянная стойка, за которой Хироши колдовал над бульоном, и две крошечные кабинки в углу. Джин занял кабинку в глубине, заказал зелёный чай и стал ждать. Сердце колотилось где-то в горле. Он корил себя за это. Ты — человек, который держал в руках судьбы миллионов. Ты встречался с президентами и диктаторами, ты подписывал соглашения, от которых зависели жизни людей. И ты трясёшься перед ужином с мальчишкой, который рисует картинки? Но когда дверь ресторана открылась и внутрь шагнул Чонгук — промокший, раскрасневшийся от быстрой ходьбы, с каплями дождя в волосах и с той самой неуверенной улыбкой на губах — Джин забыл все свои аргументы. — Простите, я опоздал, — Чонгук склонил голову, будто ожидая выговора. — Дождь, и я не хотел брать такси, а автобус застрял в пробке, и... — Вы не опоздали, — мягко перебил его Джин. — Я пришёл рано. Садитесь. Он указал на место напротив. Чонгук сел, аккуратно повесив свою куртку — старую джинсовку, выцветшую на плечах — на крючок рядом. Джин заметил, как он смотрит по сторонам, оценивая интерьер: тёплый свет ламп, деревянные панели на стенах, керамическая посуда ручной работы. В его глазах вспыхнул неподдельный интерес. — Здесь удивительно, — тихо сказал Чонгук. — Как в Японии. Я никогда не был, но представлял именно так. — Хироши создал этот мир своими руками, — Джин кивнул в сторону хозяина, который уже готовил для них две большие миски. — Он не любит, когда много шума. Говорит, что бульон должен быть главным голосом. Чонгук улыбнулся, и от этой улыбки у Джина перехватило дыхание. Она была такой искренней, такой незащищённой, что он почувствовал себя гигантом, которому доверили хрупкую стеклянную птицу. — Вы часто сюда ходите? — спросил Чонгук, разглядывая меню, написанное от руки на доске. — Каждый раз, когда бываю в Париже, — признался Джин. — Это моё маленькое убежище. — От чего? — От мира, — просто ответил Джин. Чонгук поднял на него глаза. В них мелькнуло что-то — понимание? сочувствие? — и Джин вдруг осознал, что сказал лишнего. Он никогда не позволял себе такой откровенности с незнакомцами. Но этот мальчик действовал на него как наркотик: стоило взглянуть в его глаза, как язык начинал говорить сам, обходя все фильтры. Хироши принёс миски, пар поднимался к потолку, наполняя пространство ароматом свиного бульона, чеснока и кунжутного масла. Чонгук посмотрел на свою порцию и округлил глаза. — Это слишком много, — выдохнул он. — Вам нужно есть больше, — заметил Джин, бросив взгляд на тонкие запястья художника. — Художники забывают о себе, когда работают. Я знал одного... — он осекся, но было поздно. Чонгук не спросил, кого именно. Он просто опустил глаза и взял палочки. — Спасибо, — тихо сказал он. — Я действительно давно не ел ничего такого. Они ели в тишине, но это была не неловкая тишина, а та, что бывает между людьми, которым не нужно заполнять пустоту словами. Джин наблюдал, как Чонгук ест: аккуратно, но с аппетитом, иногда зажмуриваясь от удовольствия. В такие моменты он выглядел совсем ребёнком — беззащитным и трогательным. — Почему вы решили пригласить меня? — вдруг спросил Чонгук, не поднимая глаз. — На ужин. Я имею в виду... вы могли просто купить картину и уйти. Джин отложил палочки и взял чашку с чаем. Вопрос был прямым, и он заслуживал честного ответа. Насколько честного? — Ваша картина, — медленно начал Джин, — та, что я купил... она напомнила мне о человеке, которого я потерял много лет назад. Очень близком человеке. Чонгук замер. В его глазах промелькнула тень — неужели вина? — но он быстро взял себя в руки. — Простите, — прошептал он. — Не за что извиняться, — Джин покачал головой. — В этом и есть смысл искусства, разве нет? Оно воскрешает то, что мы считали мёртвым. Даёт нам возможность снова почувствовать. — Вы… часто чувствуете? — спросил Чонгук. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и опасный. Джин посмотрел в глаза напротив и увидел в них не любопытство, не желание получить информацию — он увидел боль. Настоящую, глубокую боль, которая была слишком знакома ему самому. — Я не чувствовал ничего двенадцать лет, — сказал Джин тихо. — До вчерашнего вечера. Часть 3: Танец с призраками Чонгуку казалось, что воздух в комнате стал плотнее. Слова Джина ударили его под дых — не потому, что он не был к ним готов (Куратор предупреждал, что Джин может быть откровенен), а потому, что они были настоящими. Джин не играл. Он говорил правду, и эта правда обжигала. — Я... я не знаю, что сказать, — пробормотал Чонгук, отводя взгляд. — Простите. — Не нужно извиняться, — повторил Джин, и в его голосе появилась тёплая нотка, от которой у Чонгука защемило сердце. — Я не хотел вас смущать. Просто... когда смотришь на ваши работы, кажется, что вы знаете о боли больше, чем хотели бы. Чонгук вздрогнул. Это было слишком точно. Слишком близко к правде. Он действительно знал о боли. О той, что приходит, когда смотришь, как мать тает на глазах, а ты ничего не можешь сделать. О той, что приходит, когда продаёшь картины за бесценок, потому что нужно заплатить за аренду. О той, что приходит, когда просыпаешься ночью и понимаешь, что ты один во всём городе, и никто не спросит, как ты себя чувствуешь. — Я просто рисую то, что вижу, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Иногда внутри так много всего, что если не выплеснуть это на холст, можно задохнуться. Джин смотрел на него так пристально, что Чонгуку захотелось спрятаться. В этом взгляде было что-то собственническое, защитное, и одновременно — уязвимое. Будто Джин видел в нём не просто собеседника, а нечто большее. — Вы очень талантливы, — сказал Джин. — Но я вижу, что вы не до конца верите в это. Почему? Чонгук горько усмехнулся. Это был опасный вопрос. Он мог ответить правду — о том, что ему не хватает уверенности, что критика сломала его, что он боится, что его искусство никому не нужно. Но правда была слишком интимной для первого ужина. — В Париже много талантливых художников, — уклончиво сказал он. — Трудно выделиться. — Вы уже выделились, — возразил Джин. — Для меня. Они замолчали. Хироши принёс зелёный чай и маленькие рисовые лепёшки с красной фасолью — комплимент от заведения. Чонгук взял лепёшку, но не ел, просто держал в пальцах, чувствуя тепло. — Расскажите о себе, — попросил Джин. — Откуда вы? Как оказались в Париже? Чонгук знал, что нужно отвечать. Куратор дал ему легенду: скромный парень из Пусана, приехавший покорять Париж, без громких связей, без влиятельных покровителей. Почти правда. Он рассказал о детстве, о том, как начал рисовать, о переезде. Говорил спокойно, но внутри всё сжималось от мысли, что каждое слово — это кирпичик в стене лжи, которую он строит между ними. — А ваша семья? — спросил Джин. — Они поддерживают вас? — Мама, — ответил Чонгук, и голос его дрогнул. — Она всегда верила в меня. Даже когда другие говорили, что искусство — это не профессия. — Она мудрая женщина, — тихо сказал Джин. — Она больна, — вырвалось у Чонгука прежде, чем он успел остановиться. — Рак. Третья стадия. Он закусил губу. Он не должен был этого говорить. Это было слишком личное, слишком настоящее. Но слова вырвались сами, потому что эта боль была в нём постоянно, и иногда она прорывалась сквозь все барьеры. Джин замер. Его лицо стало серьёзным, а в глазах появилось выражение, которое Чонгук не мог расшифровать. Было ли это сочувствием? Или чем-то более глубоким? — Мне жаль, — сказал Джин. — Я знаю, как это — терять близких. — Она ещё не потеряна, — Чонгук выпрямился, в его голосе зазвучала сталь. — Я найду деньги на операцию. Я сделаю всё. Он сказал это с такой страстью, что сам испугался. Но Джин, вместо того чтобы отстраниться, кивнул, и в его взгляде появилось уважение. — Вы сильный, — сказал он. — Сильнее, чем выглядите. Чонгук хотел ответить, но вдруг почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Он быстро отвернулся, сделав вид, что рассматривает керамическую посуду на полке. Слёзы — это слабость. Слёзы — это то, чего не может позволить себе человек, который должен быть орудием. Но они всё равно текли, горячие и бесполезные. — Извините, — прошептал он, вытирая глаза рукавом. — Я не знаю, что на меня нашло. — Не извиняйтесь, — голос Джина прозвучал совсем рядом. Чонгук поднял глаза и увидел, что Джин протягивает ему свой платок — белоснежный, из тонкого льна, с вышитой монограммой «KS». — Плачьте, если нужно. Это не стыдно. Чонгук взял платок, чувствуя под пальцами дорогую ткань. Он вытер глаза и хотел вернуть, но Джин мягко накрыл его ладонь своей. — Оставьте себе, — сказал он. Их пальцы соприкоснулись. Рука Джина была большой, сильной, с идеально ухоженными ногтями. На безымянном пальце — простое обручальное кольцо, которое, как знал Чонгук из досье, Джин носил в память о Юнги. Чонгук почувствовал тепло этой руки и вдруг осознал, что не хочет убирать свою. Он посмотрел в глаза Джина. В них не было игры. Не было желания соблазнить или подчинить. В них была только тихая, почти отчаянная нежность, которая заставила Чонгука забыть обо всех инструкциях, обо всех ролях, обо всём, кроме одного: этот человек понимает его боль. — Спасибо, — прошептал Чонгук. — Не за что, — ответил Джин и медленно, нехотя убрал руку. Они допили чай в молчании, но теперь оно было другим — наполненным. Когда они вышли на улицу, дождь кончился, и Париж сиял мокрым асфальтом, отражая огни фонарей. — Я провожу вас, — сказал Джин, но Чонгук покачал головой. — Не нужно. Вы и так слишком много для меня сделали. — Я ничего не делал, — возразил Джин. — Мы просто поели рамен. — Для меня это было больше, чем просто рамен, — тихо сказал Чонгук. Они стояли друг напротив друга под фонарём. Чонгук поднял глаза — Джин был выше, намного выше, и сейчас, в мягком свитере, с распущенными волосами, он не казался тем холодным политиком с фотографий. Он казался просто мужчиной, который устал быть одиноким. — Можно я спрошу? — Чонгук замялся. — Тот человек, которого вы потеряли... вы любили его? Вопрос повис в воздухе. Джин долго смотрел на него, и Чонгук уже пожалел, что спросил, но потом Джин медленно кивнул. — Любил, — сказал он. — И люблю до сих пор. — Вы не пробовали... найти кого-то другого? — Я пробовал, — Джин усмехнулся, и в этой усмешке была горечь. — Но когда ты однажды любил так, как любил я, все остальные кажутся просто тенями. Чонгук почувствовал, как его сердце пропустило удар. Он должен был радоваться — это была идеальная фраза, которую можно использовать, чтобы войти в доверие. Но вместо радости он почувствовал боль. За себя. За Джина. За ту ложь, которую он вынужден плести. — Может быть, — сказал он, не узнавая свой голос, — вы просто ещё не встретили того, кто не будет тенью. Джин посмотрел на него долгим взглядом, и в этом взгляде Чонгук прочитал ответ, который не был произнесён вслух. — Может быть, — повторил Джин. — Спокойной ночи, Чон Чонгук. — Спокойной ночи, — ответил Чонгук и развернулся, чтобы уйти. Он сделал несколько шагов, как вдруг услышал за спиной: — Чонгук-сси? Он обернулся. Джин стоял на том же месте, руки в карманах брюк, ветер играл его волосами. — Я хочу помочь вашей маме, — сказал Джин. — С операцией. Пожалуйста, позвольте мне. Чонгук замер. Внутри всё оборвалось. Это был момент, которого он боялся больше всего — момент, когда его легенда столкнётся с реальностью. — Я не могу, — выдавил он. — Я не... я не могу принять такие деньги. — Это не подарок, — Джин шагнул к нему. — Это инвестиция. Я хочу, чтобы вы рисовали. Я хочу видеть ваше искусство. А для этого вы должны быть спокойны за свою семью. Пожалуйста. Чонгук смотрел в его глаза и видел только искренность. Джин не знал, что это предложение — именно то, что от него требовал Куратор. Не знал, что Чонгук должен согласиться, потому что это укрепит их связь. Не знал, что каждое его доброе слово — это шаг в ловушку. — Почему вы это делаете? — прошептал Чонгук. — Вы меня почти не знаете. — Я знаю достаточно, — ответил Джин. — Я знаю, что вы талантливы. Я знаю, что вы любите свою мать. Я знаю, что вы не просите помощи, хотя она вам нужна. И я знаю, что, глядя на вас, я чувствую то, что не чувствовал очень долго. Чонгук закрыл глаза. Слёзы снова жгли веки. — Хорошо, — прошептал он. — Спасибо. Джин улыбнулся — впервые за вечер открыто, тепло, почти по-мальчишески. — Завтра я отправлю своего человека в больницу, — сказал он. — А вы завтра будете рисовать. Хорошо? — Хорошо, — повторил Чонгук. Они расстались. Чонгук шёл по мокрым улицам, не разбирая дороги, и всё его тело дрожало — от холода, от напряжения, от той дикой, невозможной мысли, которая пульсировала в голове, заглушая все приказы Куратора. «Он хороший, — думал Чонгук. — Он не чудовище. Он просто человек, который любил и потерял. И я делаю с ним то же самое, что жизнь сделала со мной». Он остановился посреди моста, глядя на тёмную воду Сены. Внизу отражались огни, и ему показалось, что он видит в воде два лица: своё и Джина. Они смотрели друг на друга, и между ними была пропасть, которую не заполнить ни деньгами, ни картинами, ни даже правдой. — Что же ты делаешь, Чонгук? — прошептал он в пустоту. Ответа не было. Только ветер шелестел в мокрых листьях платанов, и где-то вдалеке били часы, отсчитывая время, которое стремительно утекало сквозь пальцы. Часть 4: Ночь, полная шорохов В номере отеля Джин сидел у окна с бокалом виски, который так и не выпил. Перед ним на столе лежал телефон с номером помощника на экране. Он уже всё решил. Завтра же деньги будут переведены в больницу Пусана. Это было правильно. Это было не ради операции — это было ради того, чтобы увидеть, как зажигаются глаза мальчика, когда он узнает, что его мать спасена. Но в душе Джина шевелился червь сомнения. Он слишком быстро привязался. Слишком много позволил себе. Это было опасно — не только для его репутации, но и для него самого. — Ты идиот, Ким, — сказал он своему отражению в стекле. — Ты покупаешь себе иллюзию за деньги. Но он знал, что это не так. Когда Чонгук плакал за столом, Джин чувствовал, как в его груди разрывается что-то, что он считал намертво замороженным. Это была не иллюзия. Это была надежда. Он наконец сделал глоток виски, позволяя огненной жидкости обжечь горло. Потом взял телефон и написал сообщение Чонгуку. «Не волнуйтесь за маму. Всё будет хорошо. Спокойной ночи». Ответ пришёл через минуту. «Спасибо. Я не знаю, чем заслужил вашу доброту. Спокойной ночи». Джин смотрел на экран, и губы его сами собой сложились в улыбку. Он вспомнил лицо Чонгука, когда тот смотрел на него через стол — открытое, уязвимое, прекрасное. И вдруг понял, что хочет не просто видеть это лицо. Он хочет защищать его. Оберегать. Быть тем, кто прогонит тени из этих огромных глаз. — Что же ты делаешь со мной, мальчик? — прошептал Джин, выключая свет. Он лёг в кровать, но сон не шёл. Перед глазами стояло лицо Чонгука, и где-то глубоко в подсознании билась тревожная мысль, которую он отгонял, как назойливую муху: слишком идеально. Слишком похоже. Слишком вовремя. Но он не хотел слышать эту мысль. Он хотел верить, что это судьба дала ему второй шанс. И он верил. В маленькой мастерской на Монмартре Чонгук сидел перед пустым холстом, сжимая в руках платок с монограммой «KS». Он поднёс ткань к лицу и вдохнул запах — лёгкий аромат дорогого одеколона и чего-то ещё, неуловимого, что принадлежало только Джину. Его телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера: «Поздравляю с успешным началом. Докладывай каждый шаг. Завтра в 10.00 встреча с куратором. Не опаздывай». Чонгук сжал телефон так, что побелели костяшки. Он хотел разбить его об стену. Хотел убежать, скрыться, исчезнуть. Но вместо этого он набрал ответ: «Понял». Он убрал платок в ящик стола, рядом с папкой, где лежало досье на Ким Сокджина. Две вещи — память и смерть — лежали рядом, и Чонгук знал, что отныне они всегда будут рядом. Потому что он сам выбрал этот путь. Или не он? Он уже не понимал, где заканчивается его воля и начинается приказ. Он взял уголь и начал рисовать на пустом холсте. Рука двигалась сама, без контроля, выводя линии, которые он видел перед закрытыми глазами. Сначала плечи — широкие, сильные. Затем шея, линия челюсти, скулы. И наконец — глаза. Через час он отступил на шаг и посмотрел на портрет. С холста на него смотрел Ким Сокджин — не холодный политик с официальных фото, а живой, уставший, с той нежностью, которую он показал сегодня за ужином. — Ты влюбляешься в него, — прошептал Чонгук своему отражению в окне. Он не знал, было ли это правдой. Но знал одно: если это так, то они оба обречены. Конец второй главы.