Резонанс разбитых камней

Утро после шторма принесло в Арефу тяжелую, влажную тишину. Горы, умытые яростным ливнем, казались вызывающе спокойными, словно ночного хаоса на ступенях Поэнари никогда не существовало. Но для Элоизы реальность напоминала о себе каждой пульсацией в распухшей лодыжке. Она сидела в кресле у окна, обложенная подушками, и с нескрываемым раздражением смотрела на свой ноутбук. Ритм работы был безнадежно сломлен физической немощью. Стук в дверь раздался внезапно — резкий, требовательный, лишенный всякой вежливости. Элоиза вздрогнула, инстинктивно пытаясь встать, но острая боль заставила её со стоном опуститься обратно. — Открыто! — крикнула она, поправляя плед. — Если это хозяин дома, то крыша всё ещё течет! Дверь распахнулась, и на пороге возник Ноа. Он выглядел так, будто сам не спал всю ночь: бледность стала почти прозрачной, под глазами залегли глубокие тени, а привычная черная одежда казалась помятой. В руках он держал объемистый бумажный пакет, из которого доносился дразнящий запах горячего теста и чего-то пряного. Он вошёл в комнату без приглашения, окинув хаос из проводов и книг коротким, пренебрежительным взглядом. — Крыша — это меньшая из твоих проблем, исследовательница, — бросил он вместо приветствия. Он подошёл к столу и с глухим стуком поставил пакет рядом с её микрофонами. Затем, не спрашивая разрешения, выудил из кармана куртки несколько аптечных упаковок и тюбик с мазью. — Что это? — Элоиза выгнула бровь, стараясь придать голосу максимум ледяного достоинства, хотя желудок предательски отозвался на запах еды. — Яд. Чтобы избавить эти горы от твоего занудства, — Ноа вытащил из пакета горячие плацинды и термос. — Ешь. И мажь свою ногу. Я потратил вчера слишком много сил, таская тебя по этим проклятым ступеням, и я не намерен допустить, чтобы мои труды пропали даром только потому, что ты решишь умереть здесь от голода или от невыносимой боли. Было бы крайне обидно потратить вечер на спасение фанатки, которая даже не может дожить до утра. Элоиза почувствовала, как к щекам приливает жар. Его забота была завернута в такую колючую проволоку сарказма, что принимать её было почти физически больно. — Как благородно с твоей стороны, — парировала она, дотягиваясь до термоса. — Боялся, что если я «подвисну», твоя совесть не даст тебе спокойно страдать в одиночестве? Не переживай, Ноа Себастьян, я не собираюсь делать тебя героем некролога. Можешь забирать свои приношения и возвращаться в свою келью. Я вполне способна заказать доставку, если мне приспичит. Ноа прищурился, глядя на неё сверху вниз. Он медленно опустился на край старого сундука напротив её кресла, скрестив руки на груди. — Доставку? Сюда? — он коротко и сухо рассмеялся. — Ты действительно перегрелась на солнце. В этой глуши единственный курьер — это ворон, и тот вряд ли принесет тебе что-то, кроме дохлой мыши. Хватит ломать комедию. Твоя гордость сейчас выглядит так же нелепо, как твоя попытка записать гром в эпицентре шторма. Элоиза со звоном поставила кружку на стол. — Моя гордость — это всё, что у меня осталось в этом диалоге с тобой. Ты пришел сюда, чтобы снова ткнуть меня носом в мою «ничтожность»? Или тебе просто не с кем поговорить, и ты решил использовать меня как слушателя для своего очередного монолога о том, как тяжела жизнь рок-идола? — Я пришел убедиться, что ты не превратилась в обузу для местных жителей, — отрезал он, хотя в глубине его зрачков на мгновение мелькнуло что-то похожее на смятение. — Ты так громко кричала о своей независимости, а теперь сидишь здесь, привязанная к креслу собственной глупостью. Знаешь, это почти поэтично. Великий эксперт по звукам застрял в тишине, потому что не умеет смотреть под ноги. — А великий певец боли вынужден работать сиделкой, потому что его музыка больше не приносит ему удовлетворения? — Элоиза не осталась в долгу, её голос звенел от напряжения. — Посмотри на себя, Ноа. Ты злишься не на меня. Ты злишься на то, что тебе захотелось прийти. Тебе невыносимо осознавать, что в тебе осталось что-то человеческое, что-то, что заставляет тебя покупать лекарства для женщины, которая вчера назвала тебя фальшивкой. Ноа резко встал, его лицо окаменело. Он шагнул к ней, нависая над креслом, и в воздухе снова затрещало то самое электричество, что было на мосту. — Ты слишком много на себя берешь, Элоиза, — процедил он сквозь зубы. — Не ищи глубины там, где её нет. Я принес это только потому, что не люблю оставлять дела незаконченными. Выздоравливай. И постарайся больше не попадаться мне на пути. Твой «резонанс» начинает действовать мне на нервы. — О, я в этом не сомневаюсь, — бросила она ему в спину, когда он уже направился к выходу. — Правда всегда звучит на неприятных частотах, верно? Ноа остановился у самой двери, взявшись за ручку. Он не обернулся, но его плечи были напряжены, как натянутая струна. — Мазь используй дважды в день, — бросил он, не оборачиваясь. — И не смей благодарить. Это портит мой имидж негодяя. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Элоиза осталась одна в комнате, наполненной запахом горячего хлеба и горьких трав. Она посмотрела на тюбик с мазью, затем на пакет с едой. Её лодыжка всё ещё болела, но где-то глубоко внутри, под слоями обиды и научной трезвости, задрожала едва уловимая нота. Это не было примирением. Это было продолжение войны, но теперь они оба знали, что на этой войне не будет победителей — только двое раненых, которые отчаянно пытались не признать, что их одиночество стало общим на двоих. Она взяла ещё теплую плацинду и откусила кусочек. Еда была божественной. — Несносный, высокомерный придурок, — прошептала она, и в её голосе, вопреки всему, прозвучала странная, почти болезненная нежность. Утро в доме Ноа началось с редкого для него мгновения покоя. Он стоял на небольшом деревянном балконе, выходящем на лесистый склон, и курил, глядя, как туман лениво сползает в долину. На перилах лежал его широкий серебряный перстень — тяжелое украшение с гравировкой вороньего крыла, которое он снял, чтобы умыться холодным горным воздухом. Это кольцо было его талисманом, немым свидетелем сотен концертов и бессонных ночей. Внезапный шелест черных крыльев разорвал тишину. Прежде чем Ноа успел шевельнуться, огромный ворон, словно соткавшийся из самой утренней тени, спикировал на перила. Птица с вызывающим щелчком подхватила серебро мощным клювом и, косо глянув на музыканта блестящим глазом, тяжело взмыла ввысь. — Эй! Твою же... — Ноа осекся, не веря своим глазам. — А ну верни! Он сорвался с места, даже не успев накинуть куртку. Ворон не спешил. Птица летела низко, то и дело приземляясь на камни или ветки деревьев, дожидаясь, пока разгневанный мужчина подбежит ближе, а затем снова взмывала вверх с глумливым карканьем. Это не было бегством — это была охота, где охотник и жертва поменялись местами. Ноа шел за ним через подлесок, проклиная скользкую хвою и собственную неосмотрительность. Птица вела его по только ей ведомому маршруту, пока впереди не показалась знакомая ограда гостевого дома. Ворон, сделав издевательский круг над крышей, резко спикировал вниз и с отчётливым звоном выронил кольцо прямо на каменный порог дома, где жила Элоиза. В ту же секунду дверь распахнулась. Элоиза, опираясь на массивную деревянную трость (которую ей, вероятно, выдал хозяин дома), замерла в проёме. Её вишневые волосы были в беспорядке, а на плечи была накинута шаль, делающая её похожей на юную ведьму из старых преданий. Она посмотрела вниз, на блестящее серебро у своих ног, затем подняла взгляд на запыхавшегося, полуодетого Ноа, стоявшего в пяти шагах. — Какое фееричное появление, Ноа Себастьян, — произнесла она, и в её голосе зазвучал тот самый изысканный яд, который он научился узнавать с первой ноты. — Я знала, что твоё эго требует постоянных зрителей, но не думала, что ты начнёшь устраивать утренние пробежки под моими окнами в таком... полудиком виде. Ноа сделал шаг вперед, тяжело дыша, и поднял кольцо. Он надел его на палец с таким видом, словно это был кастет перед дракой. — Твоя птица — воровка, Элоиза. И, судя по её повадкам, она прошла отличную школу у своей хозяйки, — бросил он, выпрямляясь и пытаясь вернуть себе остатки достоинства. — Сначала она заманивает меня к замку, чтобы я спасал непутёвых туристок, а теперь грабит средь бела дня. Скажи честно, ты обучала её этому в перерывах между своими «акустическими замерами»? «Фасс, ворон, неси мне блестящие побрякушки рок-звезды»? Элоиза оперлась на трость и тонко, почти неуловимо улыбнулась. — О, безусловно. В Оксфорде у нас был факультатив по дрессировке врановых для похищения украшений у заносчивых меланхоликов. Это входило в курс высшей магии и манипуляций, — она качнула головой, и ворон, словно по команде, опустился на ветку яблони прямо над её голосом. — Посмотри на него, Ноа. Птица просто чувствует родственную душу. Ты ведь сам носишь черное, скрываешься в тенях и каркаешь о несправедливости мира. Он просто принял тебя за своего и решил, что тебе не стоит так сильно привязываться к земным вещам. — Остроумно. Почти так же остроумно, как твоя попытка скрыть, что ты не можешь ступить и шагу без этой палки, — Ноа кивнул на её трость. — Нога всё ещё напоминает о твоей вчерашней глупости? — Нога напоминает мне о гравитации, а твоё присутствие — о том, что тишина — вещь хрупкая и быстротечная, — парировала она. — Зачем ты здесь на самом деле? Неужели серебряная безделушка стоит того, чтобы нарушать моё уединение? Или тебе просто не терпелось проверить, подействовала ли твоя чудодейственная мазь? Можешь спать спокойно: я всё еще жива, хотя твоё общество действует на меня куда более разрушительно, чем растяжение связок. Ноа подошёл к самому порогу, так что он оказался выше неё на одну ступень. Он чувствовал запах травяного чая из её дома и едва уловимый аромат её духов — что-то терпкое, похожее на мокрый мох. — Я здесь, потому что этот пернатый демон не оставил мне выбора, — процедил он, хотя в его глазах, против воли, зажглась искра интереса к её непоколебимому сарказму. — И раз уж я проделал этот путь, я пришел убедиться, что ты не собираешься снова карабкаться на гору. Мне не улыбается перспектива становиться твоим персональным лифтом каждую ночь. Моя спина, в отличие от твоего воображения, не сделана из стали. — Твоя забота трогательна, как финал плохой мелодрамы, — Элоиза прищурилась. — Но не волнуйся. Сегодня я ограничусь созерцанием сада. К тому же, у меня появился новый собеседник, — она взглянула на ворона. — Он, по крайней мере, умеет слушать, не перебивая меня цитатами из своих невыпущенных альбомов. — Этот ворон — манипулятор, такой же, как и ты, — Ноа усмехнулся, и эта усмешка впервые за долгое время была почти живой. — Он просто ждет, когда ты расслабишься, чтобы украсть твою трость. И тогда тебе придется звать меня. Снова. — В твоих мечтах, Ноа Себастьян, — отрезала она, но её пальцы чуть крепче сжали рукоять трости. — А теперь, раз твой талисман снова на твоём пальце, можешь возвращаться в свой склеп. Мне нужно работать. Даже если «фанатки» и «непутевые туристки» кажутся тебе бездельницами, у некоторых из нас есть обязанности перед реальностью. Ноа посмотрел на неё — взлохмаченную, хромающую, язвительную и невыносимо настоящую в этом утреннем свете. Он хотел сказать что-то ещё более колкое, что-то, что окончательно разрушило бы эту странную связь, но лишь коротко кивнул. — Мажь ногу, ведьма, — бросил он, разворачиваясь. — И передай своей птице, что в следующий раз я приду с ружьем. — Передам, — донеслось ему в спину. — Но боюсь, он просто украдет у тебя и ружье. Когда он скрылся за деревьями, Элоиза еще долго стояла в дверях, глядя на то место, где он только что был. Ворон на ветке издал торжествующее карканье. Она посмотрела на птицу и негромко произнесла: — Ты ведь специально это сделал, правда? Ты слишком много на себя берешь для простого пернатого. Утро следующего дня застало Арефу в плену ленивого, сияющего зноя. Горы, омытые недавним штормом, казались вызывающе невинными, словно древние камни Поэнари никогда не были свидетелями человеческих драм. Элоиза сидела на веранде своего гостевого дома, окруженная приборами, и с раздражением наблюдала за тем, как её пальцы, привыкшие к точным манипуляциям с техникой, бессильно соскальзывают с бинтов на лодыжке. Работа стояла. Тишина гор, которую она так жаждала, теперь казалась ей тюремной камерой. Внезапный, хищный рык мотора разорвал сонную одурь деревни. Перед крыльцом, поднимая облако пыли, замер массивный внедорожник. Его футуристические очертания и хищный оскал радиаторной решетки казались оскорбительным анахронизмом среди старых деревянных домов и цветущих садов. Темные, непроницаемые стекла скрывали водителя, но Элоиза знала, кто сидит за рулем, ещё до того, как стекло медленно опустилось. Ноа смотрел на неё, скрытый за массивными темными очками. Его лицо было непроницаемым, а голос — сухим и безжизненным, как хруст осеннего листа под ногой. — Садись, — бросил он вместо приветствия, даже не заглушая мотор, который продолжал нетерпеливо вибрировать. — Хозяин твоего дома пожаловался, что ты скоро начнёшь грызть ножки стола от скуки, а мне не нужны лишние призраки в этом районе. Я нашел место, где тишина не такая пыльная, как в твоём проклятом замке. — О, как самоотверженно! — Элоиза выгнула бровь, стараясь придать голосу максимум ледяного достоинства, хотя внутри неё вспыхнула слабая искра благодарности. — Ноа Себастьян в роли гида-волонтера для непутевых туристок. Надеюсь, в багажнике этого монстра нет лопаты и мешка, чтобы окончательно решить проблему моего «занудства»? — Для тебя мне было бы не жалко и золотого гроба, украшенного стразами, но сегодня обойдемся без драм, — он резко переключил передачу, и машина, взревев, рванула вперед, едва Элоиза успела захлопнуть дверцу. Они ехали долго, петляя по узким серпантинам, которые, казалось, вели в самое небо. Машина, оснащенная по последнему слову техники 21-го века, с легкостью преодолевала препятствия, но внутри салона царила атмосфера, заряженная молчаливым противостоянием. Современный плейлист, звучавший из динамиков, казался неуместным на фоне дикой, первозданной природы, проносившейся за окном. Это был диссонанс, который они оба ощущали, но не решались озвучить. Наконец, они оказались на широком плато, открывающем вид на Трансильванские Альпы. Здесь небо казалось так близко, что его можно было коснуться рукой, а воздух был пропитан ароматом хвои, талого снега и вечности. Громады гор, покрытые вечными ледниками, возвышались вокруг, словно стражи древних тайн. Ноа заглушил мотор, и тишина обрушилась на них, как лавина, оглушая своей полнотой. Они вышли из машины. Элоиза, опираясь на трость, подошла к самому краю обрыва, завороженная величием момента. Ветер трепал её вишневые волосы, а карие глаза жадно впитывали красоту, которую неспособна передать ни одна камера. Внезапно из густых зарослей можжевельника к ним вышел пес — крупный, лохматый бродяга с умными, печальными глазами, в которых отражалась вся мудрость этих гор. Он не лаял, лишь тихо подошел, виляя хвостом, словно приветствуя старых знакомых. И тут Элоиза увидела то, чего не ожидала увидеть никогда. Суровый, вечно натянутый как струна Ноа медленно опустился на корточки прямо в пыль. Его лицо, обычно застывшее в гримасе меланхолии и презрения, вдруг разгладилось, обнажая черты, лишенные всякой защиты. Он протянул руку, и когда пес уткнулся носом в его ладонь, музыкант, чьи пальцы привыкли перебирать струны и вызывать восторженные крики тысяч фанатов, начал ласково, с бесконечной чуткостью перебирать его спутанную, грязную шерсть. — Привет, старик... — прошептал он. Его голос стал мягким, глубоким, лишенным всякого яда, вибрация которого, казалось, сливалась с вибрацией самих гор. — Откуда ты здесь один? Такой большой и такой одинокий... Элоиза молчала, боясь разрушить это хрупкое мгновение. Колкости застряли у неё в горле. Впервые она видела не идола, не «продукт», не «рычащий механизм», а человека, чья нежность была направлена на существо, которое ничего не знало о его миллионах, о его славе, о его «стеклянной» душе. Это была чистая, первозданная эмпатия, лишенная эгоизма. — Знаешь, — произнес Ноа, не поднимая головы и продолжая чесать пса за ухом, который от удовольствия зажмурил глаза, — я всегда мечтал вот так... жить в такой тишине. Завести собаку, огромную, верную. Чтобы единственным звуком был лай и шум ветра в кронах деревьев. Без графиков, без контрактов, без вечного ощущения, что я всем что-то должен, что я обязан быть тем, кем они хотят меня видеть. Просто быть никем в окружении тех, кто любит тебя не за тексты песен, а за то, что ты просто есть. Элоиза опустилась на край выступающей скалы, чувствуя, как между ними натягивается невидимая, но прочная нить понимания. В этом заявлении не было и тени сарказма, только обнаженная, пронзительная тоска по простоте, которую он сам у себя отнял. — Ты мог бы это иметь, — тихо сказала она. — Прямо сейчас. Но ты боишься, что в этой тишине ты услышишь то, от чего так долго бежал. Услышишь себя настоящего. Ноа горько усмехнулся, но на этот раз без злости. Его пальцы на мгновение замерли в шерсти пса. — Возможно. Мы все — беглецы, Элоиза. Ты прячешься в своих звуковых волнах, изучая мертвые камни, чтобы не слышать живых людей. Я прячусь в своем шуме, чтобы не слышать самого себя. Но здесь... — он обвел взглядом горы, — здесь бежать некуда. Здесь ты стоишь перед зеркалом вечности, и оно не врет. Они замолчали. Пёс, почувствовав изменение атмосферы, положил голову на колено Ноа, преданно глядя ему в глаза. В этот момент тишину прорезало знакомое, зловещее хлопанье крыльев. Тот самый ворон, словно преследующий их по пятам, тяжело опустился на сухой, скрюченный сук дерева прямо над ними. Птица склонила голову набок, внимательно, с каким-то жутковатым пониманием наблюдая за этой странной группой: хромой женщиной-ученым, рок-звездой, обнажившей душу, и бродячим псом. Элоиза подняла взгляд на ворона. Его черный, немигающий глаз блестел, отражая небо и их двоих. — Ну и кто же ты такой на самом деле? — спросила она негромко, обращаясь к птице, и в её голосе прозвучало суеверное благоговение. — Тень нашего общего прошлого, которое мы пытаемся забыть, или предвестник того будущего, которого мы боимся больше всего на свете? Ты — резонанс этих гор или просто случайный свидетель нашей слабости? Ворон долго смотрел на неё, храня свое вековое, мудрое молчание. Казалось, он взвешивает их души на невидимых весах, судя их за то, что они посмели быть искренними в его присутствии. Затем, издав короткий, резкий, почти понимающий звук, он расправил свои иссиня-черные крылья и бесшумно, словно растворяясь в воздухе, взмыл в небесную синеву. Ноа резко поднялся, отряхивая джинсы от пыли. Мягкость исчезла с его лица так же быстро, как и появилась, сменившись привычной маской высокомерия. Пёс, почувствовав холод, отошел в сторону. — Пора возвращаться, — бросил Ноа, направляясь к машине. — Пока ты не начала читать мне проповеди о смысле жизни и читать мои мысли. И собаку не зови, у него здесь своя свобода, честнее нашей. Они ехали назад в молчании, которое теперь было наполнено невысказанными словами и образами. Между ними не было сближения в привычном, плотском смысле слова — не было касаний рук или нежных взглядов. Но в этой машине теперь сидели двое людей, которые видели трещины в броне друг друга, видели ту бездну тоски, которая объединяла их сильнее любой любви. И это «стекло» было гораздо острее и прозрачнее, чем любая ложь, которую они говорили до этого момента.