Над замёрзшим озером

Чистым, морозным воздухом было приятно дышать. Пар от выдоха мерно растворялся почти сразу в тишине финской ночи, тут же заменяясь новым. Это место принимало и успокаивало его внутреннюю тревогу с тех самых пор, как его привела сюда тренерша, призывая сделать глубокий вдох и забыть обо всем, кроме чистоты здешнего воздуха. Воспоминание ненавязчиво всплыло в памяти. — «Calm down your chaotic feelings, Kirill. May this place calm you as it has always calmed me. Do you see Aurora? She's always with you,» — мягко, но уверенно сказала она тогда. Старый причал был прилично заснежен и пуст, поэтому хруст утеплённых ботинок о снег был слышен невероятно хорошо. Кирилл медленно шел вперед. Здесь, вдали от прибрежных кафе и парковок, в самом конце причала на озере Саравеси, можно было увидеть яркие звезды. Но не это сейчас приковывало внимание; мягкий свет от северного сияния был причиной нахождения здесь. Кирилл медленно поднял взгляд. Аврора, несмотря ни на что, продолжала светить поразительно зелёным светом отражаясь от собственных глаз, окутывая бесконечность неба. Мгновением спустя Кирилл, с протяжным «Эх-х-х» опустился на деревянные доски, свесив ноги над прозрачной гладью льда. Лёгкий ветер трепал небрежно накинутую куртку. Под нею были надеты свитер сестры и тёплые штаны, ведь условия здесь диктовал климат, и не подчиняться ему было себе дороже. Болеть ему было никак нельзя. Хотя, можно ли было здесь вообще заболеть? Мягкие шаги позади раздались неожиданно, спустя всего пару мгновений. Кириллу не составило труда распознать их обладательницу, но он все равно слегка повернул голову в сторону, позволяя ветру развевать коричневые пряди неуложенных волос. — замерзнеш, Кирило, — наконец прозвучал мягкий голос матери с легким укором. Глаза её сощурились, уголки губ дрогнули. — у таку пізню, холодну ніч. — Не-а, — с улыбкой заверил мать он, качая головой. — Когда ты рядом, мне не холодно. Даже на льду, — сказал парень, поворачиваясь только наполовину, и спокойно глядя на фигуру матери. Женщина, словно увидев в этом приглашение, неспешно прошла до конца причала и села рядом. Кирилл немного потеснился, двигаясь в сторону, и сощурился, когда Зоя без стеснений растрепала его непослушные волосы как раньше, в детстве, в родном Киеве. Он аккуратно, во весь свой нескладный, по сравнению с ней, рост, опустился на материнское плечо. Тепло чужого тела он не чувствовал, но в груди стало тише. Он вновь устремил взор на сияние, что приятным светом укрывало их. — Я, — вырывалось у него против воли. — Все испортил. Снова сделал то, чего не должен был. Говорил то, чего не хотел, — его речь была тихой. Хотелось излить душу и то, что тянуло в ней не первый день. — И совсем ничего не чувствовал… Или, чувствовал все сразу. — Ти хворієш. Твоя хвороба диктує тобі свої умови не залишаючи вибору, і ти йдеш у неё на приводу, — голос Зои остался мягким, сопровождался пониманием. — Він сердиться? А може, йому сумно? — Он, как всегда, настолько спокоен, что я начинаю завидовать, — усмехнулся он беззлобно. Прикрыл глаза, припоминая чужое «Хорошо. Я уважаю твое решение.» на собственную тираду из эмоций, обвинений с предложениями расстаться. — Це добре. Значить, ти йому небайдужий. — Разве? Не наоборот? — Не-а. — по доброму передразнила его же тон она. — Це хороший підхід. — Мм.? Кирилл лениво повернул голову, поднял взгляд, но Зоя хранила молчание, глядя вдаль. — Шкода тільки, ти не хочеш розповісти мені про це чесно також, як тренеру. Думаєш, що я відвернуся? Кирилл тут же выпрямился, продолжая смотреть на мать. Чуть наклонил голову в безмолвном вопросе. Её силуэт пошел рябью и медленно растворился. Кирилл перевел взгляд на сияние и, подтянув колени к груди, обхватил их руками, упершись пятками в край причала. Сон тоже, едва заметно, уступал пробуждению.

***

Кирилл скользил по раскатанному другими атлетами льду, часто вдыхая прохладный воздух. Старался думать о будущем прокате, аккуратно минуя других фигуристов, и иногда поглядывая на их успехи. Особенно взгляд приковывал Илья Малинин, что чуть ли не летел по катку с уверенной грацией. Воздух холодил открытые участки кожи, особенно после того как Кирилл снял свою олимпийку. Ветер от набранной скорости подул в лицо, почти успокаивая, остужая разгоряченное тело и разум. Почти. Тревога как некстати прибывала волнами уже на середине тренировки. Фигурист начал набирать скорость на глубоких дугах, делая широкий переход на ход назад, и начиная скользить на правой ноге. Кирилл чувствовал, что ноги очень неприятно начинают протестовать против захода на прыжок. Раздражающие, отвлекающие воспоминания успешного сальхова Гуменника, который он хотел исполнить сейчас, сбивали с мысли. Но все же, он продолжил заход. Свободная левая нога была вытянута сзади, корпус слегка наклонён внутрь круга, плечи зафиксированы. Марсак сделал глубокий вдох. Кирилл резко перешел на левую ногу, ловя внутреннее ребро, и в момент активного закругления дуги совершил мощный мах правой ногой, одновременно отрываясь от льда. В воздухе он рефлекторно сгруппировался, прижимая руки к груди и скрещивая ноги для вращения в четыре оборота. Все также, как и десятки раз до этого. Приземление, ожидаемо, пошло не по плану: в момент касания льда его перекрутило. Его тело по инерции наклонилось в сторону. Кирилл мгновенно понял что все пошло к чёрту, и выставил ногу, чтобы не упасть, а руки против воли неловко взметнулись в воздухе, удерживая равновесие. После ужасного приземления он тут же нашел взглядом тренера, которая, впрочем, никак не отреагировала, лишь взгляд немного смягчился, словно не виня ни в чем. Затем прошелся по стайке журналистов, подмечая про себя, что его фиаско наверняка уже зафиксировали, хотя это была только разминка. Оглядывая теперь лед полностью, он замер, тяжело дыша после прыжка. За это время на льду появилась новая фигура. Знакомый пучок, темные волосы, рост, осанка. На Петре была бирюзовая футболка и темные штаны, он плавно, как и всегда, скользил параллельно Малинину, что укололо где то неприятной, ревностной дрожью. Они вычерчивали дуги почти парно, слышались обрывки их фраз. А Марсаку так было нельзя. «Видел ли он?» — подумал он, отмирая, и вновь набирая скорость. Старался, конечно, не смотреть слишком долго, да и в целом, не смотреть, чтобы не вызывать лишних домыслов. — «Еще и в одну разминку с ним попал. Может, он специально?» Кирилл зашел на дорожку шагов, хотя спиной явно чувствовал внимательный взгляд чужих светлых глаз. Удивлением это не стало — его нелестные инстаграмные репосты наверняка возымели эффект на Гуменника. И Кирилл отчасти желал этого. Но сейчас ему было безразлично, что Гуменник там думает, хоть и здравый смысл маячил где-то на периферии, напоминал, что чужое терпение, даже такое пуленепробиваемое как у Петра, не безгранично. Но, впрочем, пока затуманенный стрессом мозг не осознавал масштаб, это не имело значения. Они вновь порознь. И чужое спокойствие только подстегивало собственное беспокойство и чувство значимости. Минутами спустя, Марсак сосредоточился, и исполнил тройной аксель чисто. Это немного вывело его из апатии, и он намеренно поднял глаза на фигуру в бирюзовой футболке, что была ощутимо выше, и намеренно проехал мимо Петра, глядя глаза в глаза. Во взгляде Петра как и всегда отражались тишь да гладь, словно все выходки Кирилла не повлияли на фигуриста вовсе. Кирилл правда старался не выглядеть подозрительным перед СМИ, но карие глаза сами рефлекторно цепляли родную фигуру, которая кое-как выводила его в стабильность, и с таким же успехом обратно, из нее. Все же, лед — это единственное место, где он чувствовал себя живым и мог выразить эмоции без осуждения, поэтому когда зрительный контакт оборвался, он начал выполнять каскад.

***

Пётр же плавно скользил по льду. Мысли текли лениво и плавно, создавая выразительный контраст с мыслями Кирилла. Длинные ноги слушались прекрасно, позволяя выполнять идеальные каскады. Все потому что флегматичные черты всегда помогали Гуменнику сосредоточится. Сейчас он думал о том, как откатать чисто, что стоило бы поработать над выездом из четверного флипа, как сберечь силы, не разочаровать тренера. Семью, страну, федерацию. И, конечно, Пётр думал о Кирилле. Тот в очередной раз сообщил, что не любит его, и что их отношения, которые начались еще в Пекине, в сентябре во время отбора, одна сплошная огромная ошибка, в которой без сомнений виноват именно Гуменник. Пётр принял это спокойно — возможно, Марсаку не помогали таблетки и терапия, а возможно Кирилла злило его показное спокойствие. Но меняться, поддаваться панике и тревоге Гуменник не хотел, попросту не принимая это близко к сердцу, разделяя спорт и собственные чувства. Пётр привык к этому ещё в Пекине: к чужим холодным рукам, дрожащим в его ладонях после проката, к сдавленному обвинению в отеле, что влечение к нему это ошибка. Он спокойно принимал качели даже в мессенджерах — от клятв в любви до вспышек ненависти по разным причинам. Пётр гнал от себя мысли об их незавидном положении, лишь бы не утонуть в тревоге. Это привил ему отец, и изменять привычке он не собирался. Но все же, каждое обвинение Кирилла в том, что он, очевидно, контролировать не мог, неприятно оседало где-то в глубине души, копилось, не позволяя, порой, откатать чисто на тренировках или внутренних стартах. Пётр тяжело вздохнул, и ушел в себя, скользя в дорожке шагов…

***

Кирилл согнулся на жесткой скамейке в раздевалке. Здесь было пусто. Опустил голову в пол, и прикрыл глаза. Неудачный прокат убивал мотивацию на получение олимпийской квоты, да и всю надежду на дальнейшую карьеру. Слёзы накатывали сами собой, мешая дышать и видеть. Мелкая, мерзкая дрожь била тело. Пётр вошел сюда незапланированно, предполагая, что внутри уже никого нет. Гуменник забыл свою олимпийку и вспомнил о ней, когда начал ощутимо мерзнуть, и тренерша красноречиво припомнила его умение забывать вещи. Дверь открылась, и Пётр сразу же заметил свою неприметную светлую кофту в углу. Чужой несдержанный всхлип заставил Гуменника застыть на месте и опустить взгляд. Воспитание предполагало иметь уважение и эмпатию к любому сопернику, поэтому Петр малость не думая, как это выглядит, опустился на корточки напротив Кирилла. Он бесцеремонно коснулся чужого плеча, чуть склонив голову. — Эй, с тобой все в порядке? — задал он банальный вопрос, чувствуя как тот дрожит. Ответ был очевиден. Кирилл раздраженно повел плечом, сбрасывая руку. — Я в повному порядку,— отозвался он, намеренно на родном языке, отводя взгляд в сторону, не показывая ничего из того, что с ним происходит, хотя по щеке предательски потекла слеза. Скрывать предыстеричное состояние было той еще затеей, с которой он, очевидно, не очень справлялся. — Без тебе було б набагато краще,— Кирилл махнул головой, смаргивая слезы. — Через тебе провалив свій прокат, — добавил он, скорее чтобы задеть, а не потому, что действительно так думал. Пётр улыбнулся против воли, послушно убирая руку. Он достаточно слышал о Марсаке, изучал биографию самостоятельно, да и пересекался с ним однажды. — Может, я еще впридачу твои игрушки украл? — съязвил он. Кирилл не думая повернул голову, и этот чужой насмешливый тон на мгновение перебил всю истерику. Тогда Петр, как и хотел, увидел, что в чужих, уже злостно прищуренных красных глазах стоят слезы. Гадать из-за чего было глупо — все и так было ясно, но успокоить соперника, пусть и не очень хорошо к нему настроенного, Пётр хотел. Стратегия по успокоению была не совсем правильная, но кажется, сработала. — Что? — обманчиво тихо переспросил он, не заметив, со злости, смены языка. Улыбка Гуменника действовала на нервы так, что истерика отошла на второй план. — Угораешь надо мной что ли? Марсак не дождался ответа, вспылил, оттолкнул Петра, желая чтобы тот потерял равновесие. Но тот, как назло, удержался и выпрямился, что подстегнуло выпрямиться и Кирилла. Последовал еще один тычок с его стороны. Фигуриста до сих пор била дрожь, только теперь она мешалась с адреналином и нахлынувшими эмоциями. Чужое спокойствие было невыносимым настолько, что он с глухим стуком вжал его в шкафчик. Затея сорваться на Гуменнике манила невероятно хорошо, и Кирилл с удовольствием поддался. Вот только в какой момент он оказался полураздет, Кирилл не помнил до сих пор.

***

— Петь! Ну что за бабочки? Ты мне еще ни одного ультра-си нормально не приземлил! — раздался недовольный голос Вероники Анатольевны, когда Пётр проезжал мимо борта после шедеврально исполненного по его мнению сальхова. Он махнул головой, отгоняя воспоминания, сделал плавный круг и прислонился к бортику рядом с ней. Его губы изогнулись в легкой, пристыженно-виноватой улыбке. — Стратегия, — невозмутимо ответил он. — Петь, ну какая стратегия! Давай, давай, чтобы все чисто прокатал мне, — уже чуть смягченным тоном сказала она, теплея от улыбки ученика, и стараясь держать строгий тренерский тон. — Иначе сниму тебя, полетишь домой первым же рейсом.

***

Прозвучал звук, оповещающий окончание тренировки. Пётр сделал дугу и вышел последним, проводив взглядом спину Кирилла вдалеке. Петру нужно было снять коньки и пойти на ОФП Это была последняя тренировка перед разминкой и непосредственным выступлением, поэтому терять время зря он не планировал. Миновав репортеров и отвязавшись от тренера, Петя шел по коридору в сторону раздевалки, раздумывая что конкретно будет делать в зале ОФП. Погрузившись в мысли он не заметил, как прошел мимо Кирилла, который опирался спиной о стену и скрестил руки на груди. Петя едва заметно вздрогнул, хотя и ожидал чего-то подобного, но явно не здесь. Кирилл выпрямился, и молча приблизился. Несмотря на то, что Марсак был ниже, силы у того было хоть отбавляй, поэтому Пётр позволил себя увлечь в одно из бесчисленных подсобных помещений. Не было видно, что конкретно здесь лежало, но зато было темно, а свет никто включать и не думал. Пётр не успел задать ни единого вопроса, лишь чувствовал знакомую дрожь чужих рук. Это значило, что Кирилл сейчас злой, тревожный и расстроенный, вероятно в аффекте. Пётр прочитал столько статей о ПРЛ и К ПТСР, что его уже ничего не смущало. Впрочем, даже если он и желал спросить что-нибудь, то попросту не успел бы. Движения Кирилла были рваные, грубоватые, он чуть дернул ворот бирюзовой футболки на себя вниз, целуя того так резко, что вызвало у Петра лишь болезненный выдох, так как Кирилл, намеренно или нет, прикусил его губу. Сам факт поцелуя в расставании уже не удивлял, еще в начале олимпийских игр Кирилл вел себя точно также, видимо, чувствуя скорую разлуку и отступая от своей гордости. Пётр лишь отдавался тем моментам внимания, что проявлял Марсак. Минутами спустя, когда первые волны адреналина начали спадать, Кирилл отстранился. — Настолько слеп в своей ненависти, что решил поменять вектор на прямо противоположный? — Спокойно спросил Петр, выпрямив спину, используя свою излюбленную стратегию по чужому успокоению. — А ты настолько ослеп к тому, что творит твоя страна? — раздраженно и абсолютно неискренне ответил Кирилл, отходя буквально на полшага назад, вытирая губы. — Я, вообще-то, не представляю конкретную страну, — парировал с той же легкостью Гуменник. — Может, тогда расскажешь чьей стране принадлежит твой паспорт? — И кому от этого станет легче? — Мне. Петру быстро надоело спорить, и он вновь наклонился, чтобы его обнять. Кирилл, что удивительно, не сопротивлялся пару секунд, будто был доволен результатом. Даже почти положил руки на широкую спину. Но не прошло и минуты, как Марсак попытался вырваться из объятий Петра. Гуменник спокойно удерживал его, стараясь утихомирить чужой запал, пока не получил ощутимую пощечину и руки не разжались сами собой. Выдохнув и проводив Кирилла взглядом, Петр остался в подсобке.

***

Судьба поиздевалась над ним второй раз. Кирилл замер в центре ледовой арены, спиной чувствуя взгляд лидировавшего ранее Петра. Сорвавшись с места, он пошел на четверной лутц, но лед предательски ушел из-под конька, и жесткое падение выбило воздух из легких. Кирилл поднялся, убеждая себя, что смог абстрагироваться, и принялся вычерчивать на льду замысловатые дуги, возвращая контроль над телом. Напряжение нарастало, когда он зашел на тройной аксель: резкий взлет, три с половиной оборота и, наконец, безупречное, чистое приземление. Эта ложная надежда окрылила его, заставив поверить в спасение программы, но следующий четверной сальхов обернулся ошибкой — недокрут и степ-аут заставили его коснуться льда рукой. Тяжело дыша, Кирилл исполнил каскад тройной лутц — тройной тулуп. Последовало скоростное вращение, выполненное на максимальный уровень сложности, за ним — уверенные тройной флип и тройной риттбергер. Казалось, все вновь стало хорошо, но на очередном тройном лутце случилась осечка — неудачный выезд и потеря равновесия. Он завершил прыжковую часть комбинацией из тройного сальхова, двойного акселя и двойного тулупа, переходя в хореографическую последовательность, но, как ему казалось, программу спасать уже было бесполезно. А тот факт, что Гуменник это все видел, раздражал еще больше. Как только музыка стихла, маска спокойствия сползла: Кирилл стоял, физически вымотанный, не в силах скрыть разочарования от проката. На эмоциях он в очередной раз, не сдержавшись, косвенно упомянул Гуменника. Просто ему назло, что привело ко вспышке в СМИ, и ожидаемому хейту в соцсетях.

***

В олимпийской деревне он не находил себе места. Бродил по улице, общался с другими, сходил в столовую, пообщался с мамой по телефону, но все равно не мог успокоиться. Откат настиг его мощно, и без жалости. Хоть мать и заверила его, что Кирилл выдал лучший результат, но ему это ничем не помогало. Даже связь с психотерапевтом не дала никаких результатов. «Мы расстались. Все.» — говорил он про себя. — «Завтра я вылетаю домой, буду готовится к чемпионату в Праге. Я сделал все, что мог.» В комнате было холодно. Точнее, остальным в ней было хорошо, а вот ему было ужасно. Его не спас ни душ, ни еда. Кирилл лежал на не самой удобной кровати, кутаясь в теплое одеяло, но оно не грело. Тело едва ломило после падения, бедро ныло, немного отвлекая от тревоги, которая и не думала отступать. Он переворачивался с боку на бок, пытаясь хоть немного поспать, но бессонница держала его крепко. Каждый раз, стоило ему закрыть глаза, перед ним всплывал неудачный прокат, и как до него он затащил Петра в подсобку, ничего толком не объяснив, понимая, что ведет себя неадекватно. Кирилл понимал, что данные на эмоциях интервью ни к чему хорошему не приведут. Да, он был зол, что у Гуменника был чистый прокат, что тот не поддался эмоциям как он. Поэтому обвинить его в своем провале казалось идеей номер один. Может быть, тогда он наконец поддался бы эмоциям. Журналисты только рады были послушать Кирилла. А он, на радость им, отвечал резко, сам не зная, что говорит. Давление со стороны его федерации ощущалось еще болезненнее. Он чувствовал себя последним придурком. Стыд давил, мешая нормально спать. А еще его раздражал холод, который ничем не убирался. С отоплением все было в порядке, и он до последнего не хотел признавать, что причина в нем самом. Кирилл промаялся так до вечера, а потом… …Потом пальцы сами скользнули по экрану телефона. Сами открыли чат с Петром и трёхдневный скриншот, отправленный Гуменником по его же требованию. Кьюар от его отеля, потому что их решили поселить именно там, а не в олимпийской деревне. Попасть туда было тем ещё квестом. Он поступал почти безумно, но разум вновь едва ощутимо затуманился. Он сказал, что пойдет гулять. Что конечно же, обязательно вернется. Не забыл взять аккредитацию. И он попал. Снял номер, беспокоясь о слухах, делая вид что для себя, ловя странный взгляд на ресепшене. Предупреждать Петра о своем визите он не стал, его не волновало, что Петра могло там вовсе не быть, что он мог быть в душе или туалете, — его в такие моменты вообще мало что волновало. Он прислонил скриншот с QR-кодом к замку, раздался щелчок и негромкий звуковой сигнал. Дверь поддалась. Кирилл много не раздумывал, толкнул дверь, оглядываясь, и скользнул в номер. Пётр спал. Он лежал на боку, как раз лицом к нему. Длинные темные волосы перекрыли почти половину лица, но уставшие, вымотанные черты явно проглядывались сквозь них. Кирилл бесшумно прошел внутрь, закрывая дверь. Глянул на тумбочку — аккредитация, телефон, несколько темных резинок для волос — все до ужаса педантично и до ужаса правильно для такого человека как Пётр. Стоило Кириллу опустится на край, как Пётр невольно повел плечом, чуть хмурясь. Марсак замер, надеясь, что тот продолжит спать, но к сожалению ресницы Гуменника дрогнули, и глаза открылись. Пётр всегда спал чутко, поэтому даже такие аккуратные движения вывели его из сна. Сначала в глазах скользнуло явное непонимание, а потом он дернулся. За полгода разлуки он уже и отвык от того, что может учудить Кирилл, кроме вечных расставаний. Кирилл не знал что сказать, поэтому просто молчал, глядя куда-то поверх него. — Боже… — Он провёл ладонью по лицу, в голосе промелькнула усталость.— Что ты… Что случилось? Длинные волосы растрепались, и Пётр по привычке заправил их за уши, ожидая ответа или хоть какого внятного объяснения происходящему. Кирилл улетал завтра. Кириллу было страшно и совестно. Кирилл понимал, что упускает время. И он действительно хотел сказать об этом, но в горле встал ком. Вдруг стало так холодно, что тело пробила дрожь. Пётр видел это состояние бесчисленное количество раз что лично, что по телефону, поэтому позволил себе лишь смеренный выдох, прежде чем приподняться и потянуть Марсака к себе. Заученными движениями накрыл их одеялом, опустился на подушки, прикрывая глаза. После сна ему всегда нужно было хотя бы пару минут, чтобы прийти в себя. Тем более, он был вымотан прокатом. Тело Марсака и впрямь было холодным, поэтому Пётр прижал его к себе сильнее, чуть морщась чужого холода. Хотелось спать. Но чужие губы на его губах спустя время оказались несколько неожиданно, что Пётр открыл глаза. Марсак чуть сменил положение, чтобы быть выше, и вел медленно, что контрастировало с поцелуем в подсобке, когда тот не брезговал кусаться и вести неосторожно и настойчиво. Впрочем, в этом и был весь Кирилл. Петру сопротивляться, очевидно, не хотелось. Даже наоборот. Не хотелось сопротивляться даже тогда, когда холодные руки проникли под его футболку, не стесняясь ее снять. Он лишь потянулся к тумбе, чтобы приглушить свет, и поддался всему, чего желал сейчас Кирилл.

***

Чистым, весенним воздухом было приятно дышать. Пар от выдоха мерно растворялся почти сразу в тишине финской ночи, тут же заменяясь новым. Это место принимало и успокаивало его внутреннюю тревогу с тех самых пор, как его привела сюда тренерша, призывая сделать глубокий вдох, и забыть обо всем, кроме чистоты здешнего воздуха. Причал был пуст, поэтому шаг легкой обуви был слышен невероятно хорошо. Кирилл медленно шел вперед. Здесь, вдали от прибрежных кафе и парковок, в самом конце причала на озере Саравеси, уже нельзя было разглядеть даже звезд. Пошли белые майские ночи. Кончилась активная фаза сезона, он откатал чемпионат в Праге и теперь отдыхал. Кирилл медленно поднял взгляд. Рассвет брезжил на горизонте, заставляя щурится. Затем Кирилл, с протяжным «Эх-х-х» опустился на деревянные доски, свесив ноги над прозрачной водой озера. Стоял туман. Лёгкий теплый ветер трепал небрежно накинутую куртку. Уверенные шаги позади раздались неожиданно. Он повернул голову в сторону от рассвета к незнакомцу. — Замерзнешь ведь, на холодном сидишь, — прозвучал спокойный голос. Кирилл дернулся, глаза на мгновение расширились. Рот приоткрылся, вот только выдавить из него что-то больше глухого «А…» не вышло. Гуменник невозмутимо прошел до конца причала и сел рядом. Кирилл немного потеснился, двигаясь в сторону, все еще пребывая в шоке и не зная, как реагировать. Коснулся плеча — кожа под тканью темной куртки была теплая — реален. Марсак как-то растеряно, истерично усмехнулся, помотав головой. Какая из многочисленных стратегий Петра здесь была применена, он теперь не хотел даже знать. Главное, что она сработала.