Любовь под прикрытием

«Я умру, но не перестану любить. Я умру, но буду ждать. Я умру, но останусь — в каждой капле дождя, в каждом закате, в каждой ноте песни, которую ты не допел». Из последнего письма Чон Чонгука Часть 1: Стена, потолок, тишина Камера следственного изолятора в Сеуле была серой. Не той серой, что бывает на картинах, благородной, с оттенком жемчуга, а той, что снимают со стен, когда не хватает денег на побелку. Цвет старого бетона, пыли и чужих слёз. Чонгук не знал, сколько дней прошло после того, как выстрел оборвал жизнь Джина. Сначала он считал, отмечал царапинами на стене, но пальцы не слушались. Потом перестал. Время превратилось в вязкую, однообразную массу: подъём, допрос, еда (которую он не ел), сон (который не приходил). На допросах он сидел с пустыми глазами. Следователи кричали, угрожали, обещали смягчение, если он подпишет признание. Чонгук смотрел на них и видел только одно: как пуля входит в грудь Джина. Как он падает. Как его глаза , те самые, полные любви , тускнеют. — Ким Сокджин был коррупционером, — говорил следователь. — Вы помогали ему бежать. Вы — соучастник. — Он был моим, — отвечал Чонгук. — А теперь его нет. Всё остальное не имеет значения. Ему приставили тюремного психолога. Женщину с добрым лицом и усталыми глазами. — Вы должны бороться, — сказала она. — У вас есть будущее. — Будущее умерло на горной дороге, — ответил Чонгук. — Вместе с ним. Она писала в блокноте: «Депрессивный синдром, суицидальные мысли, потеря связи с реальностью». Чонгук не читал её записей. Он сидел на койке, сжимая пустой кулак ,там, где раньше была стрекоза , и смотрел в одну точку. Часть 2: Годы Суд состоялся через полгода. Чонгука привезли в зал в наручниках, с лицом, которое ничего не выражало. На скамье подсудимых он сидел неподвижно, как статуя. Прокурор требовал пятнадцать лет за измену, организацию побега и сопротивление. Адвокат , новый, назначенный государством , говорил о смягчающих обстоятельствах: принуждение, шантаж, психологическая зависимость. Судья вынес приговор: десять лет строгого режима. Чонгук не подал апелляцию. Ему было всё равно. Колония в провинции Кёнгидо встретила его запахом пота, капусты и отчаяния. Здесь не было библиотек, как во французской тюрьме у Джина. Здесь была работа на ткацкой фабрике, общие камеры на десять человек, крики по ночам и драки за место у окна. Чонгук не дрался. Не разговаривал. Он просто существовал, как тень. Работал автоматически, ел, когда заставляли, спал, когда выключали свет. Сокамерники прозвали его «Призраком». Он и был призраком, человеком, который давно умер, но по ошибке продолжал дышать. На втором году заключения Чонгук начал рисовать. Не кистями , их не было, а углём на стене, на обрывках газет, на собственной коже. Он рисовал одно и то же: море, закат, две фигуры на берегу. Высокую и чуть ниже. Охранники смывали рисунки, наказывали карцером. Чонгук не сопротивлялся. В карцере было темно и тихо, как в могиле. Ему нравилось. На третьем году он перестал произносить имя Джина вслух. Оно застряло в горле, как рыбья кость, и выходило только хрипом. На четвёртом — забыл, как выглядит море. Он никогда не был у моря с Джином. Обещание осталось обещанием. На пятом — врачи обнаружили, что он почти не набирает вес, хотя ест нормально. Сказали: «Психосоматика. Горе съедает его изнутри». Чонгук услышал и кивнул. Горе было единственным, что осталось от Джина. Он не хотел с ним расставаться. Часть 3: Амнистия На седьмом году пришла амнистия. Новый президент, избранный после коррупционного скандала, решил начать с очищения совести. Десятки политзаключённых вышли на свободу. Чонгук был в списке. Его выпустили в дождливый вторник. Охранник отдал ему личные вещи: старый паспорт, несколько фотографий (мама, Джин — чёрно-белая, из досье), и маленькую коробочку. — Это нашли при вас при задержании, — сказал охранник. — Видимо, пропустили. Чонгук открыл коробку. Внутри лежала стрекоза из янтаря — треснувшая, с отколотым крылом, но всё ещё красивая. Он сжал её в кулаке и впервые за семь лет заплакал. Беззвучно, судорожно, не вытирая слёз. Он вышел из тюремных ворот с пустым рюкзаком и сел на автобус до Сеула. У него не было ни денег, ни жилья, ни цели. Только одно желание: увидеть могилу Джина. Но как попасть в Париж без паспорта, без билета, без гроша в кармане? Он позвонил Хосоку из автомата на автовокзале — единственный номер, который помнил наизусть. — Мне нужно в Париж, — сказал он. — К его могиле. — Ты только что вышел, — ответил Хосок после долгой паузы. — У тебя нет документов. Тебя могут снова арестовать. — Мне всё равно. Если я не увижу его, я умру здесь, в этой будке. Хосок молчал. Потом сказал: — Жди завтра на автовокзале в Сеуле. На вокзале тебя встретит человек. Он даст тебе билет на самолёт и поддельный паспорт, немного наличных. Но помни: если тебя поймают, я тебя не знаю. — Спасибо. — Не благодари. Я делаю это не для тебя. Я делаю это для него. Всю ночь Чонгук бродил по тихим переулкам Сеула, а когда наступил рассвет отправился на вокзал. Добираясь до вокзала, на деньги ,которые он случайно нашел под лавочкой в парке,наверно,кто-то обронил, всю дорогу он смотрел в окно на унылый пейзаж и думал о том, что Джина похоронили во Франции, на кладбище Монпарнас, рядом с Юнги. Он прочитал об этом в тюремной газете — маленькая заметка на последней странице, без фото, без подробностей. «Тело бывшего советника Ким Сокджина, погибшего при попытке к бегству, передано родственникам для захоронения». Родственников у Джина не было. Похороны, скорее всего, оплатила мадам Бернар. Или Хосок. Чонгук не знал. Но он знал, что могила там, в Париже, где они встретились, где полюбили, где всё началось. Люди в автобусе косились на него — худого, бледного, с пустыми глазами и трясущимися руками. Кто-то пересел подальше. Кто-то дал яблоко. Чонгук съел яблоко, не чувствуя вкуса. На вокзале его ждал курьер — сухой мужчина в кепке. Протянул конверт: билет на самолёт Сеул — Париж, транзитом через Дубай. И паспорт на имя Ли Джунхо — то самое, под которым Чонгук жил в Женеве. — Сожжёте после использования, — сказал курьер. — Удачи. Чонгук полетел в Париж. В салоне самолёта он сидел у окна, сжимая стрекозу, и смотрел, как облака проплывают внизу. Ему казалось, что это небо — единственное, что связывает его с Джином. Он прибыл в Шарль-де-Голль через восемнадцать часов. Паспорт пропустили без вопросов — подделка была качественной. Чонгук взял такси до кладбища Монпарнас. Водитель всю дорогу болтал по-французски о погоде, о политике, о том, какие красивые девушки в этом сезоне. Чонгук не слушал. Он смотрел на знакомые улицы — те самые, по которым они гуляли с Джиным. Вот Сена. Вот мост. Вот та кофейня, где они пили эспрессо и держались за руки под столом. Всё было на месте. Ничего не изменилось. Только его не было рядом. Часть 4: Могила Кладбище Монпарнас встретило его ветром и запахом увядших хризантем. Чонгук бродил между могил, читая имена, даты, эпитафии. Здесь лежали поэты, философы, политики. И здесь, в дальнем конце, у старой стены, под платаном, была могила Джина. Он узнал её не по надписи — надписи не было. Только гладкий серый камень и маленькая табличка с именем: «Ким Сокджин. 1992–2032». Без званий, без регалий. Без слова «любимый». Рядом — ещё одна могила, старая, с выцветшей фотографией под стеклом. Чонгук пригляделся. Мин Юнги. Две могилы рядом. Одна официальная, другая — холмик. Теперь и третьей не будет. Чонгук не планировал, чтобы его похоронили рядом. Он просто хотел умереть здесь, на этой земле, где его любовь нашла покой. Он сел на траву перед камнем Джина, положил рядом стрекозу из янтаря и замер. Ветер шелестел листвой платана, где-то вдалеке кричали дети, Чонгук удивился, почему на кладбище играют дет? Мир жил своей жизнью, не зная, что здесь, у серого камня, решается последняя глава. Чонгук достал из кармана куртки пистолет. Маленький, чёрный, старый. Он сохранил его с тех пор — с самого начала, когда Куратор вручил ему и сказал: «Когда мы скажем — ты нажмёшь на курок». Он не нажал тогда. Не нажал позже. Но сейчас — сейчас пришло время. Как хорошо,что Чонгук его спрятал перед побегом в Женеву. Сейчас пригодился. Надеялся,что за 7 лет, он не испортился. Он взвесил оружие в руке. Оно было тяжёлым — тяжелее, чем он помнил. Или это просто руки ослабли за семь лет тюрьмы. — Я предал тебя, — сказал он тихо, обращаясь к камню. — Но я люблю тебя. И никогда не переставал. Он поднёс пистолет к виску. Металл был холодным, гладким. Пахло маслом и смертью. — Мы встретимся там, где нет политики и лжи, — продолжал он. — Где есть только море, закат и две фигуры на берегу. Палец нащупал спусковой крючок. — Я иду, Джин. Дождись меня. Вспышка. Грохот. И тишина. Часть 5: Две могилы Чон Хосок узнал о смерти Чонгука через три часа ,после смерти Чонгука. Он приехал на кладбище Монпарнас, нашёл тело (завёрнутое в чёрный мешок, ждавшее полицейских) и долго стоял, глядя на серый камень. — Ты обещал жить, — прошептал он. — Ты не сдержал обещания. Но я не держу зла. Я бы, наверное, сделал то же самое. Он организовал похороны. Скромные, без прессы, без речей. Пришли только адвокат мадам Бернар и несколько старых знакомых Джина, которые помнили Чонгука. Тело кремировали, урну с прахом поставили в нишу колумбария .Это было условие администрации кладбища: «Самоубийцы не имеют права на захоронение рядом с обычными умершими». Но Хосок сделал по-своему. Ночью, когда кладбище закрылось, он пробрался через ограду, вынул прах Чонгука из ниши и развеял его над могилой Джина. Пепел смешался с землёй, ветер разнёс его по листьям платана, по камням, по сухим хризантемам. — Теперь вы вместе, — сказал Хосок, вытирая слёзы. — Как и хотели. Он постоял ещё немного, потом ушёл.