Грань

Последующие дни прошли как в тумане. Нил функционировал на автомате: тренировки, учеба, еда. Он перестал спать в их комнате, перебравшись к Эндрю с дивана в гостиной, а потом и вовсе ночевал у Никки. Команда чувствовала напряжение. Кевин мрачнел с каждым днем, Эндрю срывался на всех, кто подходил слишком близко, а Нила словно подменили — он стал вежливым. Слишком вежливым. Пустым. Эндрю пытался подойти к нему. Один раз, через три дня, он поймал Нила за запястье в подвале стадиона, где Нил наматывал круги. — Поговори со мной, — голос Эндрю был хриплым. Это прозвучало не как приказ, а как мольба. — О чем? — Нил выдернул руку. — О том, как ты трахнул кого-то в тот вечер, когда я ждал тебя? Или о том, почему ты даже не извинился? Ты думал, я смирюсь? Думал, что для меня это нормально, раз у нас открытые отношения? — У нас нет открытых отношений, — огрызнулся Эндрю, но его глаза впервые за эти дни блеснули чем-то, кроме ярости. Паникой. — Вот именно, — Нил устало усмехнулся. — Нет. Он ушел. И именно тогда в голове созрела мысль. Она пришла не как трагедия, не как крик о помощи, а как холодное, математически выверенное решение. «Если меня здесь ничто не держит... если тот единственный, ради кого я остался, оказался миражом... то зачем?» Мысль пульсировала в висках. Нил больше не чувствовал страха. Ни перед прошлым, ни перед будущим. Только глухая, свинцовая усталость. Он хотел просто остановиться. На четвертый день, когда все уехали на командный ужин (Нил сказался больным), он остался один в башне. Поднялся на крышу. В Пальметто стояла теплая, душная ночь, звезды казались тусклыми. Нил сел на край, свесив ноги, и смотрел вниз. Семь этажей. Достаточно. Он не слышал шагов. Не слышал, как с грохотом распахнулась дверь. Он почувствовал лишь резкую боль в плече, когда железная хватка вцепилась в его футболку и дернула назад. Его швырнули на бетонную крышу так сильно, что у него перехватило дыхание. Сверху нависал Эндрю. Его глаза горели, как расплавленное золото, но в них не было гнева. В них был ужас. Абсолютный, животный ужас. Он тяжело дышал, сжимая в кулаке ткань разорванного ворота Нила. — Нет, — выдохнул Эндрю. Голос сорвался. — Нет, черт возьми, нет. Нил смотрел на него снизу вверх, и в его глазах впервые за эти дни появилась жизнь. Боль. — Отпусти, — прошептал Нил. — Никогда, — Эндрю прижал его к себе, сжимая так, что затрещали кости. — Никогда, слышишь меня? Не смей. Не смей делать это из-за меня. Нил дернулся, пытаясь вырваться, а потом сломался. Он ударил Эндрю в грудь кулаками, раз, другой, третий, а затем просто уткнулся лицом в его шею. Плечи затряслись. Нил не плакал с десяти лет. Он плакал сейчас. — Ты обещал, — выл Нил в его плечо. — Ты обещал быть честным. Ты обещал, что я не пожалею. Я пожалел, Эндрю. Я пожалел, что доверился. Эндрю молчал. Он не просил прощения словами. Он просто сидел на холодном бетоне крыши, обнимая Нила, и не отпускал его несколько часов, пока тот не обессилел.