Незаконченный реквием

Больше всего хранимого храни сердце твое, потому что из него источники жизни.

(Притчи 4:23)

Впервые это началось через два месяца после того, как Руби с помощью таинственного благодетеля вернулась обратно в США из Британии, где проучилась долгие годы, о которых, почему-то, помнила весьма смутно. Началось со странных шевелений, щекочущих ее изнутри и поднимающихся теплом к самому сердцу. И если днем она пребывала в благодушном настроении, если не сказать — эйфории, то ночами приходили кошмары. Перед глазами — сотни убитых, изувеченных жертв с оторванными частями тел, живых и мертвых, молящих о пощаде, вместе со словами кашляя кровью и своими же ошметками внутренних органов. Она видела церковь, объятую пламенем. Видела таинственный высокий зал и людей в масках животных. Видела высокого человека, в черном плаще и военных сапогах с взъерошенными прядями то коротких, то длинных темно-каштановых волос. Человека, которого она звала, но который никогда не поворачивался к ней лицом. Что-то вновь и вновь ускользало от нее в этих снах. Ее не пугали ни трупы, ни пламя, ни кровь — все это Руби списывала на свое впечатление от прочитанных книг и просмотренных когда-то фильмов. Ее пугал человек, который всегда уходил. Раз за разом он оставлял ее одну, снова и снова она не могла до него докричаться, не могла вспомнить имя, которым звала его. Она не видела его лица, но понимала, что знает, кто он такой. Вот только, все никак не может вспомнить… Пока. От этого бессилия и бесконечных сражений с собственным подсознанием Руби изматывалась так, как если бы ночами бегала целые марафоны. На утро ее мутило. В один из таких дней, подскочив в слезах с кровати и ринувшись в туалет, Руби, склонившись над унитазом, впервые задумалась о вечном и о насущном. И о странной периодичности утренней тошноты, которую уже не получалось списать на чудаковатую реакцию организма после пережитых, таких реалистичных, черт побери, кошмаров. Руби вскрыла тест на беременность, припасённый еще неделю назад, который она купила в каком-то неясном порыве смутной тревоги и желании развеять собственные сомнения. С затаённым страхом и трепетом Руби поднесла палочку ближе к глазам, чтобы отчетливо разглядеть две полоски, издевательски намекающие ей о том, чтобы вся ее жизнь в скором времени успешно покатится в хаос. Хотя Руби почему-то казалось, что ей уж не привыкать. Доктор, к которому Руби записалась сразу же, как только потратила еще несколько тестов, долго смотрел на монитор, потом на Руби, потом снова на монитор. За это время, растянувшееся жвачкой по ноге мироздания, девушка испытала желание сломать этому доктору пару пальцев. И сама ужаснулась собственной внезапной кровожадности. Господи, совсем осатанела. От дальнейших терзаний ее прервал тяжелый вздох доктора: — Вы беременны, восемь недель, поздравляю. Как-то не очень радостно прозвучало, мда. — Спасибо… — Ваш супруг ждет вас в коридоре? Пригласить его? Руби замешкалась. Она об этом почему-то не подумала сразу. Разумеется, она была уже достаточно взрослой и умной, чтобы прекрасно понимать, что дети не от Святого духа появляются, прости Господи, а от реальных, вполне земных мужчин. Но Руби жила одна, ни с кем не встречалась и не помнила даже ни одной мимолетной интрижки, потому что на тусовках и вовсе не бывала. «Обвенчаемся по-быстрому?» Руби на мгновение обдало холодной волной, стоило этому странному голосу и не менее странному вопросу молнией пронестись в ее голове, пронестись — и потухнуть. Эта мысль точно не принадлежала ее подсознанию. Девушка растерянно мяла край задранной под грудью кофты и, прокашлявшись, неуверенно ответила: — Мужа нет… Доктор бросил на нее взгляд, в котором угадывалась легкая насмешка и сочувствие. — Родители? — Я совершеннолетняя, если вы об этом. — ощетинилась Руби. — И э-э нет. С запозданием пришла мысль, что родителей у нее, кажется, тоже нет. Что с ними случилось? Она отмахнулась от этих мыслей. Подумает об этом позже. — Если хотите, можно сделать аборт… Это безопасно и безболезненно. Вы не потеряете фертильность в будущем. Руби передернуло не то от равнодушно-насмешливого тона доктора, не то от самой мысли о том, чтобы сделать аборт. В ее понимании мира это не укладывалось. Аборт — это убийство и тяжкий грех, как ее всегда учили, а потому даже малейшее предположение, что она сможет сотворить что-то такое ужасное своими руками с беззащитным младенцем… Нет. Нет! — Нет. — твердо ответила Руби. — Я не собираюсь делать аборт. Она поднялась с места, резко одернула кофту, не заботясь о геле, тут же пропитавшем ткань, подхватила сумку и вылетела вон, думая о том, что этому доктору она с удовольствием отрезала бы язык и наблюдала бы, как он корчится в муках на полу, захлебываясь собственной кровью. Руби, пораженная своим разыгравшимся воображением и очень реалистичной картиной, которую она готова была вот-вот воплотить, резко остановилась посреди улицы. Какой кошмар, что она начинает сходить с ума. Оглядевшись воровато по сторонам, девушка не обнаружила никого на улице. Оно и понятно — в их сонном маленьком городке Бандон редко встретишь праздно шатающихся в рабочее время горожан. Это она взяла отгул на полдня, чтобы съездить в единственную в их городе клинику. Руби взяла себя в руки, перехватила поудобнее сумку на плече и двинулась в сторону библиотеки — ее временном месте работы. «Это временно» — говорила она себе, когда переезжала в новый городок, удивляясь тому, что выбрала такое маленькое и захолустное местечко. Хотя было в нем что-то, милое ее сердцу, как давно забытое воспоминание из детства. «Это временно» — твердила она себе, устраиваясь работать в библиотеку, совсем не по специальности, однако ее тянуло к выдуманным книжным мирам, тишине и пыльному воздуху маленькой, но уютной каморки, которая с гордостью носила название «городская библиотека». «Это временно» — убеждала она себя, когда подходила к окну, садилась перед ним вместе с Фоклей и долго-долго смотрела на улицу и дорожку, ведущую к ее дому, словно в ожидании кого-то. Иной раз Руби сердито одергивала себя — что она, старая кошелка какая-то? Сидеть и смотреть целыми днями в окно, так и плесенью покрыться можно. Тогда она уходила в гостиную, где оборудовала себе рабочее место и писала, много. Руби давно издавала свои книги под псевдонимом, на лавры Толкиена не претендовала, но судя по восторженным откликам читателей — ее фантазии многим пришлись по вкусу. Она писала о своих снах, опуская, естественно, кровожадные подробности: о добрых чертятах с большими ушами, о вампирах и русалках, о людях, умеющих летать и превращать других в зверей, о волшебниках и ведьмах, воюющих с какими-нибудь драконами или друг с другом. Сказочные выдуманные миры вставали у нее перед глазами, стоило ей только сесть за печатную машинку. Пальцы порхали по кнопкам, слова лились легко и просто, превращаясь в страницу за страницей, словно она писала свои же мемуары, а не придумывала сказки. Руби Торн пришла на работу, чувствуя себя абсолютно потерянной. Как это — забыть, как ты оказалась беременной? Но Руби, пытаясь задуматься об этом, не могла выудить из своей головы ни одного ответа, лишь тошноту и усиливающуюся с каждой новой попыткой докопаться до истины головную боль. Она вздохнула. Отвлеклась на свой рабочий стол, переложила бумажки с места на место, прочитала свои записи в ежедневнике о запланированной работе на сегодня. На удивление, это помогло. Хорошо, допустим. Она не знает ни отца своего ребёнка, ни как она оказалась беременна. Даже не могла вспомнить, приходил ли к ней в таком случае архангел Гавриил. Руби усмехнулась. Так и в психушку загреметь недолго. Все это неважно. Ребенок. Бледное лицо Руби, обрамлённое светлыми кудрями волос, тронула робкая улыбка. Осторожным жестом девушка приложила руку к своему еще незаметному животу. Где-то там рос ребёнок, ее ребёнок, в первую очередь. Она ощутила необычайный прилив нежности и любви к этому созданию, размером, наверное, всего с горошину, которого она еще даже не видела и не знает, кто это — он или она. Все проблемы, заботы, переживания и пустые вопросы о прошлом, что ее волновали, вдруг разом померкли, как незначительные и такие далёкие и несущественные. Господи, да какая разница? У нее будет ребёнок. Это самое главное. А огромное чувство любви, которое она испытывала сейчас, было лишь подтверждением того факта, что, видимо, ребёнок в этой любви и создался. Ведь не может же быть по-другому? Пустующее пространство библиотеки заполонили голоса, разрушив хрупкий момент безмятежности и искреннего счастья. Руби спрятала улыбку, сделав ту скромнее и убрала руку от живота. Пока она не хотела ни с кем делиться своими счастливыми новостями. — О, Руби, здравствуй, душечка. — из-за стеллажей появилась низенькая старушка с короткой стрижкой седых кудрявых волос и клетчатой юбкой. Это была миссис Маргарет Робинсон, глава библиотеки. — Мы не видели у входа твоей машины, думали, что ты сегодня не приедешь. — Я пешком, миссис Робинсон. — Душечка, я же просила называть меня просто Маргарет. Не накидывай мне годков. И почему в тебе так прочно пустила корни эта британская чопорность? Ты же американка! Руби временами сомневалась, что она действительно была американкой. Но возражать не стала. Следом за бойкой голосистой старушкой выглянул паренек, немногим старше самой Руби. Такой же бакалавр, застрявший в этом захолустье и на распутье жизненных дорог, подрабатывающий в библиотеке и чинящий всю технику, которая ломается. Чарли неловко переминался с ноги на ногу, убрав руки в карманы. Худощавый, высокий и нескладный парнишка испытывал сильную симпатию, если не сказать, влюблённость в Руби Торн — загадочную незнакомку, появившуюся в их городке совсем недавно. Руби взаимностью ему не отвечала. — Простите, Маргарет. — Руби улыбнулась неловко, заправляя выбившиеся светлые пряди пушистых кудрявых волос за ухо. Старушка была милой и любезной, ссориться с ней по пустякам вовсе не хотелось. В конце концов Маргарет Робинсон и Чарли Бэнкс были единственными, кого Руби могла с натяжкой назвать друзьями или, скорее, хорошими приятелями. А еще они единственные знали о том, кто скрывается под псевдонимом известного писателя-сказочника. — Руби, я прочитал те главы, что ты мне дала. — Чарли осторожно положил небольшую папку с листами на стол девушки. — Мне очень понравилось. Фантазия у тебя, конечно… Необыкновенная. Только я нигде не встретил имени главного героя, ну, того, который вечно паясничал и одновременно страдал припадками неконтролируемой тяги к убийствам. Странный тип. Торн пожала плечами. — Я пока не придумала ему имя. Как-то все не то, а Саруман вроде уже был. Чарли улыбнулся и хотел сказать что-то еще, но в библиотеку заглянули и позвали Бэнкса по делам — в читательском зале снова барахлил недавно установленный там компьютер, который, работая, гудел как атомный реактор. Маргарет проводила его взглядом, потом вновь обернулась к Руби. Лицо ее приобрело хитрое выражение, она заговорщически подмигнула и доверительно прошептала: — Ну, Руби, поздравляю тебя! Какой у тебя срок? Руби непонимающе уставилась на нее. Она же не…? Но Маргарет глазами стрельнула в направлении ее живота. Ясно. Она все-таки про это. — Спасибо, — скомкано ответила девушка, — около восьми недель. — О, какая радость! Папа ребенка, должно быть, на седьмом небе от счастья… «Или просто на небе.» — Подумалось Руби, но она отбросила эти черные мысли. Нахмурилась. До чего же пронырливые эти провинциальные люди! Все-то им надо знать. — У ребенка нет отца. — отрезала она. — О, милая, мне очень жаль. — Маргарет перегнулась через стол и ласково погладила Руби по руке. — Ты сбежала от него? Поэтому ты в этом маленьком городке, совсем одна… Правильно, Руби, так и надо. Нечего позволять мужчинам отравлять тебе жизнь. Торн не успевала за ходом мысли активной старушки. Когда она успела превратиться в жертву домашнего насилия? Задумалась. Озвученная вслух версия Маргарет показалась Руби логичной. Могла ли она в самом деле бежать от своего прошлого, в котором были лишь страдания и насилие? Тогда это бы объясняло странные шрамы на ее теле, кровавые сны и не менее кровавые мысли, возникающие у нее периодически в ответ на поведение раздражающих ее людей. Маргарет тем временем понесло в собственные воспоминания. Рассказывая, она вскипятила чайник и разлила по кружкам чай, передавая одну из них в руки Руби. — Я от своего первого мужа тоже сбежала. Была чуть старше тебя, уже с детьми на руках. Но он нашел меня, снова избил. Сбежала опять… На этот раз с детьми и охотничьим ружьем. Когда он вновь объявился на пороге, начал буянить, выпустила в него целую обойму. Подумала — уж лучше буду за решеткой, чем побитой дворнягой. Руби поперхнулась чаем. Взглянула на старушку: миловидная женщина, с аккуратным маникюром и открытым, располагающим к себе лицом, совершенно буднично, не переменив тона, сообщила ей, как пришила своего кровожадного муженька и даже бровью не повела. Будто речь шла о погоде, а не об убийстве. Девушке это неожиданно понравилось. А ведь они вместе с Маргарет каждое воскресенье ходили на службу в церковь и нередко оставались на чаепитие в их маленьком христианском кружке. — Меня посадили в тюрьму, но быстро выпустили, признав моих малолетних детей и меня жертвами домашнего насилия, ну а все это, — Маргарет изящно описала круг чашечкой в воздухе, — самообороной. Ну а восемь пуль это так, для надежности, чтобы точно не воскрес этот ублюдок. Руби на мгновение оторопела, а потом рассмеялась. Маргарет Робинсон лишь весело фыркнула. Смеялась она долго и слегка нервно, пока в итоге не заболел живот. — Простите, Маргарет, просто ваша история просто такая удивительная. — Это уж точно, в какие только истории я не попадала за свою долгую жизнь… Ну а теперь что? Возглавляю маленькую библиотеку, раздаю молодежи советы, как надо жить и строю глазки нашему Отцу Патрику на чаепитиях. Это я к чему. Не вешай нос, Руби, дорогая, никогда в себе не сомневайся. Я уверена, что ты станешь прекрасной матерью своему ребенку. И ты со всем справишься. А если, мало ли, тот, от кого ты бежала, нагрянет — не бойся дать ему отпор. Я всегда приду на помощь. И у меня по-прежнему есть ружье. Девушка тепло улыбнулась. Миссис Робинсон, порой, болтала без умолку и могла быть совершенно невыносимой, но ее поддержка и забота были не только на словах, но и на деле, и Руби была ей благодарна. — Кстати, Маргарет, а где здесь можно купить ружье? У Руби был револьвер, с которым она не расставалась, кажется, всю жизнь. А еще у нее была уверенность, что когда-то было ружье, которое… Рассыпалось от времени? Нет, чушь какая-то. Но с ним точно что-то произошло, и теперь Руби его не хватало, для коллекции и своего собственного душевного спокойствия. — В охотничьем магазине через улицу, — легко отозвалась старушка. — Я знаю продавца там, замолвлю за тебя словечко, тебе не понадобится много справок из клиники собирать. Но зарегистрировать его надо будет в любом случае. — Разумеется, спасибо. — Все-все мне пора работать, засиделась я тут с тобой. Маргарет выпорхнула, оставив Руби в одиночестве. Из окна в комнату лился мягкий теплый свет, выхватывая плавно летающие в воздухе пылинки. Они кружили и оседали на книгах, на полках и на старом деревянном полу. Все здесь дышало стариной, спокойствием и тишиной. Руби здесь очень нравилось. Здесь успокаивалась бесконечно мечущаяся душа. Но чего-то… Все равно не хватало. Или кого-то? Иногда ей казалось, что у нее была веселая студенческая жизнь в Британии, полная приключений и неожиданностей. Сейчас же ей казалось, что она как будто выпала из этого потока. Когда в комнату проникли первые персиковые лучи, Руби со вздохом разогнулась и встала со своего рабочего места, бросая взгляд на настенные часы. Время близилось к шести вечера. Конец рабочего дня. Фокля, наверное, ее уже заждалась дома и скулила в ожидании прогулки. Руби выходила из библиотеки одной из последних, когда неожиданно на улице столкнулась с Чарли, явно поджидавшим ее. Поверх своей рубашки он накинул потрепанную кожанку и снял дурацкие очки. Руби посмотрела на его военные сапоги, частично скрытые джинсами, миновав рубашку и курту, остановилась на лице. Глаза у Чарли были карие, а волосы — темные и тоже кудрявые, как у нее. — Эм, Руби, ты не хочешь сходить со мной в бар? Сегодня там играют джаз. Хорошая группа. Руби задумалась. Ей всего двадцать два года. Она ни с кем на своей памяти особо не встречалась, на свидания не ходила (хотя ребенок у нее откуда-то есть), вела затворнический и довольно религиозный образ жизни. Может, пора вылезать из скорлупы? Торн пожала плечами, соглашаясь. — Можно, спасибо за приглашение, Чарли. Молодой человек просиял, не обратив внимание на равнодушный тон своей спутницы. — Тогда пойдем? — Я выведу Фоклю ненадолго на прогулку, меня ведь не было дома целый день. И потом присоединюсь к тебе в баре, хорошо? — А, да, хорошо. На том они и расстались. Руби, вернувшись домой, вывела Фоклю во внутренний двор своего дома, спустив с поводка и наблюдая, как собака, вместо того, чтобы делать свои собачьи дела, носится по траве, заходясь заливистым громким лаем. Странно, но никто из соседей ей не жаловался на нее. Хотя ей казалось, что такой лай может кому-то помешать. Руби не стала переодеваться или как-то наряжаться, не хотелось. Она не испытывала к Чарли тех же нежных чувств, что и он к ней, она просто хотела развеяться и заставить себя завести в этом городе больше знакомых и приятелей. В баре, по ощущениям, собрался весь город. То ли джаз-группа действительно была так хороша, то ли делать больше в этом местечке по вечерам особо нечего. Она сразу выцепила из толпы Чарли, который махал ей рукой из глубины зала, заняв один из столиков. — Ты пришла. — смущенно пробормотал он, стоило Руби сесть рядом. Угу, как будто она могла устроить побег в Китай за это время. Чарли не обманул: джаз-группа действительно была хороша. Слушая их, Руби ненадолго позволила себе раствориться в потоках музыки, которые своим задорным ритмом разгоняли в ее душе тревоги. Поздно вечером, Чарли Бэнкс, как настоящий джентельмен, вызвался проводить ее. Они шли по пустынным улочкам, Руби разглядывала простецкие одноэтажные и двухэтажные домики, на первых этажах которых располагались закрытые уже к этому часу магазинчики и кафе. Они миновали белую маленькую деревянную церковь — единственный здесь приход, и шли по главной улице с мигающим попеременно светофором, когда навстречу им вывернула странная компания. Это были чудаковато и очень старомодно одетые молодые люди — два парня и девушка, которые что-то громко обсуждали. Заметив их, они притихли, но Руби уловила долетевший до нее обрывок фразы: «…как Пожиратели Смерти в Британии…» Пожиратели Смерти. Это словосочетание словно ошпарило ее. Окатило горячей волной, а внутри живота снова что-то зашевелилось. У Руби перехватило дыхание. Глядя на эту компанию, она чувствовала уверенность в том, что они — не такие, другие, но не чужие. И речь вовсе не о городе или штате. Она чувствовала с ними сходство, и ее тянуло к ним. Какая-то неуловимая зыбкая аура витала вокруг них, и от этого у Руби вдруг быстрее забилось сердце. Группа молодых людей прямо перед их носом свернула за угол, но когда Руби с Чарли прошли мимо этого поворота, то девушка не увидела в нем никого, что было странно ведь спрятаться там решительно негде. Чарли даже не обратил внимание, продолжая рассказывать ей о чем-то своем. «Траснгрессировали» — неожиданно подумалось Руби. И она в неверии помотала головой. Откуда вообще взялось это непонятное слово в ее голове? Она раньше никогда его не слышала и не произносила. Но почему-то знала, что оно означает. Руби теперь чувствовала, хоть и не могла этого пока объяснить — в воздухе пахло магией. И надвигающейся грозой. Они с Чарли остановились у дорожки, ведущей к двери ее дома. Замерли в нерешительности, не зная, что сказать друг другу на прощание. Руби готова была дать руку на отсечение, что Фокля, как обычно, поместив свою голову на широкий подоконник, наблюдала за своей хозяйкой из окна, в нетерпении виляя хвостом. От этого невидимого зрителя Руби сделалось неловко. — Спасибо за вечер, — пробормотала она, разглядывая носки собственных туфель и натягивая рукава кофты до самых пальцев. — И тебе, Руби. Ты замечательная девушка. Движение в свою сторону она заметила практически сразу и тут же в испуге уперлась ладонью в грудь склонившегося к ней Чарли. Молодой человек, потянувшийся за поцелуем и встретивший решительный отпор со стороны девушки, смущенно замер. Руби подняла на него взгляд. Не то. Все в нем было не то: волосы кудрявые, а должны быть прямые, жесткие, топорщащиеся в разные стороны пряди, выжженные кое-где до каштанового оттенка, лицо у Чарли круглое и милое, а должно быть с острыми углами скул, прямым и длинным носом, кривоватой и жуткой ухмылкой бледных потрескавшихся губ. И глаза. Глаза у Чарли тоже карие, но такие открытые и невинные, и слишком добрые. А должны быть чернее ночи, омуты бездны, в которых пляшет безумное пламя Преисподней. Такие глаза, что сводят с ума. Руби не знала откуда, но перед ее глазами вдруг обрывками замелькала то эта странная усмешка, то эти волосы, то фигура — высокая и гибкая, то безумные черные глаза. К этому загадочному и таинственному образу ее тянуло, привязало накрепко самыми сильными путами. Чарли же был полной противоположностью. Руби испытала разочарование. — Извини, Чарли, я не готова вот так… — она не нашла, что вежливого можно сказать в свое оправдание. Да и надо ли? — Я понимаю, — сдавленно пробормотал Чарли Бэнкс, сгорая от неловкости. — Извини, я поторопился. Доброй ночи, Руби. Он крутанулся на пятках и быстро зашагал прочь. «Умница» — усмехнулся чей-то невидимый голос с низкой чувственной хрипотцой. Руби опасливо заозиралась по сторонам. Никого рядом не было. Тогда откуда…? Торн покачала головой. Слишком много странностей с ней начало происходить в последнее время. Если над каждой будет много думать — загремит в психушку. Руби крикнула краткое: «и тебе доброй ночи» стремительно удаляющемуся Чарли и развернулась к дому.

***

«София!» Руби вновь подскочила среди ночи от окрика все того же низкого мужского голоса, который на этот раз звенел от напряжения и тревоги. Кто-то звал ее именем София. И ему было больно. Она не могла объяснить, но чувствовала, как нить, связывающая ее, — она была в этом уверена, — с обладателем этого голоса и уходившая в непроглядную темноту и пустоту, вдруг натянулась с той стороны и дернулась, посылая тревожный болезненный импульс. Ребенок отчаянно пнул ее в ребра. За эти несколько месяцев живот заметно вырос и округлился, вырос и ребенок, и теперь Руби с каждым днем чувствовала активные шевеления внутри нее, и это было одновременно приятно и пугающе. Потому что вместе с ростом ребенка, увеличились и странности вокруг нее. Руби начала замечать то, чего не видела раньше: появлялись переулки, которых не было на карте, странно одетые люди, некоторые из них здоровались с ней обыденно, как знакомые, а потом бесследно исчезали прямо у нее на глазах. На пляже на берегу Тихого океана иногда собирались индейцы, они жгли костры и пели песни, а дым их пламени закручивался в причудливые фигуры животных, высекая разноцветные искры, от которых волнами расходились тепло и энергия. Руби начала видеть то, чего не видела раньше. И это было потрясающее, ни с чем не сравнимое ощущение. Словно ее, выдернутую когда-то из привычного мира, вдруг вернули обратно домой. Чувствовать это — как будто вновь иметь орган осязания, которого был долгое время лишен. Поняв, что заснуть уже не удастся, Руби встала с кровати и занялась утренней рутиной. На часах было полшестого утра. Пока Руби расчесывала свои волосы, которые отросли с момента… С какого-то момента, ей в голову пришла дурацкая мысль о том, что было бы славно сейчас хлопнуть в ладоши и позвать кого-то, кто приготовит и накроет тебе завтрак. «Нет, дорогуша.» — Усмехнулась Руби. — «Ты совсем уже расслабилась. Такое бывает только в сказках.» Девушка вздохнула и пошла на кухню. Ни она, ни ребенок не уступали друг другу в прожорливости. Сегодня днем ей предстоял визит в клинику в Юджине. После неделикатных слов доктора об аборте и его расспросах о ее семье, Руби решила, что к этому прохиндею она больше ни ногой. Но других клиник в их маленьком городке не было, поэтому приходилось периодически мотаться в крупный город их штата. Торн довольно быстро обучилась вождению и освоила машину, подаренную все тем же таинственным благодетелем ее троюродного прадедушки, который не оставил даже своего номера, чтобы она могла позвонить и поблагодарить его. Ей очень нравилось водить, но больше всего ей нравилось ощущение свободы, которое дарила машина — можно было поехать куда угодно и в любое время, и никто ей не мог запретить. Руби обожала свою свободу. Во время беременности она опасалась пускаться в долгие странствия, поэтому, прихватив Фоклю, колесила с ней по штату вдоль побережья Тихого океана, останавливаясь в самых живописных уголках этой дикой природы, любуясь громадными шумящими волнами непокорной стихии и ощущая, как эта природная магия пронизывает ее насквозь. Но Руби дала себе обещание, что как только она родит — пустится вместе с ребенком во все тяжкие и проедет на машине через все штаты, обязательно заглянет в Канаду и, возможно, даже в Мексику. Руби смутно помнила свое детство, но, покопавшись в памяти, фрагменты прошлого которой периодически ярко вспыхивали у нее в голове, она не нашла ни одного воспоминания о каком-нибудь своем путешествии с родителями. Выходит, только училась и все. И ничего не успела посмотреть. А так хотелось. Руби Торн планировала наверстать упущенное. Уже сидя в машине и плавно выворачивая на шоссе, Руби вновь вернулась к ночному кошмару. Почему этот человек, тот самый, что никогда не поворачивался к ней лицом, но черты которого она знала в деталях, звал ее Софией? Звал отчаянно, с болью и нежностью одновременно, звал так, как зовут в последний раз, чтобы увидеть — и отдаться в руки смерти. Руби почувствовала, как плачет. Ребенок вновь начал пинаться, сильнее, чем ночью. Слезы застилали глаза, и девушка съехала на обочину, чтобы дать волю эмоциям, копившимся в ней столько месяцев. Она оплакивала гибель человека, которого не могла вспомнить, но точно знала, что любила его всем сердцем и не сбегала от него, как была уверена Маргарет, скорее это он от нее сбежал — раз столько месяцев не выходил на связь. Знал ли он вообще, что у них будет ребенок? Руби сердито вытерла слезы. Какая теперь разница? Ей есть, ради кого жить. Остальное ее уже не волнует.