Глубины ненависти

Когда дверь камеры снова отворилась и на пороге возник Гарольд, реальный мир встретил Тома холодом и сыростью, которые теперь казались единственным спасением. Увидев силуэт своего мучителя, бывший Темный Лорд даже не попытался поднять голову или сохранить хотя бы остатки гордости. Он лишь судорожно пополз по камням вперед, ближе к сапогам парня. — Прекрати это... молю... — прохрипел раб, и его голос, сорванный еще в иллюзиях Азкабана, дрожал от невыразимого, животного ужаса. — Я так больше не могу... Пожалуйста... Он лежал в ногах Гарольда, тяжело дыша, а в его глазах, где коричневый цвет уже почти полностью вытеснил прежнюю змеиную красноту, застыло немое моление. Ужас от проклятий собственного деда и криков разорванного сердца бабушки выжег его изнутри. — Что прекратить? — спокойно, с ледяной насмешкой спросил Гарольд, глядя на это жалкое зрелище сверху вниз. — Не понравилось проживать свои поступки заново? Поттер даже не вздрогнул при виде некогда самого опасного мага столетия, который сейчас валялся в грязи. Вместо этого он привычным, выверенным движением поставил перед ним новую чашку, от которой поднимался тонкий пар. — Ешь, — холодно приказал хозяин, дав рабу бульон. Том послушно, лихорадочно вцепился в глиняные края чашки. Его руки ходили ходуном, зубы стучали о ободок, но он пил — медленно, осторожно, глотая теплую жидкость и панически боясь пролить хоть каплю или снова спровоцировать тошноту. Каждый глоток отзывался фантомной болью в груди, но страх перед новым кругом ада, где его ждали сотни других его жертв, заставлял его беспрекословно подчиняться каждому слову своего повелителя. Допив все до последней капли, раб бережно поставил пустую чашку на пол и замер. Его взгляд, в котором коричневый цвет уже почти полностью вытеснил прежнюю змеиную красноту, был прикован к лицу Гарольда. Это был взгляд, полный тихой, отчаянной надежды. — Прошу... — прошептал Том так тихо, что звук едва различался в сырости камеры, и это слово скорее можно было прочесть по его губам. — Я... я сделаю все, что вы пожелаете. Только остановите это. Гарольд молча склонил голову набок, изучая каждое движение лица своего пленника. Животный страх перед возвращением к кошмарам окончательно выжег из Лорда любой намек на сопротивление. — Прямо-таки и всё? — с холодной усмешкой переспросил Гарольд, подходя на шаг ближе. — Что ж, тогда раскайся в своих поступках. Услышав это, раб не поколебался ни на секунду. Страх перед призраками прошлого был сильнее любой гордости. Он затравленно закинул голову, глядя на парня снизу вверх, и отчаянно зашептал, заикаясь от хрипа: — Простите меня, хозяин... Я... я раскаиваюсь. Простите меня! За все... простите... Он повторял эти слова как заклинание, закрыв глаза и ожидая, что магический ошейник или стены камеры как-то отреагируют на эту покорность, что артефакт наконец отпустит его душу. Несколько мгновений в подземелье царила абсолютная, звонкая тишина. Однако ничего так и не произошло. Руны на стенах не погасли, а тяжелая аура принуждения никуда не исчезла. Благородное раскаяние не могло быть искренним, когда оно шло исключительно от страха перед болью. Гарольд с глубоким, почти болезненным разочарованием взглянул на Тома. Он снова не увидел в нем того, кого так отчаянно искал — истинное, глубокое раскаяние было недоступно для этой изувеченной души. Парень резко развернулся, чтобы покинуть комнату. — Нет! Хозяин, стойте! — в панике закричал раб. Он рванулся вперед, выбрасывая руки перед собой, пытаясь ухватить Гарольда за ноги, за полы мантии — за что угодно, лишь бы не оставаться наедине с темнотой. Но длины тяжелой железной цепи не хватило. Металл с грохотом натянулся, больно дернув его назад за шею, и Том неуклюже, тяжело повалился лицом на холодный пол. Глухой стук закрывшейся двери прозвучал для него как окончательный, смертный приговор. Артефакт продолжал свое безжалостное действие, словно истошное «я раскаиваюсь» лишь разозлило древнюю магию, подтвердив ее фальшь. Сознание Тома снова швырнуло в мясорубку чужой смерти. На этот раз он открыл глаза в роскошной, удушающей от запаха парфюма и сладкого какао комнате. Он стал Хепзибой Смит — тучной, стареющей богатой ведьмой. Том почувствовал, как по венам разливается ужасный, медленный огонь редкого яда, который подросток Реддл подсыпал ей в чашку. Это была агония, растянутая на несколько бесконечных часов. Хепзиба задыхалась, ее парализованное тело обмякло в кресле, а пальцы, увешанные драгоценностями, бессильно царапали шелковую обивку. Она видела серебряную чашу и медальон Слизерина в руках юноши, которого считала чуть ли не сыном, и это предательство выжигало ее сердце быстрее токсинов. Она умирала в полном одиночестве, глядя в потолок, не в силах выдавить из горла даже тихий писк, чтобы позвать на помощь. Но следующий кошмар оказался куда более изощренным и страшным. Разум Тома бросило в тело эльфийки Поки — той самой домовихи, которую Министерство осудило за убийство старой Смит. Оказавшись в сырой камере Азкабана, Волдеморт впервые в жизни узнал, что такое магическая анатомия эльфа-домовика. Эти существа имеют уникальное, тонкое строение каналов и магического ядра — они биологически не способны существовать сами по себе, им жизненно необходима магия хозяина, которая питает их и поддерживает баланс. Без этой связи их магические каналы начинают медленно сворачиваться и гнить. Для Поки в Азкабане это была медленная, мучительная смерть. Мало того, что дементоры высасывали из нее последние крохи счастья, заставляя маленькое существо биться в углу камены от безумного отчаяния, так она еще и каждую секунду испытывала страшное, изнуряющее магическое истощение. Она буквально засыхала заживо: ее ядро сжималось, вызывая дикие судороги, а каналы горели, словно забитые раскаленным песком. Это было медленное растворение плоти и духа в окружении леденящих монстров, которое длилось неделями, пока бедная эльфийка не превратилась в высохшую мумию. А дальше было еще хуже. Тьма сгустилась, и Том пришел в себя на холодном, залитом кровью каменном алтаре. Он стал молодой магловской девушкой — одной из тех многих безымянных жертв, чьи имена он даже не удосужился запомнить. Она была совсем юной, и ее разум заходился от дикого, первобытного ужаса. Это был кровавый ритуал для подпитки темных артефактов. Том в ее теле чувствовал каждый миллиметр этого садистского действа. На ее коже выводили ритуальные руны — медленно, глубоко, оставляя почти сотню разрезов, из которых струйками утекала жизнь. Девушка мучительно умирала от болевого шока и кровопотери, ее связки рвались от напряжения, а собственные крики застревали в разорванных легких. Но самый страшный пик агонии ждал впереди. Когда ритуал достиг апогея, бледный маг с красными глазами занес над ней ритуальный нож. Том почувствовал ледяную сталь, рассекшую грудину, и то, как из ее еще живого, содрогающегося в судорогах тела безжалостно вырезали пульсирующее сердце. В последнюю вспышку угасающего сознания девушки впечатался вид собственного сердца в руках Волдеморта. На полу реальной камеры Лорд выгнулся дугой, издавая страшный, нечеловеческий хрип. Его пальцы судорожно разрывали ткань рубашки на груди, ногти впивались в кожу, оставляя кровавые борозды над сердцем — его выжженный разум был абсолютно уверен, что его грудную клетку только что разодрали пополам. Коричневый цвет в его глазах уже почти полностью вытеснил красноту, оставляя лишь шальной, дикий отчаяние сломленного человека. Том прожил еще несколько десятков чужих смертей, каждая из которых кромсала остатки его сознания, загоняя в абсолютный, беспросветный ад. Он сгорал заживо, захлебывался ледяной водой, задыхался от яда, чувствовал, как ломаются его собственные кости под пытками Пожирателей Смерти, исполнявших его же приказы. Разум Лорда превратился в сплошное месиво из чужой боли, пока артефакт не швырнул его в последний, самый насыщенный кошмар. Он открыл глаза и ощутил себя молодой, хрупкой женщиной. Вокруг была детская комната, уют которой вмиг разорвал грохот выбитой двери. Перед ней стоял он сам — высокая, безжалостная фигура в черной мантии, с лицом-черепом и кровавыми глазами. Лили Поттер. Она не думала о себе. Волдеморт в ее теле почувствовал такое концентрированное, дикое и всеохватывающее материнское отчаяние, перед которым меркли все предыдущие ужасы. Это был первобытный защитный инстинкт, выжигающий изнутри. — Только не Гарри! Только не Гарри! Пожалуйста, убей меня, но пощади его! — кричали ее губы, а внутри все сжималось от осознания полного бессилия перед монстром. Он почувствовал ее последний, безумный, абсолютно бесполезный рывок вперед — попытку закрыть собой колыбель, стать живым щитом между смертью и своим ребенком. А затем была слепящая, яростная зеленая вспышка «Авады». Это заклятие, которое он сам выпускал тысячи раз, теперь ударило в его собственную грудь, разрывая душу Лили Поттер и выжигая ее сознание дотла. В это самое время железная дверь реальной камеры с грохотом отперлась. На пороге снова стоял Гарольд, но то, что он увидел, заставило его застыть на месте. Бывший Темный Лорд не просто валялся на полу — он рыдал, захлебываясь слезами, бессильно скребя ногтями камень. Его разум полностью перемешался, границы между реальностью и воспоминаниями Лили стерлись. — Прости меня... — лихорадочно, ломаным шепотом повторял Лорд, задыхаясь и не осознавая себя до конца. — Прости... я не хотел... Она... она должна была жить. О Господи, она должна была жить!.. Это не было рациональное раскаяние перед врагом. Это был чистый, подсознательный ужас монстра, которого артефакт наконец заставил по-настоящему прочувствовать ту самую любовь и ту самую трагедию, что когда-то уничтожила его самого в Годриковой Впадине. Проклятие Лили настигло его спустя годы. И в этот момент в воздухе подземелья что-то резко изменилось. Атмосфера стала настолько густой, что заложило уши, а магические потоки закружились в шальной вихрь. Гарольд вдруг схватился за свой шрам на лбу, который вспыхнул невыразимой, жгучей болью. Из-под кожи парня вырвалась тонкая, едва заметная черная нить — крошечный кусочек чужеродной души, крестраж, годами живший в нем, окончательно покинул свое место. Магия артефакта, подпитанная этим взрывом истинных эмоций, притянула осколок обратно к его хозяину. Черный дым с треском вонзился в грудь Тома. Лорд вскрикнул, его тело выгнулось дугой, а образ начал стремительно, на глазах плыть. Нечеловеческая, змеиная сущность, которая держалась лишь на расколотой темной магии, начала распадаться. Чешуйчатая, бледно-зеленая кожа дрогнула, словно смываемая водой, становясь мягче, темнее, значительно больше похожей на обычную человеческую кожу. На плоском, уродливом лице отчетливо проявился четкий намек на нос, возвращая узнику черты прежней красоты Тома Реддла. Змеиная маска спадала, обнажая человека. Гарольд с неожиданным, глубоким удивлением взглянул на своего раба. Его собственное дыхание перехватило, а в зеленых глазах промелькнул целый спектр эмоций: от шока из-за потери связи в шраме до дикого, почти фанатичного торжества. Перед ним больше не было отвратительного чешуйчатого монстра. Перед ним наконец лежал тот, кого он так отчаянно искал все эти дни. Однако, несмотря на визуальные изменения, Гарольд трезво понимал: иллюзий строить не стоит. Его раб все еще оставался монстром. Возвращение одного случайного осколка души не могло мгновенно исцелить то, что сознательно уничтожалось десятилетиями. Впереди был долгий путь: у Волдеморта оставалось еще как минимум 5 крестражей, разбросанных по миру и надежно спрятанных. И теперь Поттер знал наверняка — с каждым новым, выстраданным и искренним раскаянием, с каждым возвращенным кусочком этот змей будет обретать все более и более человеческий внешний облик. Пока полностью не превратится в шестнадцатилетнего Тома Реддла.