Глубины ненависти

Темный Лорд лежал на полу камеры. Еще несколько часов назад он думал, что нет ничего хуже, чем стать рабом мальчишки, но сейчас все было гораздо хуже. Ему чудилось, будто он лежит под бомбами, у него сломаны руки и ноги, а самое страшное — его вот-вот настигнет смерть. Более того, для него это казалось абсолютной, единственной реальностью. Он больше не помнил, что когда-то был великим и могущественным Темным Лордом, перед которым трепетал весь магический мир. Сейчас он оставался лишь напуганным маленьким мальчиком с переломанными конечностями. Он не помнил ничего о магии — артефакт кошмаров безжалостно стер любые упоминания о ней из его памяти, лишив последней защиты. Удары грома, похожие на взрывы бомб, оглушительно грохотали над головой, окна дрожали от взрывных волн, а мальчик просто лежал на холодном полу, зажав обломки костей, и беспомощно ждал смерти... Картина перед глазами вдруг изменилась, становясь другим, еще более изощренным кругом ментального ада. Вот ему семь лет, и полный, приторно улыбающийся мужчина пришел в их приют. Он оформил документы и усыновил его, пообещав мальчику настоящий дом. А дальше — начался истинный ад, потому что его новый опекун оказался педофилом. В свои почти восемь Том лежал в чулане и ждал, когда это наконец закончится. Он надеялся, что следующий раз станет для него последним. Вдруг дверь отворилась, и наваждение исчезло. Том еще несколько минут не мог понять, где он, что с ним и кто он вообще такой. — Ну, здравствуй, Темный Лорд, — с какой-то насмешкой прозвучал в тишине голос Грейнджер. В этот момент Лорд лишь тяжело дышал, приходя в себя от пережитого кошмара. — Слышишь, тварь, к тебе обращаются! — не выдержал Поттер. — И чего вашей компании от меня снова нужно? — хриплым voices спросил Лорд. — Ну, — сделала паузу Грейнджер, — пришли облегчить твою жизнь. Как ты, возможно, догадался, в тот момент, когда камера заперта, артефакт действует. И единственный шанс не мучиться еще и от голода — это сейчас заткнуться и есть, — сказала девушка и поставила перед ним миску с какой-то кашей. — Ну и как я, по-вашему, должен это есть? — спросил Лорд, указывая на свои сломанные руки. — А нас это не должно волновать, — сказал Гарольд. — Хочешь — жри как собака, нет — так подыхай с голода. — Ты думаешь, я буду это есть как какой-то пес? — хрипло проговорил Лорд. — Я лучше умру с голода. — О, с голода ты не умрешь. Ты же бессмертный, — с насмешкой и злорадством произнес Гарольд. — Пошли, Герм, — сказал он девушке. — Увидимся завтра. Или нет. Может, лучше тебя навсегда здесь забыть? Гарри и Гермиона покинули камеру, дверь заперлась. — Может, следовало хотя бы руки ему исцелить? — тихо спросила Гермиона, когда они отошли на безопасное расстояние по темному коридору. — Не волнуйся, хоть они и срастутся не совсем правильно без помощи, но через пару дней будут целыми. Ты так круто с ним держалась, — с восхищением промолвил парень, заглядывая ей в лицо. — Ну, я подумала: если я покажу ему свою доброту, то он начнет манипулировать мной, — ответила девушка, и в ее голосе сквозил скрытый эрозией страх. Гермиона действительно его побаивалась. Она искренне верила, что стоит ей проявить хоть каплю слабости или жалости, и этот монстр найдет лазейку, подчинит ее своей воле и в итоге заставит пойти против Гарри. Девушка слишком хорошо выучила историю: она помнила, как в свое время Том Реддл сладкими речами, лестью и безупречными манерами заманивал чистокровных аристократов в свои сети, делая их своими рабами. И Гермиона меньше всего на свете хотела оказаться на их месте, превратившись в очередную марионетку. Для нее эта жестокость была единственным надежным щитом. В это время разум Лорда снова окутало безжалостное наваждение. Стены камеры растворились, и реальность взорвалась новой вспышкой боли, возвращая его во времена, которые он пытался вычеркнуть из памяти. Теперь он снова был одиннадцатилетним сиротой в старом, потертом школьном пиджаке. Никакого Хогвартса не существовало — не было ни величественного замка, ни волшебных палочек, ни магии вообще. Том был абсолютно уверен, что он — самый обычный, ничем не примечательный парень из бедного лондонского приюта. Его отдали в обычную городскую школу, где каждый шаг сопровождался презрительными шепотками и толчками более сильных подростков за спиной. Он стоял на вершине крутой, монументальной каменной лестницы старого школьного корпуса, когда чья-то крепкая рука резко толкнула его в спину. — Тебе здесь не место, приютский выродок! — раздался чей-то издевательский хохот наверху. Мир перевернулся. Том летел вниз, считая спиной и головой каждую острую каменную ступеньку. Пронзительный хруст собственного тела оглушил его раньше собственного крика. Когда все замерло, он оказался на грязном полу у подножия лестницы. Он попытался подняться, но ноги не слушались, превратившись в чужие, неподвижные куски мяса. Спину пронзила такая дикая боль, что перехватило дыхание. Врачи в обычной бесплатной больнице лишь разведут руками перед этим проклятым падением. Дальше иллюзия артефакта сжала время, заставляя его прокручивать годы за годами в абсолютном бессилии. Учителя отводили глаза, одноклассники проходили мимо, переступая через него с брезгливостью. Он так и остался никому не нужным, жалким калекой навсегда. Прикованный к дешевой деревянной инвалидной коляске, беспомощный, лишенный магии, о которой этот обычный парень даже никогда не слышал. Запертый в четырех стенах серой комнаты детского дома, где единственное, что ему оставалось — это смотреть в окно на дождь и медленно гнить в одиночестве, зная, что его жизнь кончилась, так и не начавшись. Том забился в кандалах на полу камеры, хрипя от воображаемой, но такой реальной боли в позвоночнике, которую артефакт выжигал в его сознании снова и снова. Новый кошмар переместил его в Хогвартс. На этот раз все было иначе: он попал на Слизерин, но магии в его жилах оказалось настолько мало, что он едва мог выполнять программу своего курса. Палочка казалась тяжелой, чужой, а самое простое заклинание требовало столько усилий, что после занятий он замерзал от усталости. На факультете, где ценили силу и статус, его быстро превратили в посмешище. Чистокровные однокурсники сторонились его и откровенно травили. Для них он был никем — обычной грязнокровкой из приюта, которая случайно получила магию и затесалась в их чистокровную компанию. Том заходил в спальню и заставал свои немногочисленные вещи разбросанными, мантии — перекрашенными в грязевые цвета, а свитки с эссе — залитыми чернилами. — Смотрите, наш приютский выродок снова тужится над «Люмосом», — гоготали слизеринцы в гостиной. — Эй, Реддл, твоя мать-грязнокровка под забором тебя родила или в канаве? Тебе не место на нашем факультете, грязная тварь. У него просто не оставалось внутренних сил на ответ или хотя бы защитные чары. На третьем курсе Блэки — самоуверенные, тщеславные и жестокие — решили, что из этой безродной грязнокровки выйдет отличный домовик. Они быстро подмяли его под себя, заставляя выполнять все свои прихоти. — Нам нужен ужин с кухни, приютский раб. Побежал, — лениво приказывал брат Вальбурги, бросая ему под ноги пустую тарелку. — И чтобы к утру написал за меня эссе по зельям. Напишешь плохо — твоя палочка окажется в Черном озере, а сам будешь лизать пол в гостиной. Потом стало только хуже. Его слабость начали использовать для развлечений. Том стал живой грушей для битья в приватных дуэлях с аристократами. Мебель в пустых классах разлеталась в щепки, когда заклинания Блэков попадали в его хлипкие щиты. — Ну же, Реддл, защищайся, грязнокровка! — кричал оппонент, посылая в него очередное «Круцио» или «Экспеллиармус», выбивавший пальцы. — Какое же ты ничтожество! Ты позоришь наш факультет одним своим существованием и своим грязным происхождением! Том лежал на полу, глотая слезы и кровь, и шептал в пустоту: — Пожалуйста... хватит. Я все сделаю. Только не надо... Я такой же волшебник, как и вы... — Ты грязнокровка из приюта, Реддл. Ты никто, — звучало в ответ вместе с новым ударом. По окончании школы его ждал финальный удар. Попечительский совет Хогвартса выставил ему огромный счет за обучение, проживание и якобы «испорченное имущество», которое на самом деле ломали об него другие. Денег у сироты не было. Счет выкупил благородный дом Блэк. — Твоя магия ничего не стоит, грязнокровка, но твои руки еще могут прислуживать чистокровным, — холодно произнес глава рода Блэк, демонстрируя ему магический контракт подчинения. Том оказался в ловушке. Его одели в грубую, мешкоподобную мантию, похожую на тряпье домовика, и заперли в подвале Блэк-хауса. Он стал безымянным рабом, который чистил серебро, выносил грязь и терпел побои молодых наследников. — Я же... я же хотел быть кем-то, — в отчаянии рыдал Том по ночам, прижимаясь лбом к сырым камням подвала, пока на его спине ныли свежие рубцы от кнута. — Почему я такой слабый? За что?! Лучше бы я вообще не рождался в том проклятом приюте... На полу реальной камеры Волдеморт вдруг затих. Его изувеченные пальцы судорожно скребли камень, а из горла вырывалось лишь глухое, жалкое скуление сломленного ребенка. Новый ужас охватил его внезапно, коварно даруя надежду в самом начале. Сначала все было правильно. Он — Том Реддл, лучший ученик курса, перспективный и невероятно талантливый маг. Слизеринцы уже начинали смотреть на него с уважением, а чистокровные аристократы ловили каждое его слово, очарованные его умом. Слава, величие, сила — все было на расстоянии вытянутой руки. Но во время зимних каникул произошел несчастный случай. Созданное им сложное темное заклятие вырвалось из-под контроля, обернувшись ментальным взрывом. Когда Том пришел в себя в больничном крыле, внутри него царила мертвая, ледяная тишина. Магическое ядро было выжжено дотла. Он больше не чувствовал свою палочку. Она стала просто куском дерева. Оказавшись на самом дне, Том в отчаянии приполз в гостиную Слизерина. Он наступил на собственную гордость и на коленях умолял своих вчерашних последователей о покровительстве. — Малфой... Лестрейндж... пожалуйста, — шептал он, хватая их за полы мантий, пока слезы катились по его бледному лицу. — Я могу писать за вас планы, я знаю теорию, я найду любую информацию в библиотеке! Просто защитите меня перед другими... не бросайте меня! Абраксас Малфой лишь с брезгливостью выдернул край своей дорогой мантии из его рук. — Сквиб на Слизерине? Какое унижение, — холодно процедил аристократ. — Ты больше никто, Реддл. Обычный мусор. Убирайся вон, пока мы не вышвырнули тебя сами. Вскоре решением Директора его официально исключили из Хогвартса и приказали вернуться в магловский мир. Но Том не мог туда вернуться — магловский мир олицетворял для него смерть. Он тайно перебрался в Лютный переулок, где грязь, сырость и криминал душили каждую живую душу. Без магии он смог устроиться лишь помощником «принеси-подай» к старому, полубезумному нелегальному зельевару. — Работы захотел, калека? — хрипел старик, тыча пальцем в мешки с ядовитыми ингредиентами. — Таскай коренья, мой котлы от навоза и не смей разевать рот. Украдешь хоть цент — скормлю твои потроха русалкам. Том терпел. Он мыл котлы до кровавых мозолей, спал на соломенной подстилке в подвале и дышал ядовитыми испарениями. Однако его мучения на этом не закончились. Его утонченная, аристократическая красота, которая когда-то очаровывала профессоров, теперь сыграла с ним злую шутку. Его довольно смазливое, юное личико заметили люди, которые держали самый грязный тайный бордель Лютного переулка для искушенных волшебников. Старый зельевар продал его за горсть галеонов. Тома привезли в закрытый дом с красными фонарями, отобрали последнюю одежду и заперли в комнате с шелковыми, но грязными простынями. — Ну что за куколка, — произнес тучный, лысый магический сутенер, поднимая Тома за подбородок и больно сжимая пальцы. — Клиенты из министерства будут платить за такое личико баснословные деньги. — Пожалуйста... я прошу вас, не надо! Я когда-то был великим волшебником! — закричал Том, пытаясь вырваться, но сильные руки охранников мгновенно прижали его к кровати. — Ты — товар, мальчик. Твое безмагическое тело теперь принадлежит мне. Привыкай. И он привык. Дни слились в один сплошной, грязный и унизительный кошмар. В его комнату заходили волшебники в масках и без, чистокровные лорды, чьи имена он когда-то знал. Они делали с ним все, что хотели, оставляя на его теле ожоги от сигарет и синяки. Он заканчивал свои дни в этом борделе — больной, истощенный, с полностью сломанной психикой, смирившись с тем, что его используют как вещь. На полу реальной камеры Волдеморт вдруг выгнулся всем телом, тяжело и хрипло дыша. Его лицо свело судорогой от невыносимого отвращения и ментальной грязи, которой артефакт продолжал медленно уничтожать его существо. В какой-то момент кошмары прекратились. Ментальная грязь, боль и унижение иллюзорных миров вдруг рассеялись, оставляя после себя звонкую, мертвую тишину реальной камеры. Едва Том пришел в себя, как почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд. — Ну, как тебе эти несколько дней? — спокойно спросил Гарольд, стоявший у двери и скрестивший руки на груди. — Уже достаточно голоден, чтобы съесть все, что тебе дают? И только сейчас, вернувшись в реальность, Том ощутил невыносимый, дикий голод, который судорогами сводил внутренности. Для Лорда, который только что переживал бесконечные круги кошмаров, казалось, что прошли целые годы, хотя на самом деле тюрьма держала его всего несколько дней. У его ног на грязном полу так и стояла та самая миска с кашей, которую ему принесли во время прошлого визита. Она уже давно заветрилась и покрылась мертвой корочкой. — Ешь, — холодно приказал Гарольд. И Темный Лорд подчинился. Дрожащими, неуверенными руками, в которых неправильно сросшиеся кости ныли от каждого движения, он начал брать грязную кашу прямо пальцами и лихорадочно запихивать ее себе в рот, быстро, почти не жуя, глотая каждый комок. Однако чуда не произошло. Через несколько мгновений его желудок взорвался спазмом, и Тома жестоко вырвало прямо на пол. Испорченная еда, которая несколько дней гнила в сырости, и тот факт, что он почти неделю ничего не ел, сделали свое дело. Его истощенное тело просто отказалось принимать такую пищу. — Эванеско, — равнодушно взмахнул Гарольд палочкой, очищая камень от рвоты. Он брезгливо взглянул на своего узника, который сейчас сидел на полу, вытирая грязные губы рукавом. — Что, сегодня уже не хорохоришься? — с насмешкой спросил парень, ожидая очередной вспышки гордости. Но Том, до глубины души проученный последним кошмаром в борделе, где любое лишнее слово стоило ему новых побоев, лишь молчал. Он покорно склонил голову, пряча взгляд в пол и даже не пытаясь огрызнуться. Животный страх перед возвращением в ментальный ад оказался сильнее его прежнего величия. — Ну что ж, — удовлетворенно подытожил Поттер, крутя в пальцах волшебную палочку. — Я зайду вечером. Посмотрим, как ты усвоил урок. Гарольд развернулся и вышел, а тяжелая железная дверь снова закрылась с глухим, обреченным грохотом. Новый кошмар навалился на него внезапно, едва задвижка на двери камеры встала на свое место. На этот раз артефакт подготовил кое-что совершенно изощренное, исказив саму его идентичность. Он больше не был Томом. Он открыл глаза и осознал себя шестнадцатилетней девушкой по имени Элизабет Уоррен. Это была весна 1943 года. Элизабет была тихой, незаметной когтевранкой, которая до беспамятства, до трепета в груди была влюблена в блестящего, идеального старосту Слизерина — Тома Реддла. Для нее он был богом, сошедшим с небес. Она ловила каждый его взгляд, писала его имя на полях своих конспектов и мечтала, что когда-нибудь он заметит ее. И он заметил. Одним вечером Том сам подошел к нему в библиотеке и тихим, завораживающим шепотом пригласил на прогулку в заброшенный женский туалет на втором этаже, пообещав показать что-то невероятное. Сердце Элизабет колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Она шла за ним, окрыленная счастьем. Когда дверь туалета закрылась, Том повернулся к ней. На его красивом лице не было и тени той теплой улыбки — лишь холодная, хищная решимость. Он заговорил на странном, шипящем языке, от которого кровь застыла в жилах девушки. Из стены поднялась гигантская змея. Элизабет хотела закричать, броситься к Тому, ища защиты, но парень лишь безжалостно толкнул ее вперед, прямо под смертоносный взгляд чудовища. — Пожалуйста, Том... — успела прошептать она, прежде чем ее глаза встретились с желтыми глазищами Василиска. Но смерть не была мгновенной. Артефакт кошмаров растянул эту агонию на вечность, заставляя Тома в реальности переживать смерть собственной первой жертвы — Миртл Уоррен, которую в этом наваждении звали Элизабет. Она почувствовала, как ее тело пронзил ужасный, парализующий холод. Это не был обычный покой — это была боль от разрыва связи между душой и плотью. Каждая ее мышца начала медленно, миллиметр за миллиметром, превращаться в тяжелый, холодный камень. Элизабет попыталась сделать вдох, но легкие уже окаменели, превратившись в монолит. Грудная клетка не двигалась. Горло сдавило, словно залитое расплавленным свинцом. Самым страшным было то, что ее разум оставался абсолютно трезвым. Последние крохи ее собственной магии, лихорадочно цеплявшейся за жизнь, поддерживали ее сознание в этом зацементированном состоянии еще несколько бесконечных, полных агонии минут. Она не могла пошевелиться, не могла закрыть глаза, зафиксированные в немом ужасе. Она была вынуждена сквозь стеклянные, каменеющие зрачки смотреть на Тома Реддла, который стоял рядом. Он смотрел на ее судороги с холодной, исследовательской любознательностью, а затем просто развернулся и ушел, оставляя ее умирать на грязном полу в одиночестве. Предательство любимого человека выжигало душу изнутри, а окаменевшее тело кричало от невозможности сделать хотя бы один глоток воздуха. Магия медленно угасала, и с каждой секундой тьма забирала ее, оставляя лишь абсолютное, ледяное отчаяние. На полу реальной камеры Волдеморт судорожно схватился за собственную шею. Едва сросшиеся руки царапали кожу на горле. Его рот был широко открыт в немом крике, он пытался вдохнуть воздух, которого в камере было в избытке, но его выжженный иллюзией разум все еще считал, что он — девушка, медленно превращающаяся в камень под безразличным взглядом монстра. Он был уже на самом краю нового кошмара, когда железная дверь снова отворилась, и наваждение рассеялось. Темный Лорд еще несколько минут лежал на полу, тяжело и судорожно хватая ртом воздух, словно его легкие до сих пор оставались каменными. — Ну что, великий Темный Лорд, наконец-то почувствовал то, что делал с другими? — спросил герой, остановившись над ним. — И как тебе? Но Лорд в ответ лишь молчал. Наконец полностью придя в себя, он поднял голову и с неискоренимой, острой ненавистью взглянул на Гарольда, но все же ничего не ответил. Кошмары напрочь лишили его остатков сил — гордость все еще жила в его глазах, но тело уже было полностью сломлено. Поттер молча наблюдал за этим взглядом, а затем поставил перед узником глубокую чашку, от которой шел тонкий пар. — Ешь, — приказал Гарольд. Раб осторожно, стараясь не тревожить сломанные пальцы, взял чашку в руки. Медленно, крошечными глотками он начал пить теплый бульон, изо всех сил сдерживая тошноту и заставляя свой истощенный желудок принимать пищу. Гарольд терпеливо ждал, не сводя с него глаз. Когда чашка опустела, парень сделал шаг вперед. — Что нужно говорить? — тихо спросил Гарольд, глядя на него сверху вниз. Том крепко зажмурил глаза, его челюсти сжались так, что едва не треснули зубы, а пальцы судорожно вцепились в пустую глину. Но страх перед возвращением в подвал Блэков, в притон Лютного переулка или к подножию каменной лестницы перевесил все. — Спасибо, хозяин, — прохрипел Том, вкладывая в каждую букву всю свою горькую, бессильную ненависть. — Ну вот, ты уже чему-то учишься, — с насмешкой сказал Гарольд, довольный результатом своей жестокой дрессуры. — Что ж, я, пожалуй, дам тебе немного отдохнуть от кошмаров. Этот вечерний визит с самого начала шел не по привычному сценарию. Парень сделал шаг вперед и подошел вплотную к Темному Лорду. Наклонившись, он грубо схватил его пальцами за подбородок, заставляя поднять голову, и пристально вгляделся в лицо узника. Глаза раба едва заметно изменили свой цвет: привычная кровавая краснота Волдеморта начала отступать, и в зрачках появились тусклые, коричневые крапинки. Это не было действием артефакта — глубокое, необратимое изменение в самом Лорде дало такой эффект, обнажая под змеиной чешуей человеческую сущность. Волдеморт все еще оставался монстром, жестоким и опасным, но Гарольд во время этого вечернего обхода искал вовсе не это. Он придирчиво вглядывался в его заострившиеся черты лица, словно пытаясь отыскать там того самого шестнадцатилетнего Тома Реддла, к которому против собственной воли питал сложные, запутанные и глубокие чувства. Парень жаждал увидеть именно того гордого, утонченного юношу из своих воспоминаний и дневника. Однако этих едва заметных перемен в взгляде было слишком мало, чтобы вернуть образ прежнего Тома. Разочарованно отпустив его подбородок и почти оттолкнув узника, Гарольд молча покинул камеру, снова с грохотом закрыв тяжелую железную дверь и оставляя раба наедине с его первой за долгое время ночью без кошмаров.