Пробудить луковку ликориса

Тишина. Она не наступила внезапно, словно оборвавшаяся струна. Она вползала медленно, как туман, окутывая сознание, приглушая звуки, стирая грани между явью и видением. Вэй Усянь чувствовал, как с каждым вдохом мир вокруг становится все более призрачным, а тяжесть, давившая на плечи, — все более невыносимой. Сон на этот раз ощущался совсем неправильно. Это не была усталость плоти, которую можно было бы утолить, просто подремав. Это была усталость души, измочаленной, истерзанной, пережившей столько, что само существование казалось непосильной ношей. Он закрыл глаза, и мир просто... исчез. Не осталось ни боли, ни страха, ни даже сожалений. Лишь бесконечная, обволакивающая чернота. Это не смерть. Он помнил что лёг спать. Как сам закрыл глаза. Закрыл глаза. Сколько времени прошло с тех пор как он закрыл глаза? Это точно была не смерть! Смерть принесла бы холод и пустоту, окончательное забвение. Это было что-то иное — глубокий, кошмар, в котором душа погружалась все глубже и глубже, в самые потаенные, самые темные уголки его собственного существа. Там, в этой бездонной пропасти, не было света. Никакого. Ни луча, ни искорки, способной разогнать мрак. Он блуждал в этой темноте, не зная, куда идти, не видя перед собой ни пути, ни цели. Время здесь потеряло свой смысл, превратившись в бесконечное «сейчас», наполненное лишь одним — его собственными кошмарами. Они появлялись из тьмы, словно тени, принимая формы, которые были ему до боли знакомы. Это были демоны его ошибок, воплощения его страхов и сожалений. Вот он видел Цзян Чэна, его лицо, искаженное гневом и болью, и слышал его голос, полный обвинений: «Это ты во всем виноват! Ты разрушил все, что у нас было!» Вот перед ним представала Вэнь Цин, ее взгляд, полный немого упрека, и слова, которые она никогда не произносила, но которые он так боялся услышать: «Ты обещал нам защиту, а принес лишь смерть». Он видел лица тех, кого не смог спасти, тех, кого предал, тех, чью жизнь разрушил. Каждый из них был демоном, каждый — напоминанием о его проступках, о его слабости, о его неспособности изменить судьбу. Каждый перенимал уродливые черты оживших мертвецов, у каждый тянул когтистые руки к нему. Он пытался кричать, но звук застревал в горле. Он пытался бежать, но ноги не слушались его. Он был пленником в своем собственном теле, запертым в этой бесконечной тьме, окруженным кошмарами, которые сам же и создал. И не было ничего, на что он бы мог ориентироваться. Не было надежды на спасение. Лишь темнота, страдание и бесконечное блуждание в лабиринте собственных ошибок. Это не смерть. Точно не она. Но этот кошмар намного страшнее.