Резонанс разбитых камней

Воздух пах жареными каштанами, едким дымом дубовых поленьев и терпким, до боли знакомым ароматом домашнего цуйка. Деревня преобразилась: на воротах висели связки чеснока — древний оберег от стригоев, а на главной площади, зажатой между каменными спинами гор, ревели костры. Скрипки стонали в руках местных музыкантов, выплескивая мелодии, которые были старее самих этих скал — дикие, неритмичные, заставляющие кровь быстрее бежать по жилам. Элоиза стояла в тени старой липы. Её нога почти зажила, но она всё ещё слегка переносила вес на здоровую сторону. На ней было простое тёмное платье и тяжёлая шаль, подаренная хозяйкой дома. В свете огней её вишнёвые волосы казались запекшейся кровью на фоне ночного неба. — Ты выглядишь так, будто ждёшь карету, которая превратится в тыкву, — раздался за спиной голос Ноа. Он возник из темноты, как всегда, бесшумно. На нём была та же чёрная куртка, но капюшон был отброшен. В руках он держал две глиняные кружки, от которых поднимался пар. — Я жду момента, когда этот шум станет музыкой, — парировала она, принимая кружку. — Что это? — Извар. Горячее вино с перцем и мёдом. Пей, иначе холод гор заберёт твой разум раньше, чем ты поймёшь, что происходит. Вино было обжигающим и предательски сладким. Алкоголь, помноженный на горный воздух и ритмичный бой барабанов, начал медленно растворять барьеры, которые они так тщательно выстраивали. Ирония, их верный щит, начала давать трещины. Внезапно толпа взорвалась криками. Старый румын в расшитой жилетке, чей дед, вероятно, ещё помнил звон мечей, схватил Элоизу за руку, а его грузная жена потащила Ноа в круг. Это была «Хора» — танец единства, где каждый держит соседа за плечи или за руки, образуя бесконечную цепь. Их вытолкнуло друг к другу в самом центре круга. Музыка ускорилась, скрипки перешли на визг. Впервые за всё время их пальцы встретились. Его ладонь была горячей и сухой, а её пальцы — тонкими и ледяными. Когда ритм танца заставил их сблизиться, Ноа положил руки ей на талию, чтобы удержать равновесие на неровных камнях площади. Элоиза инстинктивно оперлась на его плечи. Мир вокруг перестал существовать. Исчезли крики толпы, треск костров, запах чеснока. Остался только этот физический резонанс, который они оба так долго отрицали. В свете огня лицо Ноа казалось высеченным из мрамора — идеальным, трагичным и пугающе близким. — Твоё сердце бьётся слишком быстро для учёного, Элоиза, — прошептал он ей на ухо, и его дыхание, пахнущее вином и пряностями, обожгло ей кожу. — Это просто такт музыки, Ноа. Ты сам говорил, что это всего лишь шум, — её голос сорвался. Они остановились, хотя круг продолжал вращаться вокруг них. Толпа толкала их, притирая друг к другу. Алкоголь и первобытная магия ночи сделали своё дело: маски пали. Ноа медленно, почти мучительно потянулся к её лицу. Его пальцы коснулись её щеки, и это касание было нежнее, чем любая его песня. Элоиза закрыла глаза, подаваясь навстречу. Их губы были в считанных миллиметрах друг от друга, готовые слиться в поцелуе, который стал бы их общим крахом и спасением одновременно. И в этот миг, прямо над их головами, раздалось резкое, отрезвляющее карканье. Тёмная тень ворона пронеслась так низко, что поток воздуха от его крыльев заставил их обоих вздрогнуть. Птица села на край крыши ближайшего дома и уставилась на них, сверкая чёрным глазом в отсветах пламени. Этот звук подействовал как ушат ледяной воды. Ноа резко отстранился, словно его ударило током. Он провел рукой по волосам, тяжело дыша, и в его глазах снова застыл холод. Элоиза поправила шаль, чувствуя, как лицо обдает ночным морозом. Очарование рассеялось, оставив после себя лишь горький привкус извара и стыда. — Нам... нам пора, — хрипло произнёс Ноа. — Эта деревня сходит с ума, и мы вместе с ней. — Да, — эхом отозвалась она, избегая его взгляда. — Это просто химия, высота и дешёвое вино. Завтра мы этого не вспомним. Они разошлись в разные стороны, не оборачиваясь. Элоиза хромала чуть сильнее, чем обычно, опираясь на свою трость, которая казалась теперь её единственной опорой в этом шатком мире. Ноа уходил в темноту леса, где стоял его дом, и ворон, сделав прощальный круг, последовал за ним, как тень за своим хозяином. В ту ночь в Арефу никто не спал, но для двоих беглецов от самих себя тишина стала невыносимее любого шума. Они коснулись бездны и отшатнулись, понимая, что в следующий раз горы могут их не отпустить. Утро после праздника Святого Андрея выдалось серым, промозглым и безжалостно трезвым. Горный воздух, вчера казавшийся пьянящим нектаром, сегодня превратился в сырую взвесь, которая пробирала до костей. Элоиза проснулась с тяжелым чувством совершенной ошибки. Память о том, как Ноа держал её за талию, и как его лицо замерло в миллиметре от её собственного, жгла сильнее, чем лодыжка, которая предсказуемо разболелась после ночных танцев. Она сидела на веранде, закутавшись в колючий шерстяной плед, и пыталась сосредоточиться на мониторе ноутбука. Цифры и графики расплывались. Она чувствовала себя героиней дешевого романа, и эта мысль вызывала у неё приступ тошноты. — Поверить не могу, что я на это купилась, — прошептала она, сжимая кружку с остывшим кофе. — Атмосфера, костры, проклятое румынское вино... Внезапный резкий звук заставил её вздрогнуть. На перила веранды, тяжело и шумно, приземлился Ворон. Птица выглядела взъерошенной, её перья тускло поблескивали в утреннем тумане. Ворон склонил голову и издал длинный, гортанный звук, который подозрительно напоминал насмешливый смешок. — И ты туда же? — огрызнулась Элоиза, замахиваясь на него пустой рукой. — Улетай. Мне и без твоих комментариев тошно. Но ворон не шелохнулся. Напротив, он начал методично и громко стучать клювом по деревянному столбу, словно отсчитывая секунды до чьего-то появления. И появление не заставило себя ждать. Ноа шел по тропинке медленно, сутулясь, словно на его плечи давил весь массив Карпатских гор. Он остановился у калитки, не решаясь войти. На нем снова была та самая черная маска безразличия, но под глазами залегли такие тени, что Элоиза поняла — он спал не больше её. — Пришел забрать остатки своего «благородства»? — крикнула она, не дожидаясь, пока он заговорит. Её голос прозвучал резче, чем она планировала, но это был её единственный способ защититься. Ноа медленно поднял взгляд. В его глазах не было вчерашнего огня, только холодная, вымороженная усталость. — Пришел убедиться, что ты не свернула себе шею по дороге домой, — бросил он, оставаясь у калитки. — Вчерашний цирк на площади... это было лишним. Вино в этой деревне явно делают из галлюциногенных ягод. Элоиза почувствовала, как внутри всё сжимается от этой его ледяной отстраненности. Значит, он решил списать всё на алкоголь. Прекрасно. Она поддержит эту игру. — Согласна, — она натянуто улыбнулась, поправляя плед. — Редкая безвкусица. Сельские танцы, сомнительная музыка и полное отсутствие здравого смысла. Я уже и забыла, когда в последний раз вела себя так... непрофессионально. Надеюсь, ты не вообразил себе ничего лишнего, Ноа Себастьян? Мой интерес к тебе ограничивается исключительно твоим влиянием на акустику этого региона. Ноа усмехнулся, и эта усмешка была похожа на шрам. Он наконец открыл калитку и сделал пару шагов к веранде, но остановился на безопасном расстоянии. — Вообразить? — он коротко рассмеялся, обнажая зубы. — Милая, я видел столько фанаток, которые пытались упасть мне в руки после бутылки вина, что у меня уже выработался иммунитет. Вчера ты была просто еще одной... впечатлительной туристкой. Не льсти себе. Удар достиг цели. Элоиза почувствовала, как краска заливает лицо, но она лишь крепче сжала кружку. — Рада это слышать. Значит, мы можем вернуться к нашей привычной ненависти. Твое присутствие здесь начинает утомлять. Ворон, сидевший всё это время неподвижно, вдруг сорвался с места. Он пролетел прямо между ними, едва не задев Ноа крылом, и сел на ветку яблони, громко и часто каркая. Птица переводила взгляд с одного на другого, будто возмущаясь их ложью. — Твоя птица сходит с ума, — Ноа проследил за полетом ворона. — Она орет так, будто знает, что мы оба врем. — Птицы не знают, что такое ложь, Ноа. Это чисто человеческая привилегия, — Элоиза встала, опираясь на трость, демонстрируя, что аудиенция закончена. — Уходи. У меня много работы. И постарайся больше не приглашать меня на «культурные мероприятия». Я предпочитаю тишину твоему обществу. Ноа долго смотрел на неё — на её дрожащие пальцы, на вызывающе вздернутый подбородок, на вишневые волосы, растрепанные ветром. На мгновение его маска дрогнула, он сделал вдох, будто хотел сказать что-то совсем другое... но передумал. — Как скажешь, исследовательница, — тихо произнес он. — Оставайся в своей тишине. Она тебе очень идет. Он развернулся и ушел, не оглядываясь. Ворон издал финальный, торжествующий крик и устремился вслед за ним, исчезая в тумане. Элоиза опустилась обратно в кресло, чувствуя, как по щеке ползет ледяная капля — то ли дождь, то ли слеза, которую она так и не позволила себе пролить. Они снова были чужими, разделенными пропастью гордости и страха. А ворон... ворон просто продолжал свою игру, истинные правила которой были известны только ему.