Глубины ненависти

Почти всю ночь раб не сомкнул глаз. Он забился в самый темный угол камеры, подтянув колени к груди, и напряженно ждал очередной вспышки ментальной боли. Каждый раз, когда тени от факела за дверью колебались, его тело вздрагивало от фантомного ожидания каменной лестницы или ледяной сырости Лютного переулка. Однако артефакт молчал, и эта непривычная тишина дала ему время для мыслей — тяжелых, отравляющих и полных бессильной ярости. Он бешено, до скрипа зубов ненавидел Гарольда. Но еще сильнее он ненавидел Снейпа, который предал его, растоптав остатки высшего доверия. «Я был ему учителем, — проносилось в голове Тома, и ногти судорожно впивались в ладони. — Я открыл перед этим полукровкой тайны, к которым другие не смели даже прикоснуться. А этот неблагодарный мальчишка посмел обмануть меня, сговорившись с Поттером». Снейп годами уверял его, что Поттер — лишь недотепа, избалованный и бездарный ребенок, выезжающий только на везении и чужих мозгах. Какая же это была фатальная, непростительная ошибка. Перед Томом стоял вовсе не мальчик-из-пророчества. Перед ним стоял холодный, расчетливый и жестокий враг, который без капли жалости пытал своего бывшего кумира, выворачивая его душу наизнанку. Том поднял дрожащие руки к шее. Его изувеченные, неправильно сросшиеся пальцы безнадежно коснулись холодного металла ошейника. Они медленно блуждали по гладкой поверхности, лихорадочно ища хоть малейшую щель, стык или скрытый замок. Ничего. Магический металл сидел плотно, словно вросший в кожу. «Надо... надо найти способ сбежать, — в панике думал он, чувствуя, как сердце колотится о ребра. — Если я не сбегу в ближайшее время, я погибну. Еще несколько таких дней, и я сломаюсь окончательно. Я буду согласен на все, исполню любой приказ, стану настоящим домашним эльфом, лишь бы только прекратить эти кошмары». Самым страшным было то, что природа пыток изменилась. Сначала артефакт истязал его собственными подсознательными страхами — бедностью, слабостью, безмагичностью и забвением в приюте. Но последний ужас перешел черту. «Теперь я вижу страхи моих собственных жертв, — содрогнулся Том, вспоминая предсмертную агонию Элизабет Уоррен. — Артефакт заставляет меня чувствовать их боль, их отчаяние и их предательство». Он понимал, что список его жертв бесконечен. И если Поттер заставит его прожить смерть каждого, кто погиб от его руки или приказа, от разума великого Темного Лорда не останется даже пепла. Впереди была долгая, иссушающая ночь, полная ужаса перед грядущим рассветом. В какой-то момент по камере прошла едва заметная, леденящая дрожь. Руны на стенах на мгновение вспыхнули тусклым светом — артефакт снова активировался, безжалостно обрывая его единственную ночь покоя. Сознание Темного Лорда стремительно полетело вниз, в черную пропасть нового кошмара. На сей раз падение было другим. Его эго, его магия, вся его гордость были стерты. Он открыл глаза и осознал, что стал Томом Реддлом-старшим — своим собственным отцом, ненавистным маглом. Ужас накатил удушливой волной. Он почувствовал, как в его вены потекло огненное, сладковатое на вкус любовное зелье. Меропа Мрак. Для Тома-старшего это принуждение было настоящим ментальным изнасилованием, чем-то вроде заклятия Империус, но в тысячу раз грязнее. Его разум оставался абсолютно чистым и трезвым: он все видел, все понимал, каждой клеткой своего существа ненавидел эту уродливую, грязную женщину с косящими глазами. Он кричал внутри собственной головы, умолял о помощи, но его магловское тело предавало his. Под действием зелья он послушно улыбался ей, обнимал ее, целовал и делал все, что велело это проклятое магическое принуждение. Он был заперт в собственном черепе, словно в пожизненной одиночной камере, наблюдая, как его жизнью управляет монстр. Когда действие Амортенции наконец закончилось и он смог сбежать обратно в Литтл-Хэнглтон, ад не прекратился. Пережитое оставило на его психике неизлечимую, гноящуюся рану. Его преследовали панические атаки, а ночные кошмары не давали спать. Отец-магл начал пить — лихорадочно, каждый день, пытаясь залить алкоголем безысходность, стыд и тот животный ужас, который навсегда поселился в его груди после брака с ведьмой. Каждый шорох в доме заставлял его вздрагивать в ожидании, что магия снова заберет его волю. И в какой-то момент этот страх материализовался. Двери поместья распахнулись, и на пороге появился ее выродок — плод той самой принудительной, отвратительной связи. Юный Том Реддл-младший. Подросток с холодными, застывшими глазами психопата стоял перед ним и чего-то требовал, шепча угрозы на том самом языке, который старший Том так отчаянно пытался забыть. Старый магл смотрел на сына и видел в нем лишь продолжение своего самого страшного ночного кошмара. Когда зеленая вспышка «Авада Кедавра» вырвалась из палочки подростка и ослепила комнату, Том-старший не почувствовал страха. В последнюю секунду своей жизни он ощутил лишь колоссальное, почти божественное облегчение. Смерть для него стала долгожданным вызволением из постоянного, бесконечного ада, в который превратилось его существование. На полу реальной камеры Волдеморт забился в конвульсиях. Его выжженный иллюзией разум получил страшный, двойной удар: он не просто пережил агонию чужой смерти — он впервые почувствовал отвращение и ужас своего отца к самому себе. Лорд хрипел, его пальцы шкребли камень пола, а из уголка рта текла тонкая струйка слюны. Артефакт заставил его презирать и бояться собственного имени. Новый удар артефакта оказался еще более изощренным и сокрушительным. Сознание Волдеморта, едва вырвавшись из тела ненавистного отца, не вернулось в реальность камеры, а было мгновенно затянуто в соседнюю комнату поместья Реддлов. Он открыл глаза и почувствовал, как его существо сжалось, превратившись в хрупкое, старческое тело. На этот раз он стал Мэри Реддл — своей собственной бабушкой, пожилой аристократкой, которая больше всего на свете любила своего единственного сына Тома. Вместе с ее памятью Волдеморт впервые в жизни ощутил, что такое настоящая, всепоглощающая материнская любовь — чистая, жертвенная, не требующая ничего взамен. И именно это знание артефакт использовал как самый острый нож. Сквозь приоткрытую дверь гостиной Мэри увидела, как в комнату сына вошел бледный подросток в темной мантии. Она услышала крики, услышала издевательский, холодный голос чужака, а затем... комнату затопил зловещий зеленый свет. Когда тело ее сына с глухим звуком упало на ковер, сердце старой женщины буквально разорвалось на части от невыразимой, дикой боли. Это не было метафорой — Волдеморт физически почувствовал, как грудную клетку Мэри прошил такой страшный спазм, что дыхание мгновенно остановилось. Весь ее мир, вся ее жизнь, заключенная в любимом ребенке, были уничтожены за одну секунду. Она смотрела на этого выродка проклятой ведьмы, который только что забрал ее мальчика, и в her старческих глазах вспыхнула такая концентрированная, черная ненависть, на какую способна лишь мать, чье дитя подло убили у нее на глазах. Она проклинала его мысленно, каждой затихающей клеткой своего мозга, желая этому монстру самых страшных мук в аду. Агония была настолько сильной, что даже если бы подросток Том Реддл не направил на нее свою палочку в следующее мгновение, Мэри все равно не дожила бы до утра. Ее сердце просто не выдержало бы этой потери. Вторая зеленая вспышка лишь констатировала смерть, которая уже забрала её от горя. На полу реальной камеры Волдеморт свернулся калачиком, судорожно прижимая руки к левой стороне груди. Его собственное сердце бешено колотилось, отзываясь фантомной, разрывающей болью Мэри Реддл. Из его глаз, в которых все еще тускнели коричневые крапинки, катились слезы — не от раскаяния, а от того невыносимого, чужого материнского горя и ярости, которые артефакт насильно выжег в его сознании. Его собственные жертвы теперь душили его изнутри их общей ненавистью к нему. Дальше была беспомощность старшего Редла — дедушки, который в ту роковую ночь пытался защитить свою семью, но смог лишь бессильно наблюдать, как зеленая вспышка забирает сначала его жену, а затем и его самого. Однако настоящий, самый черный водоворот ментального потрошения ждал его впереди, когда артефакт жестоко вырвал его сознание из дома Реддлов и перенес в совершенно другое, насквозь прогнившее и жуткое место. Он открил глаза и почувствовал, как его разум затапливает липкая, параноидальная шизофрения. Он стал Марволо Мраксом. Старым, полубезумным, гордым до беспамятства своим чистокровным происхождением дедом, чья жизнь уже давно превратилась в руины. Но артефакт не просто заставил его прожить старость Мракса — он переписал финал его истории, сгустив краски до абсолютного отчаяния. Марволо оказался в холодной, пропитанной сыростью и дементорским холодом камере Азкабана. Его тело было покрыто струпьями, седые волосы свалялись, а пальцы, когда-то сжимавшие реликвии Слизерина, теперь судорожно царапали ледяные стены тюрьмы. Старый безумный глава дома Мраксов провел последние дни своей жизни в этом аду на земле, осужденный пожизненно за массовое убийство маглов в Литтл-Хэнглтоне — преступление, которого он на самом деле не совершал. Преступление, которое изящно и безжалостно подстроил его собственный внук, Том Реддл. Волдеморт в теле Марволо чувствовал это раздирающее, сумасшедшее отчаяние. Министерство не стало слушать оправданий старого сквиба-переростка, когда его палочку нашли на месте преступления, а настоящий убийца чисто применил магию и скрылся, стерев память Морфину и подставив всю семью. Каждый раз, когда мимо камеры пролетали дементоры, высасывая последние крохи тепла, Марволо видел перед собой одно и то же видение: бледное, красивое лицо своего внука-полукровки, который смотрел на него с холодной, торжествующей улыбкой змея. Старый Мракс в отчаянии бился головой о каменную стену, срывая голос до кровавого хрипа: — Мой род... наследники Слизерина... Как этот грязный выродок смог так нас перехитрить?! За что?! Проклятый магловской кровью... ты сгноил нас всех! Он разрушался изнутри от осознания, что величественный род Салазара заканчивается здесь, в грязном углу Азкабана, из-за предательства собственной крови. Ненависть Марволо к Тому Реддлу была настолько черной и густой, что она буквально выжигала остатки его и без того больного сознания, пока сердце старика не остановилось от очередного сердечного приступа под глухой хохот дементоров. На полу реальной камеры Волдеморт забился в таком диком, животном приступе истерики, какого эти стены еще не видели. Он катался по камням, захлебываясь собственным кашлем и слезами, а его пальцы судорожно сжимали голову, словно пытаясь вырвать из мозгов воспоминания о безумии Марволо. Коричневые крапинки в его глазах становились все больше, а прежний Темный Лорд теперь боялся и ненавидел каждого члена своей проклятой семьи — и больше всего самого себя.