Любовь под прикрытием

«Мы пленники своей роли. Даже когда выбираем сердцем, мы уже выбрали цепью, которой нас приковали к обстоятельствам». Из дневника неизвестного агента Часть 1: Утро на Монмартре Чон Чонгук проснулся от того, что кто‑то настойчиво стучал в дверь его мастерской. Стук был глухим, ритмичным — три удара, пауза, три удара. Условный сигнал, который Куратор использовал на случай экстренной связи. Секунда — и Чонгук уже сидел на кровати, сердце колотилось где‑то в горле, а руки машинально нашаривали на тумбочке телефон. Часы показывали 8:47. Вчера он заснул только под утро, просидев до пяти над портретом Джина, а потом долго смотрел в потолок, прокручивая в голове каждое слово, сказанное за ужином. — Открываю, — крикнул он, натягивая первую попавшуюся футболку — серую, с вытянутым воротом, которая висела на спинке стула. Дверь он открыл на цепочку. В узком проёме стоял незнакомый мужчина в неприметной тёмно‑синей куртке, с лицом, которое через секунду уже забывалось. Типичный курьер. В руках он держал плотный конверт из крафт‑бумаги. — Для месье Чона, — сказал мужчина с акцентом, в котором Чонгук уловил знакомые нотки: тот же выговор, что и у Куратора. Спецслужбы не доверяли местным. Чонгук взял конверт. Цепочка звякнула, когда он закрыл дверь, прислонился к косяку спиной и разорвал упаковку. Внутри оказался мобильный телефон — новый, с матовым чёрным корпусом, без опознавательных знаков — и лист бумаги, сложенный вчетверо. На бумаге был напечатан адрес в XIII округе, время 10:00 и одна фраза: «Явка обязательна. При себе иметь образцы последних работ для оценки прогресса». Чонгук перечитал последнюю фразу дважды. «Образцы работ». Они хотели увидеть, что он рисует. Проверить, насколько он погрузился в роль. Или… убедиться, что его талант действительно способен удержать Джина. Он оглянулся на мольберт, где стоял портрет Джина, написанный углём прошлой ночью. С холста на него смотрело лицо человека, которого он должен был предать, — и смотрело с той самой уязвимостью, которую Джин показывал только за ужином. Чонгук понимал, что показывать эту работу оперативникам — всё равно что обнажать душу перед палачами. Но он также понимал, что если не принесёт ничего, это вызовет вопросы. Он выбрал три наброска из числа старых, ничем не примечательных: парижские улочки, натюрморт с яблоками, этюд обнажённой модели из академии. Сложил их в старую папку. Портрет Джина он задвинул под кровать, лицом к стене. Потом быстро умылся, оделся — чёрные узкие джинсы, белая рубашка, чёрный свитер тонкой вязки, который мама прислала на прошлое Рождество, поверх — старая джинсовка, единственная верхняя одежда. Волосы не укладывал — пусть падают на лоб, так он выглядит моложе, беззащитнее. Это может пригодиться. Всё может пригодиться. Он вышел, спустился по улочке Монмартра, минуя туристические группы, которые уже оккупировали площадь Тертр, и сел в метро. В вагоне было тепло и людно. Он держал папку на коленях, чувствуя, как пальцы впиваются в картон. Люди вокруг говорили по‑французски, по‑арабски, по‑английски, и ему казалось, что все они смотрят на него, знают его секрет. Но никто не смотрел. Парижанам было плевать до него, как и до всех остальных. На станции «Olympiades» он вышел, прошёл мимо азиатских супермаркетов с яркими вывесками, мимо бабушек, торгующих свежей зеленью, и углубился в лабиринт серых жилых башен. Адрес привёл его к неприметному зданию, которое ничем не отличалось от соседних, если бы не отсутствие домофона и почтовых ящиков. Дверь была металлическая, без ручки снаружи. Чонгук постучал три раза, пауза, три раза. Щёлкнул замок. Внутри оказался узкий коридор с бетонными стенами, выкрашенными в бледно‑зелёный, и люминесцентными лампами под потолком. В конце коридора — ещё одна дверь. Провожатый — тот же курьер? — молча кивнул, и Чонгук вошёл. Помещение, куда его привели, разительно отличалось от убогого коридора. Это был кабинет — просторный, с высокими окнами, выходящими во внутренний двор, где росли редкие деревья. Стены были отделаны светлым дубом, на полу — тёмный паркет, покрытый вытертым, но дорогим персидским ковром. В центре стоял массивный письменный стол из того же дерева, на столе — лампа с зелёным абажуром, стопка папок и неизменная чашка с дымящимся кофе. Куратор сидел в кожаном кресле с высокой спинкой. Сегодня он был одет иначе: не серый костюм, а тёмно‑бордовый свитер из кашемира, который, тем не менее, сидел на нём с той же официальной безупречностью. На носу — очки в тонкой оправе, без которых он выглядел бы моложе, но очки придавали ему вид университетского профессора, что было частью маски. — Чон Чонгук, — сказал он без приветствия. — Садись. Чонгук сел на стул напротив, положив папку на колени. Куратор смотрел на него поверх очков — спокойно, изучающе, как смотрят на подопытное животное, у которого пока всё идёт по плану. — Я вижу, ты хорошо начал, — он потянулся к своей папке, открыл её. — Ужин прошёл успешно. Джин уже перевёл деньги в больницу. Твоя мать получит лучшее лечение. Чонгук вздрогнул. — Он уже перевёл? — голос сорвался. — Когда? — Сегодня утром, в семь сорок пять. Двести пятьдесят тысяч долларов на счёт клиники. Щедро, даже для него. — Куратор усмехнулся. — Ты ему понравился. Сильно. Чонгук опустил голову. Внутри всё перевернулось — от облегчения, от стыда, от благодарности, которую он не имел права испытывать. Джин сдержал слово. Не через неделю, не через месяц — на следующее утро. Как будто для него это было делом чести. — Покажи, что принёс, — Куратор кивнул на папку. Чонгук развязал тесёмки, выложил три рисунка на стол. Куратор взял каждый, повертел в руках, поднёс к лампе. Лицо его оставалось непроницаемым. — Техника хорошая, — сказал он наконец. — Но это не то. Где рисунки, которые ты сделал после встречи? Где он? — Я... — Чонгук замялся. — Я не рисовал его. — Ложь, — Куратор отложил рисунки и снял очки. — В твоей мастерской стоят камеры, Чон Чонгук. Я знаю, что ты рисовал его всю ночь. Три варианта, из которых один — крупный портрет. Где он? Чонгук побелел. Камеры. Конечно, камеры. Он был идиотом, что не подумал об этом. Или подумал, но вытеснил, потому что в ту ночь, когда он рисовал Джина, он не был агентом. Он был просто художником, который не мог не рисовать. — Это моя личная работа, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Вы просили внедриться, а не продавать вам мои рисунки. Куратор посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В кабинете стало тихо — так тихо, что Чонгук слышал собственное дыхание. — Ты думаешь, это игра? — голос Куратора был спокойным, но в нём появилась сталь. — Ты думаешь, что можешь оставлять себе то, что может стать уликой? Если этот портрет попадёт не в те руки — а он попадёт, потому что ты живёшь в трущобах, где воруют всё, что плохо лежит, — и кто-то свяжет твоё лицо с лицом Ким Сокджина до того, как мы завершим операцию, — ты подставишь себя и всю сеть. Он встал, обошёл стол и сел на край, прямо напротив Чонгука. — Я не прошу у тебя рисунки для своего кабинета. Я требую их, потому что они — компрометирующий материал, который должен храниться в безопасном месте. Ты понял? Чонгук сжал челюсти. Он понимал логику — холодную, оперативную, не оставляющую места для чувств. Но внутри него всё восставало против мысли, что портрет, который он рисовал с такой нежностью, станет просто вещдоком в папке с грифом «секретно». — Я принесу его, — сказал он наконец. — Но... можно мне оставить копию? Фотографию? Куратор усмехнулся — не зло, скорее с усталым пониманием. — Ты привязался. Быстрее, чем мы ожидали. — Он покачал головой. — Хорошо. Сфотографируй на свой личный телефон. Но оригинал сдашь. И в следующий раз — никаких «личных работ» с объектом. Всё, что связано с ним, проходит через меня. Это не обсуждается. Чонгук кивнул. Куратор вернулся на своё место, открыл ящик стола и достал маленькую коробочку. — Надень это. — Он подвинул коробку к Чонгуку. Внутри лежал кулон на тонкой серебряной цепочке — небольшой, в виде стилизованного пера. Простой, изящный, ничем не примечательный. — Жучок? — спросил Чонгук. — И маячок. Только для экстренной связи. Если тебе понадобится помощь — нажми на перо три раза. Если ты в опасности — пять раз. Мы вытащим тебя в течение двадцати минут. Носи всегда, не снимай. Чонгук надел цепочку, спрятав кулон под свитер. Металл был холодным, но быстро нагрелся от тела. — Следующий этап, — продолжил Куратор. — Джин предложит тебе студию. Он уже дал указание своему помощнику подыскать помещение. Не отказывайся. Студия даст нам больше возможностей для наблюдения и защитит тебя от случайных контактов. Твоя задача — принять всё, что он предлагает. Стать для него незаменимым. Входить в его жизнь так глубоко, чтобы он перестал видеть в тебе кого-то постороннего. — А потом? — спросил Чонгук. — Когда он доверится? — Потом мы получим доступ к его документам. Он возит с собой зашифрованный носитель — всегда, даже в командировки. Мы хотим, чтобы ты нашёл его и скопировал содержимое. Это всё. Дальше — наша работа. — Вы сказали — ликвидация, — напомнил Чонгук. — План «Б». Если он поймёт, что его вычисляют, и попытается бежать. Но мы надеемся на арест. — Куратор пожал плечами. — Мягкий вариант. Если ты всё сделаешь правильно. Чонгук смотрел в стол, перебирая пальцами край папки. Мягкий вариант. Арест. Джин в тюрьме — это было мягко? Для Джина, который всю жизнь строил империю, потерять всё, оказаться в камере, возможно, до конца дней — это было «мягко»? — Ещё вопрос, — Куратор нарушил молчание. — Тот рисунок, который ты вчера продал ему. Картина с мужчиной у окна. Он повесит её в своей резиденции в Сеуле. Это даст нам легальное основание для ордера на обыск — предмет искусства, приобретённый у гражданина, который живёт не в Корее. Мы уже оформляем документы. Так что, можно сказать, ты уже отработал часть аванса. Чонгук поднял голову. В глазах Куратора мелькнуло что-то — то ли удовлетворение, то ли предостережение. — Ты думаешь, что используешь его, — сказал Куратор. — Но помни: он использует тебя не меньше. Такие, как Ким Сокджин, не делают ничего просто так. Он вкладывает в тебя деньги, потому что видит в тебе некий заменитель. Ты для него — способ вернуть то, что он потерял. Способ почувствовать себя живым. И когда ты перестанешь выполнять эту функцию, он выбросит тебя, как ненужную вещь. Не забывай об этом. Чонгук хотел возразить. Хотел сказать, что видел глаза Джина, что в них была не холодная расчётливость, а настоящая боль. Но слова застряли в горле. Потому что, возможно, Куратор был прав. Возможно, он сам был слеп, потому что хотел видеть только хорошее. — Всё? — спросил он. — Всё. Следующая встреча через неделю, если не будет срочных новостей. Твой новый телефон защищён от прослушки — пользуйся только им для связи со мной. Старый оставь для обычных звонков. Чонгук встал, взял папку. У порога он обернулся. — Он перевёл деньги до того, как я пришёл благодарить. Он не ждал, что я сделаю для него что-то взамен. Он просто... помог. Куратор снова надел очки, и его лицо стало непроницаемым. — Это его метод, Чон Чонгук. Всегда платить первым. Это создаёт иллюзию долга, который нужно вернуть. Ты уже внутри этой иллюзии. Не путай её с правдой. Дверь закрылась. Часть 2: Власть и кашемир Ким Сокджин сидел в своём временном кабинете в парижском представительстве, но мысли его были далеко. Окна выходили на площадь Согласия, где под серым небом высился обелиск, напоминая о величии, которое, как и всё в этом мире, было построено на крови. Джин равнодушно смотрел на него, перебирая в уме детали вчерашнего вечера. Он уже перевёл деньги. Сделал это на рассвете, не дожидаясь ничьих советов, просто потому, что не мог позволить себе ждать. Когда он думал о Чонгуке, о его дрожащем голосе, когда тот рассказывал о больной матери, о слёзах, которые он так старательно прятал, Джин чувствовал ту самую боль, которую похоронил двенадцать лет назад. Он надеялся, что деньги заглушат её. Не заглушили. — Господин Ким, — голос помощника Ли Хёна прозвучал из динамика селектора. — У вас встреча с представителями TotalEnergies через час. Также звонил господин Чон. Он спрашивает, можно ли ему выразить благодарность лично. Джин усмехнулся. Благодарность. Мальчик, который вчера не мог смотреть в глаза, когда говорил о деньгах, уже хочет отблагодарить. Это было трогательно и немного неловко. — Скажите, что я занят, — начал Джин, но тут же передумал. — Нет. Скажите, что я освобожусь к трём. Пусть приедет в отель. Я пришлю за ним машину. — Слушаюсь. Джин откинулся в кресле. Кожаное кресло было дорогим, удобным, но ему казалось, что он сидит на иголках. Он встал, подошёл к гардеробной в углу кабинета, где висели запасные костюмы. Сегодня на нём был тёмно‑серый двубортный костюм от Zegna — классика, которая не привлекала лишнего внимания, но выдавала статус с первого взгляда. Галстук, завязанный идеальным узлом, запонки из белого золота — подарок президента на прошлый день рождения. Он посмотрел на себя в зеркало. Лицо было спокойным, только в уголках глаз затаилась та самая усталость, которую он привык скрывать за вежливой улыбкой. Сегодня он улыбался чаще обычного, и помощник уже дважды спросил, не случилось ли чего хорошего. — Случилось, — ответил Джин, но объяснять не стал. В три часа он был в номере отеля. Сменил костюм на более casual: тёмно‑синие шерстяные брюки, белая рубашка с расстёгнутым воротом и тонкий джемпер цвета слоновой кости. Он хотел выглядеть менее устрашающе. Менее официально. Для мальчика, который вчера плакал в дешёвом ресторане, дорогой костюм мог стать стеной. Внизу уже ждал консьерж: машина привезла Чонгука. Джин вышел в коридор, сам открыл дверь номера. Чонгук стоял в холле, держа в руках свёрток и букет белых роз. Он был в той же джинсовке, но под ней Джин заметил новый свитер — чёрный, тонкий, который облегал его плечи и делал его похожим на юношу с картин итальянского Возрождения. Волосы были уложены небрежно, падали на лоб, и в них запуталась капля дождя — на улице снова начинало моросить. — Здравствуйте, — сказал Чонгук, и голос его был тихим, но твёрдым. — Я... я пришёл поблагодарить. За маму. Мне сообщили из больницы. Операция назначена на следующую неделю. Он протянул цветы. Джин взял букет, почувствовал нежный, чуть сладковатый запах. Белые розы. Кто‑то научил мальчика, что белые розы — символ благодарности и чистоты. Или он сам догадался. — Входите, — Джин отступил, пропуская его. — Не нужно было тратиться на цветы. — Нужно, — Чонгук переступил порог, оглядываясь. Его взгляд скользнул по гостиной: мягкий диван цвета шампань, низкий столик из тёмного дерева, на стенах — репродукции Моне, которые Джин приказал повесить, чтобы номер не казался казённым. На столике уже стоял чайный сервиз — белый фарфор с золотым ободком, который консьерж принёс по распоряжению Джина. — Садитесь, — Джин указал на диван. — Я заварю чай. Вы пьёте «Эрл Грей»? — Я пью любой, — Чонгук сел, положив свёрток рядом. — Тогда «Эрл Грей», — Джин улыбнулся. — Это мой любимый. Бергамот успокаивает нервы. Он заварил чай в изящном заварнике, разлил по чашкам. Движения его были неторопливыми, даже церемонными — привычка, выработанная годами дипломатических приёмов. Но сегодня он делал это не для гостя, а для себя. Чтобы занять руки, пока мысли метались. — Ваша мама... — начал он, передавая чашку Чонгуку. — Врачи говорят, операция сложная, но шансы высоки. Я распорядился, чтобы её перевели в лучшую палату и назначили дополнительную терапию до операции. Чонгук взял чашку, и Джин заметил, как дрожат его пальцы. Фарфор тихо звякнул о блюдце. — Я не знаю, как вас благодарить, — сказал Чонгук, не поднимая глаз. — Вы сделали для меня то, что я сам не смог бы сделать никогда. Эти деньги... я верну их. Каждую копейку. Я не знаю когда, но я верну. — Не нужно, — Джин сел напротив, в кресло. — Это не кредит. Я уже сказал — это инвестиция. Я хочу, чтобы вы творили. Чтобы ничто не отвлекало вас от работы. Ваше искусство — вот что важно. — Вы так говорите, будто я уже известный художник, — Чонгук поднял глаза. В них блестели слёзы, но он сдерживался, и от этого его лицо казалось напряжённым, почти болезненным. — А я всего лишь студент, который продал за всю жизнь три картины. Одну из них — вам. — И это делает меня счастливым обладателем трёх ваших картин? — Джин усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку. — Потому что третью вы, кажется, принесли с собой. Чонгук вздрогнул, будто его уличили в чём‑то постыдном. — Я... я нарисовал это ночью. После ужина. Не мог уснуть. И... — он запнулся, — это вам. В благодарность. Он развернул свёрток и поставил портрет на столик, лицом к Джину. Джин замолчал. Он смотрел на рисунок, и воздух в комнате, казалось, сгустился, стал тяжелее. Уголь на бумаге. Его собственное лицо — но не то, которое он видел в зеркале каждое утро. Здесь не было власти, не было брони. Здесь была усталость, которую он прятал ото всех, и нежность, которую он не смел показывать. И глаза. Глаза, которые смотрели на кого‑то с такой надеждой, что Джину стало страшно. — Откуда... — голос его сел. — Откуда вы знаете, как я выгляжу, когда... — Я не знаю, — Чонгук опустил голову. — Я просто рисовал то, что видел. Когда вы смотрели на меня вчера. Вы... вы смотрели так, будто я был для вас важен. Будто вы боялись, что я исчезну. Джин медленно поднялся, подошёл к портрету. Он протянул руку, но не коснулся, остановившись в миллиметре от бумаги. Он боялся, что прикосновение разрушит эту хрупкую магию. — Никто никогда не рисовал меня таким, — сказал он тихо. — Даже Юнги. Имя вырвалось само. Он произнёс его вслух впервые за много лет, и это было одновременно освобождением и новой раной. — Юнги? — переспросил Чонгук, и в его голосе Джин уловил напряжение. — Мин Юнги. Художник. Тот самый человек, которого я потерял. — Джин отвернулся к окну, чтобы не видеть лица Чонгука. — Он был моим... всем. Он рисовал меня часто, но всегда с расстояния. Всегда чужим. А вы нарисовали меня так, будто я рядом. Будто вы знаете меня. — Я хочу знать вас, — голос Чонгука прозвучал твёрже, чем ожидал, кажется, сам Чонгук. — Если вы позволите. Джин обернулся. Чонгук стоял посреди комнаты, руки опущены, лицо бледное, но взгляд прямой. В этом взгляде не было игры. Не было кокетства. Была та самая открытость, которая вчера заставила Джина забыть обо всех защитах. — Зачем? — спросил Джин. — Вы молоды. Вам не нужен взрослый мужчина, который... — Не говорите так, — перебил Чонгук, и в его голосе мелькнула вспышка гнева, тут же погашенная. — Простите. Но вы не... Вы... вы человек, который спас мою маму, даже не зная меня. Который смотрит на меня так, будто я что‑то значу. Который... Он замолчал, будто испугался собственных слов. — Который? — тихо спросил Джин. — Который заставляет меня чувствовать, что я не один, — выдохнул Чонгук. — В этом городе. В этой жизни. Наступила тишина. Джин смотрел на Чонгука, и в груди у него разрывалось что‑то, что он считал давно мёртвым. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. — Чонгуки, — сказал он медленно, — вы понимаете, что сейчас говорите человеку, который может уничтожить вашу карьеру одним словом? Которого половина страны считает чудовищем? — Вы не монстр, — ответил Чонгук, не отводя глаз. — Я видел чудовищ. Они не платят за лечение чужих матерей и не смотрят на картины так, будто это единственное, что держит их на земле. Джин замер. Внутри него шла борьба — между холодным расчётом, который годами был его единственным спутником, и тем огнём, который разгорался в груди, угрожая сжечь всё, что он построил. — Садитесь, — сказал он наконец, возвращаясь в кресло. — Давайте поговорим. Они пили чай, и Джин рассказывал. О том, как приехал в Париж двадцатилетним студентом политологии, нищим и голодным, и поселился в общежитии, где его соседом оказался дол худенький невысокий парень с вечно испачканными углём пальцами. О том, как они спорили до хрипоты о Беккете и Камю, как Юнги воровал багеты из университетской столовой, чтобы они могли перекусить, когда деньги кончались. О том, как однажды ночью, после ссоры, Юнги взял его лицо в свои ладони и поцеловал, пахнущий краской и табаком. — Я никогда не думал, что смогу полюбить мужчину, — говорил Джин, глядя в чашку. — Но Юнги... он был другим. Он сломал все мои стены, даже те, о существовании которых я не подозревал. Чонгук слушал, не перебивая. Он держал чашку в руках, не пил, просто грел ладони. Его лицо было непроницаемым, но Джин видел, как двигается кадык, когда он сглатывает. — Как он умер? — спросил Чонгук тихо. — Пьяный водитель, — Джин произнёс эти слова сухо, будто читал сводку. — Мы возвращались из галереи, где у него была первая выставка. Он был счастлив. Он держал меня за руку. А через десять минут машина скорой, и его пальцы разжимаются, и я не могу ничего сделать. Он замолчал. Молчание затянулось. Чонгук поставил чашку и вдруг, не спрашивая разрешения, пересел на диван рядом, протянул руку и накрыл ладонь Джина своей. Рука Чонгука была тёплой, пальцы — длинными, с заусенцами и въевшейся краской под ногтями. Рука художника. Рука человека, который знает, что такое боль. — Мне жаль, — сказал Чонгук. — Мне очень жаль, что вам пришлось через это пройти. — Это было давно, — Джин не убрал руку. — Я научился жить с этим. — Жить — не значит не чувствовать, — возразил Чонгук. Джин поднял на него глаза. Вблизи он видел каждую ресницу, каждую родинку, едва заметный шрам над верхней губой. И эти глаза — огромные, тёмные, смотрели на него с такой смесью сочувствия и нежности, что у Джина перехватило дыхание. — Вы удивительный, — сказал он. — Вы не боитесь меня. — Я боюсь, — признался Чонгук. — Но я боюсь не вас. Я боюсь, что это всё сон. Что я проснусь в своей мастерской, а вас нет. Что мама... — он не договорил. — Не проснётесь, — Джин перевернул руку и сжал пальцы Чонгука. — Я здесь. Я никуда не уйду. Обещаю. Это было обещание, которое он не имел права давать. Политик не даёт обещаний — он даёт гарантии, подкреплённые контрактами и компромиссами. Но сейчас, глядя в глаза этому мальчику, который пришёл к нему с белыми розами и рисунком, обнажившим его душу, Джин чувствовал, что все правила, которые он выучил за годы, не имеют значения. Они сидели так несколько минут, не говоря ни слова. Чай остыл, за окном снова пошёл дождь, и капли барабанили по стеклу, создавая ритм, в котором угадывалось что‑то древнее и успокаивающее. — Я хочу, чтобы вы взяли эту студию, — сказал наконец Джин. — Ту, которую мой помощник нашёл для вас. Не отказывайтесь. Это не благотворительность. Это... мне нужно, чтобы вы были в безопасности. Чтобы вы могли работать. — Безопасности? — Чонгук нахмурился. — От чего? — От мира, — повторил Джин свою вчерашнюю фразу. — Мир не всегда добр к таким, как вы. Талантливым. Уязвимым. Я хочу, чтобы у вас было место, где никто не сможет вам навредить. Он говорил это, и в голове мелькнула мысль: Ты сам можешь ему навредить. Ты уже вредишь, впутывая его в свою жизнь. Но он отогнал её. — Хорошо, — Чонгук кивнул. — Я возьму студию. Но только если вы позволите мне написать ваш портрет. Настоящий, маслом. Я давно хочу попробовать себя в портрете, и... я хочу написать вас. — Меня? — удивился Джин. — Зачем? — Потому что вы красивый, — сказал Чонгук, и его щёки залились румянцем. — Потому что ваше лицо — это история. Потому что я хочу смотреть на вас долго, не отводя глаз. Джин рассмеялся — впервые за много лет искренне, открыто, запрокинув голову. — Вы всегда так прямо говорите? — Я художник, — Чонгук улыбнулся, и в его улыбке Джин увидел что‑то мальчишеское, озорное, что заставило его сердце биться быстрее. — Художники говорят то, что видят. — Тогда вы видите больше, чем я хотел бы показывать, — сказал Джин, всё ещё улыбаясь. Он поднялся, подошёл к письменному столу в углу, взял ключ-карту и протянул Чонгуку. — Это от студии. Адрес пришлют на телефон. Там есть всё для работы — мольберты, краски, холсты. Если чего‑то не хватает — скажите. Чонгук взял карту, и их пальцы снова соприкоснулись. На этот раз Джин не убрал руку сразу. Он задержался на мгновение, чувствуя тепло, идущее от кожи Чонгука. — Спасибо, — сказал Чонгук. — За всё. — Не благодарите, — повторил Джин. — Просто рисуйте. Они стояли друг напротив друга, и между ними было расстояние в несколько сантиметров. Джин чувствовал запах дождя и краски, который, казалось, въелся в одежду Чонгука. И ещё что‑то сладкое, может быть, тот самый аромат белых роз, которые стояли на столике. — Мне пора, — сказал Чонгук, но не двинулся с места. — Да, — согласился Джин, но тоже не сделал шага назад. Чонгук поднял глаза, и в их глубине Джин увидел отражение своего собственного желания — такого же сильного, такого же пугающего. Он мог бы протянуть руку, притянуть этого мальчика к себе, поцеловать, разрушить последнюю преграду. Но он знал, что если сделает это сейчас, то уже не сможет остановиться. А Чонгук заслуживал большего, чем быть утешением для политика, который не умеет любить, не причиняя боли. — Я провожу вас до машины, — сказал Джин, отступая. Они вышли в коридор. Лифт спустил их вниз молча. У выхода из отеля уже ждал чёрный Mercedes. Джин открыл дверцу, пропуская Чонгука. — Увидимся, — сказал Чонгук, садясь. — Увидимся, — ответил Джин. Он захлопнул дверь и смотрел, как машина отъезжает, пока красные огни не скрылись за углом. Потом поднялся в номер, налил себе виски, сел в кресло и долго смотрел на портрет, который Чонгук оставил на столике. — Ты похож на него, — сказал он вслух. — Но ты не он. Ты..... И это самое страшное. Часть 3: В новой студии Чонгук не поехал домой. Он попросил водителя отвезти его по адресу, который пришёл в сообщении на телефон. Студия находилась в VI округе, на улице Сены, в старом здании, которое когда‑то было складом, а теперь превратилось в модный арт-квартал. Водитель оставил его у входа. Чонгук поднялся по широкой каменной лестнице, где пахло сыростью и старым деревом, и остановился перед дверью с табличкой «Studio 17». Ключ-карта подошла. Он открыл дверь и замер. Студия была огромной — метров шестьдесят, не меньше. Высокие потолки с деревянными балками, огромные окна, выходящие на юг, так что даже в пасмурный день помещение заливало мягким, ровным светом. Стены были выкрашены в белый цвет, пол — из светлого дуба, покрытый матовым лаком, чтобы не бликовал. В углу стоял профессиональный мольберт из бука, рядом — деревянный стол для красок, заставленный банками с кистями разных размеров. На полках вдоль стены — десятки тюбиков масляных красок, акрил, пастель, угольные карандаши. В другом углу — удобный диван цвета хаки, покрытый пледом, низкий столик, настольная лампа с тканевым абажуром. Отдельная дверь вела в небольшую ванную комнату с душем. Чонгук медленно обошёл студию, касаясь пальцами поверхностей. Всё было новым, дорогим, идеально подобранным. Кто‑то продумал каждую мелочь: от освещения до цвета стен. На столике он заметил бутылку минеральной воды, фрукты в вазе и небольшую записную книжку с ручкой. На первой странице был напечатан текст: «Для ваших идей. Если что‑то понадобится — звоните консьержу, кнопка вызова у двери. Добро пожаловать». Он сел на диван, и вдруг его затрясло. Нет, не от холода. От осознания. Джин сделал это. Всё это — за один день. Деньги на операцию, студия, материалы — всё, о чём он мог только мечтать, было перед ним. И за всё это он должен был заплатить самой высокой ценой. Он достал новый телефон, открыл мессенджер. В чате было пусто. Он написал одно слово: «Студия получена». Ответ пришёл через минуту: «Хорошо. Продолжай. Следующий шаг — сближение. Помни: каждое его предложение — это нить, которой он привязывает тебя. Твоя задача — принять всё, но не попасться в ловушку зависимости». Чонгук сжал телефон так, что затрещал пластик. Потом убрал его в карман, подошёл к окну и долго смотрел на Сену, на мост, по которому шли люди, на серую воду, в которой отражалось небо. Он думал о Джине. О том, как тот смотрел на портрет, как его голос дрогнул, когда он произнёс имя Юнги. О том, как он сжал его руку и пообещал, что никуда не уйдёт. И о том, что сам он, Чонгук, должен был сделать всё возможное, чтобы Джин доверился ему. А потом предать. — Прости, — прошептал он, обращаясь к невидимому собеседнику. — Прости, что я не тот, за кого ты меня принимаешь. Он вернулся к столу, взял холст — идеально загрунтованный, натянутый на подрамник из тяжёлого дерева — и поставил его на мольберт. Потом открыл тюбики с краской. Запах масла и пигмента наполнил студию, успокаивая, возвращая к чему‑то привычному. Он начал рисовать. Не думая, не планируя. Просто позволяя руке двигаться. Сначала фон — глубокий синий, почти чёрный. Потом — контуры. Плечи, шея, линия челюсти. Он рисовал Джина снова. Того Джина, которого видел сегодня — в мягком джемпере, с расстёгнутым воротом, с той улыбкой, которая зажгла в его глазах огонь. Он работал до темноты, не замечая времени. Когда город за окном зажёг огни, он отступил на шаг и посмотрел на картину. Джин смотрел на него с холста — живой, настоящий, с той нежностью, которую Чонгук боялся признать даже себе. — Ты влюбляешься в него, — сказал он себе, как тогда, но сейчас эти слова звучали не как вопрос, а как приговор. Он закрыл глаза и представил, что будет, когда всё закончится. Когда Джин узнает правду. Когда поймёт, что мальчик, которому он подарил студию и спас мать, был всего лишь агентом, посланным его уничтожить. Что тогда? Ненависть? Презрение? Или та самая боль, которую Джин носил в себе двенадцать лет, умноженная на предательство? Чонгук не знал. Но он знал одно: он не сможет этого сделать. Не сможет нажать на курок. Не сможет предать человека, который смотрел на него так, будто он — единственный свет в его тёмном мире. Но он также знал, что если откажется, Куратор уничтожит его мать. И его самого. И тогда Джин останется один, с новой раной, которая никогда не заживёт. Он сел на диван, обхватил голову руками и заплакал. Тихо, беззвучно, так, чтобы не слышали жучки. Слёзы текли по щекам, капали на свитер, оставляя тёмные пятна. — Что же мне делать? — прошептал он. Ответа не было. Только дождь барабанил в окна, и где-то внизу по Сене проплывал последний прогулочный катер, оставляя за собой полосу света. Он достал платок Джина — тот самый, белый, с монограммой — и прижал к лицу, вдыхая слабый, почти исчезнувший запах одеколона. И в этом запахе, в этой тишине новой студии, которая должна была стать его тюрьмой, он позволил себе единственную слабость: он представил, что Джин рядом. Что он сидит напротив, смотрит на него своими усталыми глазами и говорит, что всё будет хорошо. Что он защитит его. Но это была ложь. Такая же ложь, как и всё, что он говорил Джину. — Прости меня, — прошептал Чонгук в пустоту. — Прости меня, Джин. Часть 4: Ночные тени В три часа ночи Чонгук проснулся на диване в студии. Он не помнил, как заснул — видимо, слёзы и напряжение взяли своё. Тело было ватным, голова гудела, но в мыслях наступила странная ясность. Он сел, потёр лицо руками. Новая студия в темноте казалась чужой, холодной. Только холст с неоконченным портретом Джина белел в углу, как призрак. Он встал, подошёл к окну. Дождь кончился, и над Парижем разошлись тучи, открывая клочок звёздного неба. Где-то далеко мигала красная башня Монпарнаса, напоминая, что он не один в этом городе. Он достал новый телефон, посмотрел на пустой экран. Куратор не писал — значит, всё шло по плану. Потом, повинуясь внезапному порыву, он переключился на старый — личный — и написал сообщение Джину. То самое, которое Куратор не должен был видеть. «Спасибо за студию. Я никогда не смогу отблагодарить вас за всё, что вы сделали. Вы изменили мою жизнь. Спокойной ночи». Он отправил сообщение и замер. Ответ пришёл через тридцать секунд — Джин тоже не спал. «Не нужно благодарности. Я хочу, чтобы вы были счастливы. Спокойной ночи, Чонгук-сси. До завтра». Чонгук смотрел на экран, и слёзы снова наворачивались на глаза. До завтра. Значит, они увидятся завтра. Значит, игра продолжается. Он убрал телефон, подошёл к мольберту и взял кисть. Свет уличных фонарей проникал в окна, создавая на холсте причудливую игру теней. Он начал рисовать, не включая свет, позволяя темноте диктовать цвета. Он рисовал ночной Париж. Сена, мост, огни. И две фигуры на мосту — одну высокую, в длинном пальто, другую чуть ниже, в джинсовке. Они стояли рядом, почти касаясь плечами, и смотрели на воду. Он рисовал их такими, какими хотел бы видеть: вместе, в мире, где нет лжи, нет политики, нет Куратора с его папками и приказами. Где есть только они двое и этот город, который видел столько историй любви и потерь. Когда рассвет окрасил небо в розовое, картина была готова. Чонгук отступил на шаг и долго смотрел на неё. Две фигуры на мосту, такие маленькие на фоне огромного города, но такие близкие. — Может быть, — прошептал он, — когда-нибудь это станет правдой. Он знал, что это невозможно. Но сегодня, в этот короткий миг между ночью и утром, он позволил себе поверить. Потом он достал телефон, сфотографировал портрет Джина, который стоял у стены — тот самый, угольный, с глазами, полными надежды. Оригинал он завтра отнесёт Куратору. Фотография останется у него. Маленькое неповиновение, которое никто не увидит, но которое позволит ему не сойти с ума. Он спрятал телефон под подушку, лёг на диван и закрыл глаза. В отеле «Ритц» Ким Сокджин смотрел на портрет, который Чонгук оставил ему, и не мог отвести глаз. Он знал, что впускает в свою жизнь опасность. Знал, что этот мальчик может стать его слабостью, которую враги не преминут использовать. Но когда он смотрел на этот рисунок, на свои собственные глаза, полные надежды, он понимал, что уже не может остановиться. Он взял телефон и написал помощнику короткое распоряжение: найти лучшего онколога в Корее и подключить к лечению матери Чонгука. Потом выключил свет и долго лежал с открытыми глазами, слушая, как бьётся сердце. Оно билось ровно, сильно, как не билось двенадцать лет. И это было самое опасное, что могло с ним случиться. Конец третьей главы