Любовь под прикрытием

«Тот, кто лжёт тому, кого любит, строит тюрьму из собственных рук. Каждая новая ложь — это кирпич, и однажды стены смыкаются так, что не вздохнуть». Луи-Фердинанд Селин, «Путешествие на край ночи» Часть 1: Двойная жизнь Чонгук привыкал к новой жизни быстрее, чем хотел бы. У него теперь было два телефона, два графика, два лица. Одно — для Джина: мягкое, открытое, влюблённое. Другое — для Куратора: напряжённое, расчётливое, пустое. Он просыпался утром и несколько секунд не мог понять, кем он сегодня должен быть. А потом вспоминал и чувствовал, как в груди разливается тяжёлая, свинцовая тоска. Прошла неделя с той ночи, когда они впервые поцеловались. Джин приезжал каждый вечер. Иногда они ужинали в студии — Чонгук научился готовить пасту и жарить рыбу, потому что Джин привозил продукты из дорогих магазинов и смотрел, как он возится у импровизированной кухни, с улыбкой, которая делала его похожим на мальчишку. Иногда Джин увозил его в рестораны — не в те, где бывают политики, а в маленькие, спрятанные во дворах, где их никто не знал. Они сидели в углу, держались за руки под столом и говорили. Обо всём. И ни о чём. Чонгук рисовал. Портрет Джина продвигался медленно — он переписывал некоторые места по три раза, потому что каждый новый день открывал в лице Джина что-то, чего он не замечал раньше. Морщинку у левого глаза, которая появлялась, когда Джин улыбался особенно тепло. Лёгкую асимметрию губ, которая делала его уязвимым. Тень усталости, которая никогда не исчезала полностью, даже когда он смеялся. — Ты слишком пристально смотришь, — сказал Джин однажды, когда Чонгук задержал взгляд на его лице дольше обычного. — Художники всегда смотрят пристально, — ответил Чонгук. — Это наша работа. — Твоя работа — рисовать. А ты меня изучаешь, как будто хочешь запомнить навсегда. Чонгук опустил кисть. Сердце его кольнуло — Джин не знал, как близок к истине. — Может быть, так и есть, — сказал он тихо. — Может быть, я боюсь забыть. Джин подошёл, обнял его со спины, положил подбородок на плечо. В зеркале, которое висело напротив, Чонгук видел их отражение: двое мужчин, один старше, другой моложе, стоящие в студии, залитой вечерним светом. Они могли бы быть влюблёнными на картине какого-нибудь старого мастера. Но Чонгук знал, что это не картина. Это был театр, где у него была главная роль — и он играл её так хорошо, что сам перестал понимать, где кончается ложь и начинается правда. — Ты не забудешь, — сказал Джин. — Я не дам. Часть 2: Приказ В субботу утром, когда Джин уехал на встречу с министром обороны, Чонгук получил сообщение от Куратора. «Явка через час. Адрес тот». Чонгук надел тёмные джинсы, чёрный свитер, джинсовку — свою старую, которую так и не выбросил, хотя Джин предлагал купить новую. Он не хотел брать от Джина больше, чем уже взял. Это была последняя граница, которую он пытался удержать: не становиться полностью зависимым. Хотя, глядя на счёт в банке, который Джин открыл на его имя, и на студию, которая стоила больше, чем всё, что он заработал за жизнь, он понимал, что эта граница давно нарушена. Куратор ждал его в том же кабинете, но сегодня обстановка казалась более напряжённой. На столе не было кофе. Шторы были задёрнуты, хотя на улице светило солнце. Куратор сидел за столом, без очков, и лицо его было бледнее обычного. — Закрой дверь, — сказал он вместо приветствия. Чонгук закрыл. Сесть ему не предложили — он остался стоять у стены, чувствуя, как под ложечкой сосёт от нехорошего предчувствия. — Хорошие новости, — начал Куратор, но в его голосе не было радости. — Джин доверяет тебе. Мы это видим. По нашим данным, он провёл у тебя семь ночей из последних десяти. Он отменил три важные встречи, чтобы остаться с тобой. Это значит, что он ослабил бдительность. — И что теперь? — спросил Чонгук, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Теперь следующий этап. — Куратор открыл папку, достал фотографию и положил на стол. — Ты должен найти это. Чонгук подошёл ближе. На фотографии была небольшая флешка — чёрная, с золотистым ободком, без опознавательных знаков. — Джин носит её всегда с собой, — продолжал Куратор. — В кармане пиджака, во внутреннем, который застёгивается на молнию. Там — всё. Финансовые потоки, контакты, компромат на его партнёров и врагов. Расшифровка займёт у нас неделю, но если мы получим эту флешку, операция будет завершена в течение месяца. Чонгук смотрел на фотографию, и внутри у него всё холодело. — Вы хотите, чтобы я украл её. — Я хочу, чтобы ты скопировал содержимое. — Куратор поправил его. — Украсть — слишком рискованно. Он заметит пропажу. Но у тебя есть доступ к его вещам, когда он спит или в душе. Ты можешь подключить флешку к своему ноутбуку и сделать копию за пять минут. Мы дадим тебе специальное программное обеспечение — оно сработает незаметно. — А если он проснётся? — Не дай ему проснуться. — Куратор посмотрел на него в упор. — Ты умный парень. Ты справишься. Чонгук молчал. В голове билась одна мысль: это конец. Если он сделает это, пути назад не будет. Джин потеряет всё — власть, свободу, возможно, жизнь. И всё из-за него, из-за мальчика, который пришёл с белыми розами и угольным портретом. — Что будет с ним после? — спросил он. — После того, как вы получите флешку. — Арест. Суд. Длительный срок заключения. Возможно, пожизненное, если мы докажем коррупцию в особо крупных размерах. — Куратор говорил так, будто обсуждал погоду. — Это мягкий вариант, как я и обещал. Без крови. — Он не переживёт тюрьмы, — тихо сказал Чонгук. — Он слишком гордый. Слишком... — Ты жалеешь его? — Куратор резко поднялся, обошёл стол и встал перед Чонгуком. — Ты забыл, кто он? Ким Сокджин — вор. Он украл у народа миллиарды. Он финансировал незаконные выборы. Он причастен к смерти трёх журналистов, которые пытались опубликовать расследование о его махинациях. Ты думаешь, он просто «гордый политик»? Он убийца. Чонгук отшатнулся. — Я не знал... про журналистов. — Потому что ты не должен был знать. — Куратор смягчил тон. — Твоя задача — не судить. Твоя задача — выполнять приказы. Ты уже получил от нас достаточно: мать здорова, студия, деньги. Теперь пришло время платить. Он достал из ящика стола маленький USB-накопитель — серый, без надписей — и положил его на стол рядом с фотографией. — Программа уже установлена. Вставь этот накопитель в компьютер, открой файл «install.exe», потом подключи флешку Джина. Система сама скопирует данные и удалит следы. Всё, что от тебя требуется — десять минут доступа. Чонгук взял накопитель. Он был лёгким, почти невесомым, но в руке казался тяжелее камня. — У тебя есть неделя, — сказал Куратор. — После этого мы активируем план «Б». А он, поверь, тебе не понравится. — Какой план «Б»? — Ты не хочешь знать. — Куратор вернулся на своё место. — Ступай. И помни: за тобой следят. Не только мы, но и люди Джина. Будь осторожен. Чонгук вышел в коридор, прошёл мимо бетонных стен с люминесцентными лампами, вышел на улицу. Солнце светило, но ему казалось, что мир стал серым. Он сунул накопитель в карман джинсовки, туда же, где лежал платок Джина, который он так и не вернул. Два предмета лежали рядом: белый лён с монограммой «KS» и серая пластиковая смерть. Часть 3: Вечер в студии Джин приехал позже обычного, после девяти. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, движения были медленными. Он снял пальто, повесил его на вешалку и подошёл к Чонгуку, который сидел на диване с этюдником в руках. — Ты сегодня какой-то бледный, — сказал Джин, садясь рядом. — Что-то случилось? — Ничего, — Чонгук отложил этюдник. — Просто устал. Много работал. — Над портретом? — Да. — Чонгук кивнул в сторону мольберта. — Я почти закончил. Остались детали. Джин встал, подошёл к холсту. Портрет был почти готов: Джин смотрел с него с той самой усталой нежностью, которую Чонгук так боялся потерять. Свет падал на лицо так, будто он стоял у окна в студии, в тот самый первый вечер, когда они пили вино и целовались впервые. — Это... — Джин замолчал, не в силах подобрать слова. — Это лучший портрет, который когда-либо писали с меня. И я не льщу. — Ты не льстишь, — согласился Чонгук. — Ты просто говоришь правду. Джин обернулся. В его глазах блестело что-то, похожее на слёзы, но он сдержался. — Знаешь, — сказал он, возвращаясь на диван, — я думал, что после Юнги никто не сможет тронуть меня так глубоко. Я думал, что моё сердце — музей, где все экспонаты под стеклом. А потом пришёл ты и разбил витрину. — Это плохо? — спросил Чонгук. — Не знаю. — Джин взял его за руку, переплёл пальцы. — Иногда я просыпаюсь ночью и боюсь, что тебя нет рядом. Что это был сон. Что я снова один. — Я здесь, — сказал Чонгук, и эти слова дались ему тяжелее, чем любой обман. Потому что он не знал, как долго сможет оставаться здесь. Они поужинали — паста с морепродуктами, которую Чонгук научился готовить специально для Джина, потому что тот любил морепродукты. Джин рассказывал о встрече с министром, о том, как тот пытался продавить выгодный контракт для своего зятя, а Джин пришлось балансировать между интересами государства и желанием сохранить лицо. — Политика — это грязь, — сказал Джин, отставляя тарелку. — Я иногда сам себя не узнаю. Я говорю одно, думаю другое, а делаю третье. — Зачем ты тогда этим занимаешься? — спросил Чонгук, хотя знал ответ. — Потому что если не я, то кто-то другой. А тот другой может оказаться хуже. — Джин посмотрел на него долгим взглядом. — Я знаю, что обо мне говорят. Коррупция, тёмные схемы, махинации. Часть этого — правда. Но не вся. Есть вещи, которые я делаю, потому что иначе страна рухнет. Ты не представляешь, как хрупок этот баланс. — Тогда зачем ты хранишь компромат? — вопрос вырвался раньше, чем Чонгук успел подумать. Джин замер. — Откуда ты знаешь про компромат? Чонгук похолодел. — Я... я не знаю. Я просто предположил. Все политики что-то хранят друг на друга, разве нет? Джин смотрел на него несколько секунд, и Чонгуку казалось, что он видит его насквозь. Но потом Джин расслабился и кивнул. — Да, это правда. У каждого есть скелеты в шкафу. Мои — в этой флешке. — Он похлопал себя по внутреннему карману пиджака, висящего на вешалке. — Она всегда со мной. Если она попадёт не в те руки, меня уничтожат. Но пока она у меня, я в безопасности. Чонгук почувствовал, как накопитель в его кармане — серый, безжалостный — давит на грудь. — Ты должен быть осторожнее, — сказал он. — Мало ли кто... — Я осторожен, — перебил Джин. — Не волнуйся. Он потянулся, поцеловал Чонгука в уголок губ. Поцелуй был нежным, почти невинным, но Чонгук чувствовал, как под кожей разгорается огонь. Он ответил, притянул Джина ближе, запустил пальцы в его волосы. — Останься сегодня, — прошептал он между поцелуями. — Я всегда остаюсь, — ответил Джин. Часть 4: Близость В ту ночь они впервые занялись любовью. Это случилось не по плану, не по расчёту. Чонгук не думал о Кураторе, о флешке, о камерах, которые, возможно, были в студии. Он думал только о том, как пахнет кожа Джина, как его руки скользят по спине, как тяжело и часто он дышит. Джин был нежным, но настойчивым. Он раздевал Чонгука медленно, как будто боялся, что тот исчезнет, если поторопится. Каждое прикосновение — к ключице, к животу, к бёдрам — было как кисть, наносящая краску на холст. Чонгук лежал на спине, глядя в потолок, где плясали тени от уличных фонарей, и чувствовал, как его тело становится произведением искусства. — Ты красивый, — сказал Джин, нависая над ним. — Ты даже не представляешь, насколько. — Покажи, — ответил Чонгук. — Покажи мне. Они двигались в ритме, который задавал сам Париж — медленный, как Сена, и страстный, как пожар в мастерской. Чонгук впивался пальцами в плечи Джина, оставляя следы, которые заживут через несколько дней. Джин целовал его шею, грудь, внутреннюю сторону локтя — места, которые никто никогда не целовал. Чонгук стонал, не сдерживаясь, потому что внутри него ломалось что-то, что он строил годами: стена между ложью и правдой, между ролью и настоящим чувством. После они лежали в темноте, переплетённые, мокрые от пота. Чонгук слушал, как бьётся сердце Джина — ровно, сильно, успокаивающе. — Ты знаешь, — сказал Джин, гладя его по волосам, — я никогда не думал, что смогу быть с кем-то так. После Юнги я избегал близких отношений. Боялся, что снова будет больно. — А сейчас? — спросил Чонгук. — Сейчас я боюсь, что больно будет, если я тебя потеряю. Чонгук закрыл глаза. В голове билась одна мысль: ты потеряешь меня. Не потому, что я уйду, а потому, что я предам. Он хотел сказать это, хотел признаться, разорвать этот узел лжи, который затягивался всё туже. Но не мог. Потому что тогда Джин возненавидит его. Потому что тогда мама умрёт. Потому что тогда он сам умрёт — от стыда, от потери, от невозможности всё исправить. — Я никуда не уйду, — сказал он вместо правды. — Обещаешь? — спросил Джин, и в его голосе было что-то детское, беззащитное. — Обещаю. Он солгал. Снова. И этот раз ложь была тяжелее всех предыдущих, потому что она была завернута в нежность и любовь. Часть 5: Флешка Они уснули под утро. Чонгук проснулся от того, что Джин заворочался во сне — ему снился кошмар, он что-то бормотал, сжимал простыню. Чонгук погладил его по плечу, прошептал: «Тихо, тихо, я здесь», и Джин успокоился. В комнате было темно, только луна светила в окна. Чонгук посмотрел на вешалку, где висел пиджак Джина. Флешка была там. Он знал это. Он мог встать, подойти, взять её, скопировать данные и вернуть на место. Джин спал — он не проснётся. Чонгук лежал и смотрел в потолок. Накопитель в кармане джинсовки, которая лежала на полу, казался раскалённым. Он мог сделать это сейчас. Всё закончится через десять минут. Джин потеряет всё. А Чонгук получит свободу — такую, какую обещал Куратор. Сможет вернуться в Корею, быть рядом с мамой, рисовать в тишине, забыв о Париже, о Джине, о том, как пахнет его кожа после дождя. Он сел на кровати. Джин вздохнул во сне, повернулся на другой бок. Чонгук спустил ноги на пол. Пол был холодным — дерево, покрытое матовым лаком, хранило ночной холод. Он встал, сделал шаг к вешалке. Потом второй. Пиджак висел на крючке, тяжёлый, из дорогой шерсти. Чонгук протянул руку, коснулся лацкана. Ткань была мягкой, чуть шершавой. Он нашёл внутренний карман, нащупал молнию. Она была застёгнута до конца. Он стоял так несколько секунд, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Потом убрал руку, повернулся и вернулся в кровать. — Не сегодня, — прошептал он в темноту. — Не сегодня. Он лёг, прижался к спине Джина, обнял его. Джин что-то пробормотал во сне, придвинулся ближе, и Чонгук почувствовал, как тепло чужого тела прогоняет холод, который поселился у него внутри. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Прости. Я люблю тебя. Часть 6: Утро после Джин проснулся первым, как всегда. Он долго смотрел на спящего Чонгука — на его растрёпанные волосы, на родинку под глазом, на приоткрытые губы. Потом тихо встал, оделся, подошёл к мольберту. Портрет был почти готов. Джин смотрел на себя со стороны — и впервые за долгое время ему понравилось то, что он видел. Не потому, что Чонгук приукрасил его, а потому, что он увидел то, чего Джин сам в себе не замечал: усталость, которая стала мудростью; нежность, которая пряталась за броней; и что-то ещё, что Джин не мог назвать, но что заставляло его сердце биться быстрее. — Ты гений, — сказал он тихо, обращаясь к спящему Чонгуку. Он подошёл к вешалке, достал из кармана пиджака флешку — чёрную, с золотистым ободком — и задумался. Потом открыл ящик стола, который Чонгук использовал для хранения бумаг, и положил флешку туда, между старыми квитанциями и набросками. — Если я когда-нибудь не вернусь, — сказал он, обращаясь к пустой студии, — пусть она останется тебе. Ты будешь знать, что делать. Он не знал, зачем сделал это. Может быть, потому что чувствовал — время уходит. Может быть, потому что доверял Чонгуку больше, чем себе. Или потому, что хотел проверить его. Он закрыл ящик, надел пиджак, подошёл к кровати и поцеловал Чонгука в лоб. — Мне пора, — сказал он, хотя тот ещё не проснулся. — Увидимся вечером. Чонгук открыл глаза, мутные со сна, и улыбнулся. Улыбка была сонной, тёплой, и в ней не было ни грамма фальши. — Увидимся, — пробормотал он. Джин вышел. Дверь закрылась. Чонгук полежал ещё минуту, потом сел, потёр лицо руками. Он посмотрел на вешалку — пиджака не было. Потом на стол — ящик был чуть приоткрыт, хотя вчера он был закрыт. Он встал, подошёл к столу, открыл ящик. Флешка лежала между квитанциями. Чёрная, с золотистым ободком. Та самая, которую он должен был скопировать. Джин оставил её здесь. Специально? Или забыл? Чонгук взял флешку, повертел в пальцах. Она была тёплой, как будто её только что держали в руке. Он посмотрел на дверь, за которой скрылся Джин, потом на накопитель в кармане джинсовки. — Что ты делаешь? — спросил он себя вслух. Он положил флешку обратно в ящик, закрыл его и отошёл к окну. Париж просыпался: по Сене плыли баржи, на мостах появились первые пешеходы, где-то играла музыка. Чонгук знал, что должен сделать это сегодня. Куратор дал неделю, но каждая минута промедления увеличивала риск. Джин мог вспомнить про флешку, забрать её, и тогда шанс будет упущен. Он подошёл к столу, снова открыл ящик. Флешка лежала на том же месте. Он взял её, достал ноутбук, включил. Экран засветился голубоватым светом. — Прости, — прошептал он, вставляя серый накопитель Куратора в USB-порт. — Прости меня, Джин. Он открыл файл «install.exe». Программа запустилась, потребовала вставить целевую флешку. Чонгук взял чёрную флешку, посмотрел на неё в последний раз, и вставил в соседний порт. На экране замигала надпись: «Копирование данных... 1%... 5%...» Чонгук смотрел на прогресс-бар, и слёзы текли по его щекам. Он не вытирал их. Пусть текут. Это единственное, что осталось от него настоящего — слёзы предателя, который любит свою жертву. «45%... 67%... 89%...» Когда прогресс достиг ста процентов, программа автоматически закрылась. Чонгук вынул обе флешки. Серую — положил в карман. Чёрную — вытер о край футболки, убирая возможные отпечатки, и вернул в ящик стола, точно на то же место. Всё заняло семь минут. Он закрыл ноутбук, подошёл к окну и долго смотрел на Сену. Вода была серой, как и его жизнь теперь. — Ты простишь меня? — спросил он у пустоты. — Когда узнаешь. Ты простишь? Ответа не было. Только чайка кричала где-то вдалеке, и ветер шелестел листвой платанов. Чонгук достал новый телефон, написал Куратору: «Данные скопированы. Жду дальнейших указаний». Ответ пришёл через минуту: «Хорошо. Храни накопитель при себе. Через три дня встреча. Не подведи». Чонгук убрал телефон, лёг на диван, на то место, где ещё хранилось тепло Джина, и закрыл глаза. Он не плакал больше. Слёзы кончились. Осталась только пустота — такая огромная, что в ней можно было заблудиться навсегда. Часть 7: Тени на стене Вечером Джин пришёл, как обещал. Он был в хорошем настроении — переговоры прошли удачно, и он даже принёс шампанское, чтобы отпраздновать. Чонгук встретил его улыбкой. Улыбка вышла почти настоящей — он много репетировал её перед зеркалом, пока Джина не было. — У тебя глаза красные, — заметил Джин, целуя его в щёку. — Не выспался? — Работал много, — ответил Чонгук. — Заканчивал портрет. — Покажешь? — Потом. Сначала выпьем шампанское. Они сели на диван. Джин открыл бутылку, разлил по бокалам. Игристое вино пузырилось, пахло зелёными яблоками и мёдом. — За нас, — сказал Джин, поднимая бокал. — За нас, — повторил Чонгук. Они выпили. Джин поставил бокал на столик и взял Чонгука за руку. — Знаешь, — сказал он, — я думал сегодня о будущем. О том, что будет, когда я закончу с политикой. Когда уйду на покой. — И что? — спросил Чонгук, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я хотел бы жить в тихом месте. Может быть, в деревне, у моря. Иметь мастерскую, где ты мог бы писать картины — не для продажи, а для себя. И чтобы ты был рядом. Чонгук посмотрел в его глаза — такие ясные, такие доверчивые — и почувствовал, как внутри разрывается что-то, что он пытался склеить весь день. — Это звучит как мечта, — сказал он. — Это не мечта. Это план. — Джин улыбнулся. — Я уже присматриваю дом в Нормандии. Там есть старый амбар, который можно переделать в студию. И море рядом. Ты любишь море? — Я никогда не был у моря, — признался Чонгук. — Тогда обязательно поедем. Я покажу тебе закаты. Они там невероятные — всё небо розовое, вода золотая. Ты захочешь написать сотню картин. Чонгук кивнул, не в силах говорить. Если бы он мог, он сказал бы: «Я поеду с тобой куда угодно. Я брошу всё. Я расскажу тебе правду, и ты меня простишь, и мы уедем туда, где нас никто не найдёт». Но он не мог. Потому что правда убивает. Вместо этого он прижался к Джину, уткнулся лицом ему в плечо и прошептал: — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — ответил Джин. — Больше, чем ты можешь представить. Они сидели так до темноты, пока шампанское не выдохлось, а за окном не зажглись огни. И когда Джин уснул, утомлённый долгим днём, Чонгук долго смотрел на его лицо — спокойное, почти счастливое — и думал о том, что этот вечер мог бы быть идеальным, если бы не серая флешка в кармане его джинсовки. На стене плясали тени. Они были похожи на цепи. Конец пятой главы