Дневник Павловой

Утро начиналось как обычно: с запаха хлорки, кофе из допотопной кофеварки в ординаторской и привычного чувства собственной незаменимости, которое Ирина Алексеевна Павлова носила в себе так же естественно, как белый халат с именной нашивкой. Она вошла в здание НИИ скорой помощи имени Склифосовского в 7:15, на пятнадцать минут раньше официального начала рабочего дня, как делала это последние два года — с тех пор, как стала главным врачом. А всего в Склифе она была три года. Три года, которые изменили её до неузнаваемости. Когда она только пришла сюда заведующей отделением, никто не воспринимал её всерьёз — очередная московская выскочка в дорогом костюме. Теперь, два года спустя, стоило ей появиться в коридоре, как медсёстры вытягивались по струнке, а хирурги начинали говорить тише. Охранник Семёныч привычно козырнул, швейцар распахнул тяжёлую стеклянную дверь, и она ступила в прохладный полумрак вестибюля, где уже сновали санитары с каталками, а из приёмного покоя доносился негромкий, деловой гул. — Доброе утро, Ирина Алексеевна, — Семёныч протянул ей журнал регистрации, который она всегда просматривала лично. — Доброе, — кивнула она, бегло пробегая глазами колонки. Ничего экстраординарного. Пять поступлений за ночь, два в кардиологию, один в нейрохирургию, два — в травму. Стабильно. Рутинно. Скучно. Она вернула журнал и направилась к лифту, машинально отмечая, что в дальнем углу вестибюля сгрудилась группа рабочих в касках — что-то ремонтировали на фасаде уже третью неделю, и это её раздражало. Вечный шум перфораторов, мешки с цементом, перекрытые входы. Она уже подписала три предписания строительной компании, но те только разводили руками: аварийное состояние коммуникаций, перекладка труб, ничего не поделаешь. Павлова терпеть не могла, когда что-то шло не по её плану. Лифт, как назло, застрял между этажами. Она нажала кнопку вызова диспетчера, подождала минуту, затем развернулась и пошла пешком. Четыре пролёта до третьего этажа, где располагался её кабинет, она преодолела быстро, даже не запыхавшись — годы работы в скорой приучили её к вертикальным марш-броскам. Коридор административного крыла был пуст, только в конце, у дверей ординаторской, мелькнула чья-то широкая спина. Лазарев. Она узнала его даже со спины — разворот плеч, эта его привычка стоять, чуть расставив ноги, словно он всегда готов к драке. Он о чём-то оживлённо говорил с заведующим травматологией, размахивая планшетом. Пять лет. Лазарев работал здесь пять лет — на два года дольше неё. И она до сих пор помнила его лицо в день, когда её назначили главврачом. В тот день он смотрел на неё с таким выражением, словно ему на голову свалилась не начальница, а стихийное бедствие. С тех пор выражение не изменилось. Павлова прошла мимо, не замедляя шага, даже не взглянув в их сторону. Она чувствовала его взгляд спиной — тяжёлый, неодобрительный, всегда такой. С самого первого дня её прихода в клинику. Тогда она ещё не знала, что этот вспыльчивый, слишком красивый для хирурга мужчина станет её самым неудобным заместителем. И самым бессонным раздражителем. В кабинете она заперлась, скинула пальто на вешалку, включила компьютер. На столе — неизменная стопка документов, требующих подписи, отчёты по расходу медикаментов, заявки на оборудование, личные дела сотрудников. Она села в кресло, провела ладонью по гладкой поверхности столешницы, открыла верхний ящик. Там, под папками с грифом «Для служебного пользования», лежала вещь, о которой никто в этом здании не должен был знать. Тёмно-синяя общая тетрадь в твёрдом переплёте. Без надписей, без опознавательных знаков. Дневник. Павлова достала его, взвесила на ладони. Заполненный уже на три четверти. Она вела его ровно два года, с того самого дня, когда поняла: если она не начнёт выплёскивать всё это куда-то, кроме как в подушку по ночам, то просто сойдёт с ума. Здесь была не её личная жизнь — личной жизни у неё, по сути, не было. Здесь была изнанка её работы. Истинные причины увольнений, которые она оформляла как «по соглашению сторон». Диагнозы, о которых она молчала, чтобы не сеять панику. Сомнения в собственных решениях, которые она никогда бы не позволила себе высказать вслух. И — самое страшное — оценки. Холодные, точные, безжалостные оценки каждого из своих подчинённых. Их сильные и слабые стороны. Их страхи, которые она использовала, чтобы управлять ими. Их тайны, которые она собирала, как коллекционер собирает бабочек. Но в последние полгода в дневнике появилось кое-что новое. Не только холодные оценки. Не только управленческие расчёты. Она перелистнула на последнюю заполненную страницу. Свой мелкий, убористый почерк она знала так же хорошо, как линии на собственных ладонях. *«Лазарев сегодня снова устроил скандал в операционной. Наорал на анестезиолога, едва не довёл до слёз интерна. Методы его работы граничат с жестокостью, но результаты, чёрт возьми, стабильно выше плановых. Он не уважает субординацию. Он считает, что всегда прав. И самое ужасное — он часто оказывается прав. На планерке я чуть не ляпнула что-то вроде «Костя, вы гений, но вы козёл». Хорошо, что вовремя прикусила язык. Надо запомнить: называть его по имени в присутствии других — это ронять авторитет. А без присутствия других — тем более. Он сегодня был в синей рубашке. И эта дурацкая привычка закатывать рукава выше локтя, когда идёт сложная операция. У него хорошие предплечья. Нет, Павлова, соберись. Ты его начальница, а не девица на выданье. Хотя, если подумать, он младше меня на тринадцать лет. Тринадцать! Когда я была уже ординатором, он, наверное, ещё в школе сидел. Идиотизм. С другой стороны — кто сказал, что мне вообще нужен мужчина? Мне нужна нормальная работа, крепкие нервы и чтобы Лазарев перестал на меня так смотреть на утренних планёрках. Потому что когда он смотрит — у меня внутри всё переворачивается. Это опасно. Если он это почувствует — всё, конец. Он сожрёт меня и не подавится. Или ещё хуже — пожалеет. Этого я не переживу». Она захлопнула тетрадь, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец. Сердце стукнуло чаще — не от страха, от того внутреннего напряжения, которое всегда сопровождало мысли о Лазареве. Она сунула дневник обратно в ящик, заперла на ключ, ключ положила в нагрудный карман халата. Потом выдвинула нижний ящик стола, где в маленьком металлическом сейфе, вмонтированном в столешницу, хранились особо важные бумаги. Дневник перекочевал туда. Только так. Два замка. Четыре цифры кода. Никто не должен. Она ещё не знала, что через четыре часа этот сейф превратится в ловушку. *** Взрыв не был громким. Странно, но Ирина Алексеевна запомнила именно это — отсутствие звука в первую секунду. Был толчок. Огромная, нечеловеческая сила, которая подхватила её кресло вместе с ней и швырнула в стену. Мир перевернулся. В ушах заложило ватой, а перед глазами всё поплыло красными кругами. Потом звук вернулся. С запозданием, как эхо в горах. Это был не один звук — это была какофония: звон стекла, металлический скрежет рушащихся конструкций, крики, которых она не могла разобрать, и низкий, басовитый гул, от которого вибрировали рёбра. Павлова лежала на полу, придавленная опрокинутым столом, и пыталась понять, что произошло. Голова гудела, во рту был привкус крови — она прикусила щёку. Очки слетели, мир стал расплывчатым. Она нашарила их дрожащей рукой, нацепила на нос, и первое, что увидела — это трещина на стене. Длинная, змеящаяся от потолка к полу. Кабинет накренился. В окне вместо привычного серого неба была тьма, перемешанная с оранжевыми сполохами. — Взрыв, — прошептала она, и этот шёпот показался ей нелепым, потому что это было очевидно. Она попыталась встать. Ноги слушались, руки тоже. Она выбралась из-под стола, опираясь на столешницу, и тут же ощутила острую боль в правом плече — вывих? Растяжение? Неважно. Нужно выбираться. В коридоре было хуже. Света не было, работало только аварийное освещение — узкие полосы под потолком, выхватывающие из темноты клубы густого, едкого дыма. Пол был завален обломками подвесного потолка, осколками стекла, какими-то бумагами. Где-то вдалеке, кажется, с лестничной клетки, доносился женский крик, перекрываемый рёвом пожарной сигнализации. Павлова двинулась к выходу, прикрывая рот рукавом халата. В голове уже работал план: эвакуация, списки сотрудников, оцепление. Она должна быть на улице, должна координировать. Она — главный врач. Но на полпути к лестнице она остановилась. Вспомнила. Сейф. Дневник. Она развернулась и побежала обратно. В кабинете дыма было меньше, но пол уже начал нагреваться — где-то внизу бушевал пожар. Она упала на колени перед столом, отодвинула тяжёлый ящик, набрала код на сейфе. Дрожащие пальцы промахнулись дважды, с третьего раза замок щёлкнул. Дневник был там. Она схватила его, сунула за пазуху халата, прижала к груди. И тут потолок над ней издал протяжный, предсмертный скрип. Времени на размышления не было. Она выскочила в коридор и побежала, не разбирая дороги, вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, не чувствуя боли в плече, не замечая, что разбила колено о какой-то торчащий арматурный прут. Воздух становился всё горячее, дым — гуще. Она задыхалась, но сжимала тетрадь под халатом так, словно от этого зависела её жизнь. Она вылетела на улицу почти в тот момент, когда за её спиной с грохотом рухнула часть фасада. Свежий, пусть и пропитанный гарью, воздух ударил в лёгкие, и её едва не вывернуло наизнанку. Она споткнулась о какую-то трубу и упала на колени прямо в лужу, смешанную с пеплом и осколками. Вокруг был ад. Здание Склифа, которое она знала как свои пять пальцев, превращалось в руины прямо на глазах. Верхние этажи горели, из окон вырывались языки пламени, по фасаду ползли чёрные змеи трещин. Везде были люди — в касках, без касок, в белых халатах, перепачканных кровью и сажей. Кареты скорой помощи, пожарные машины, полицейские ограждения. Сирены, крики, мат, молитвы. Павлова стояла на коленях в центре этого хаоса, сжимая в руках дневник, и вдруг поняла, что не может встать. Ноги не слушались. Грудную клетку сдавило стальным обручем, каждое дыхание давалось с хрипом, с болью. Сердце заколотилось где-то в горле, пульс взлетел до небес, перед глазами заплясали чёрные мушки. Она слышала, как кто-то кричит её имя, но не могла повернуть голову. Паническая атака. Она знала этот приступ. Первый раз случился три года назад, после смерти матери. Потом — ещё несколько раз, всегда в моменты полной, абсолютной потери контроля. Она никогда не признавалась в этом ни одному врачу, потому что психиатр в личном деле — это крест на карьере главного врача. Она справлялась сама. Дыхательная гимнастика, холодная вода, пять минут покоя. Но сейчас не было ни покоя, ни воды. Был только дым, крики и ощущение, что земля уходит из-под ног. Она сделала вдох. Ещё один. Мир качнулся, накренился и начал темнеть. — Павлова! Ирина Алексеевна! Последнее, что она увидела, проваливаясь в спасительную темноту, — это чьи-то сильные руки, подхватившие её под спину и под колени. И лицо, нависшее сверху. Злое, перекошенное от ярости и тревоги. Тёмные глаза, скулы, царапина на щеке. Лазарев. *** Она пришла в себя от резкого, контрастного ощущения. Под спиной было мягко. Пахло кожей, мужским одеколоном и — сквозь этот запах — гарью, въевшейся в одежду. Тишина. Здесь, внутри автомобиля, сирен почти не было слышно — только приглушённый, далёкий гул. И чужое, тяжёлое дыхание рядом. Павлова распахнула глаза. «Лексус» Лазарева. Она на заднем сиденье, лежит, вытянувшись, голова на подушке. Он сидит на водительском кресле, развернувшись к ней, и сжимает в руке пластиковую бутылку с водой. Лицо перепачкано сажей, на белой рубашке (уже не белой) — бурые разводы, на скуле свежая царапина. Он выглядит так, словно только что вышел из драки. Или из ада. — Очухались, — голос у него хриплый, сиплый. Но не успокоенный — злой. — Полежите. Павлова попыталась сесть. Голова закружилась, и она тяжело опустилась обратно на сиденье, но даже это не остановило поток ярости, поднимающийся внутри. Ярость была привычным щитом. Ярость была её кислородом. — Вы что себе позволяете, Лазарев? — голос сорвался на хрип, но интонация была прежней — ледяной, командирской. — Немедленно вывезите меня обратно! — Сидите, — повторил он, и в этом «сидите» было столько металла, что, будь он её подчинённым в обычной обстановке, она бы его уволила на месте. Но сейчас он был не подчинённым. Сейчас он держал её в заложниках в собственной машине. — Да пошёл ты к чёрту, Лазарев! — выкрикнула она, вцепившись в спинку переднего сиденья и с трудом выпрямляясь. — Кто вам дал право меня трогать? Я главный врач этого учреждения! Там люди! Мои люди! А вы меня в машине заперли, как… — Как что? — перебил он, и в его голосе прозвучала неприкрытая, злая насмешка. — Как истеричку? Как пациентку с нервным срывом? Вы на моих глазах в обморок рухнули, Ирина Алексеевна. Пульс сто двадцать, давление, я уверен, за двести. Если вы туда сейчас вернётесь, вы оттуда ноги не унесёте. И я не собираюсь быть тем, кто будет объяснять полиции, почему допустил смерть главврача в эпицентре взрыва. — Ах, вы боитесь за свою карьеру? — она усмехнулась, но усмешка вышла кривой, злой. — Боитесь, что кресло заместителя покажется вам тесным без меня? Не волнуйтесь, Лазарев, найдёте себе другое место. Вы везде пристроитесь, вы у нас универсал. Он резко подался вперёд, нависая над ней через спинку сиденья, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное. — Заткнитесь, — тихо, почти ласково сказал он. — Заткнитесь, Павлова. Потому что если вы сейчас скажете ещё одно слово про мою карьеру, я вам напомню, кто год назад вытаскивал ваши отчёты из-под налоговой проверки. Кто закрывал вашу спину, когда комиссия из министерства хотела снять вас за махинации с препаратами. Я, между прочим, в прокуратуру ходил, объяснял, что это не вы, это бывший завхоз мутил. А вы мне тут про карьеру! — Я вас об этом не просила! — Павлова тоже заговорила громче, чувствуя, как в груди разгорается знакомая, почти физически ощутимая злость. Она любила эту злость — она делала её сильной. — Вы сами влезли, Лазарев! Вам всегда нужно лезть не в своё дело! Вы как танк — прёте, не разбирая дороги, и думаете, что раз у вас золотые руки, то вам всё можно! Можно орать на интернов, можно ставить диагнозы над заведующими отделениями, можно меня в машине запирать! — А вас можно на улице бросать? — рявкнул он в ответ, ударив ладонью по спинке сиденья. Машина качнулась. — Вас можно оставить там, чтобы вы под обломками сгинули? Или вы думаете, что вы железная, Павлова? Что с вами ничего не случится? Вы — человек! У вас — сердце! Оно, знаете ли, имеет свойство останавливаться, если его перегружать! — Не смейте читать мне лекции о сердце! — закричала она, и в голосе её прорвалось что-то истеричное, незнакомое даже ей самой. — Вы кто такой, Лазарев? Вам тридцать лет, вы сопляк, который возомнил себя спасителем мира! Вы работаете здесь пять лет! А я три! Но два из них я здесь главный врач! И я имею право быть там! — Вы имеете право быть живой! — Он уже не кричал, он рычал, вплотную приблизившись к её лицу. — Вы, слышите? Живой! А не героиней некролога в корпоративной газете! Она замерла. На секунду, на одно только мгновение, в её глазах мелькнуло что-то, похожее на испуг. Не перед ним — перед правдой в его словах. Но этот испуг тут же сменился новой волной ярости, потому что она не умела иначе. — Откройте дверь, — процедила она сквозь зубы. — Это приказ. — Пошли вы со своим приказом, — отрезал он и откинулся обратно на водительское сиденье. — Не открою. Она дернула ручку сама. Заблокировано. Центральный замок. Взбешённая, она попыталась нашарить кнопку на передней панели, но он перехватил её руку, сжав запястье стальными пальцами. — Пусти! — Она попыталась вырваться. — Убери руки, кому сказала! — Успокойтесь сначала, — его пальцы не разжались. — Ирина Алексеевна, посмотрите на себя. Вы трясётесь. У вас руки ледяные. Вы сейчас снова в обморок упадёте, и я буду вас откачивать второй раз за полчаса. Дайте себе минуту. — Не надо меня успокаивать! — она рванула руку, и на этот раз он отпустил, но сам отодвинулся, вжавшись в водительское кресло, и уставился на лобовое стекло, за которым клубился дым и мелькали красные вспышки проблесковых маячков. В салоне повисла тишина. Тяжёлая, звенящая. Павлова сидела, прижимая ладони к груди, пытаясь выровнять дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё ещё плыло, но она не могла позволить себе слабость. Не перед ним. Не сейчас. — Лазарев, — сказала она, и голос её прозвучал почти спокойно. Почти. — Мне нужно в здание. Он не ответил. Только сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. — Вы слышите меня? — она подала корпус вперёд, пытаясь поймать его взгляд в зеркале заднего вида. — Это не каприз. Мне жизненно необходимо попасть в мой кабинет. — Ничего там жизненно необходимого нет, — глухо ответил он. — Что бы там ни было — документы, деньги, личные вещи — всё это того не стоит. Здание рушится, Павлова. Его сейчас тушить будут, а потом разбирать. Никто никого туда не пускает. — Мне плевать, что там говорят МЧС, — она почувствовала, как внутри снова поднимается паника, но на этот раз она её подавила, превратила в холодную, расчётливую злость. — Вы сейчас откроете дверь, и я пойду. — Нет. — Лазарев! — Нет! — Он резко развернулся к ней, и она увидела, что его глаза горят не только злостью — в них было что-то ещё. Беспокойство. Страх. И это было страшнее любой ругани. — Я не знаю, что вы там забыли. Но я знаю одно: если вы туда полезете, вы там останетесь. Я вас знаю, Ирина Алексеевна. Вы полезете не за папками. Вы полезете за чем-то, что для вас важнее собственной жизни. А это — уже патология. — Не вам рассуждать о патологиях, — она почувствовала, как внутри всё закипает. — Вы, который каждый день на операционном столе рискует жизнью пациентов, потому что вам неймётся доказать, что вы лучший! Вы, который лезет в драки с родственниками больных! Вы, который… — А вы! — перебил он, повышая голос. — Вы, которая на работе ночует! Которая никого к себе не подпускает! Которая, когда у неё случился инфаркт миокарда два года назад, скрыла это от комиссии и через неделю вышла на работу! Я знаю! Я кардиограмму видел в вашем личном деле, которое вы забыли закрыть! Она побледнела. Внутри всё оборвалось. — Вы… вы копались в моём личном деле? — А вы думали, я слепой? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривая, нервная. — Я ваш заместитель, Павлова. Я имею доступ к этим документам. И когда я увидел кардиограмму с обширными изменениями, подписанную вашей же рукой как «профилактический осмотр»… Вы знаете, что я тогда подумал? Я подумал: эта женщина когда-нибудь упадёт замертво прямо в коридоре, и все будут думать, что это был инфаркт, а на самом деле это будет самоубийство. Рабочее. — Как вы смеете! — Она подалась вперёд, готовая если не ударить, то вцепиться ему в лицо. — Как вы смеете мне такое говорить! Я — главный врач! Я не имею права болеть! Я не имею права показывать слабость! А вы… вы просто выскочка, который хочет меня подсидеть! — Подсидеть? — он расхохотался, и смех этот был страшным — в нём не было веселья, только горечь и бешенство. — Павлова, вы совсем рехнулись? Я пять лет терплю ваши выходки, ваши разносы, ваше «Лазарев, вы дурак!», ваше «да пошли вы к чёрту, Лазарев!», — передразнил он её голосом, от которого у неё кровь застыла в жилах. — Я таскаю за вами отчёты, прикрываю перед проверками, разгребаю конфликты, которые вы создаёте своим железобетонным характером. И вы думаете, я это делаю, чтобы вас подсидеть? — А зачем? — выкрикнула она, и в её голосе, помимо ярости, прорезалось что-то уязвимое, что она ненавидела в себе больше всего. — Зачем вы это делаете? Чтобы потом шантажировать? Чтобы иметь надо мной власть? Чтобы… — Чтобы вы не убились об эту работу! — рявкнул он, ударив кулаком по рулю так, что машина качнулась, а клаксон издал короткий, истеричный звук. — Чтобы вы, чёрт возьми, дожили хотя бы до пенсии! Чтобы я не хоронил вас, как хоронил свою мать, которая тоже думала, что она железная, пока сердце не сказало «стоп» в пятьдесят лет! Тишина. Настоящая, абсолютная тишина. Даже сирены снаружи, казалось, замолкли. Павлова смотрела на него, и впервые в жизни не находила слов. Она видела, как дрожат его руки на руле. Видела, как тяжело он дышит, словно только что пробежал марафон. И видела в его глазах то, что не должна была видеть никогда. Не от него. Не от Лазарева. Боль. Она отвела взгляд, уставившись в окно, за которым полыхало её здание. Руки её дрожали. Дневник, спрятанный под халатом, казался раскалённым. — Костя, — сказала она тихо, почти шёпотом, и это имя, сорвавшееся с её губ без отчества, прозвучало как-то неправильно. Интимно. — Ты не понимаешь. Он вздрогнул. Не от того, что она назвала его по имени — она делала это иногда, в минуты крайнего раздражения или, наоборот, усталости. А от того, как это прозвучало. С мольбой. — Объясни, — попросил он, и в его голосе уже не было злости. Только глухая, тяжёлая усталость. — Объясни, что там такое, из-за чего ты готова лезть в горящее здание. Она молчала. Кусала губы, чувствуя, как на глазах выступают слёзы, и ненавидя себя за эту слабость. Она не плакала уже десять лет. Не при нём. Никогда. — В моём столе, — начала она, и голос её прервался. Она сглотнула, заставила себя говорить дальше. — В столе, в сейфе… дневник. — Какой дневник? — Личный, — она посмотрела на него, и в её взгляде была такая тоска, такая безнадёжность, что у него перехватило дыхание. — Там всё, Лазарев. Всё, что я скрываю. Все мои ошибки. Все мои… страхи. И то, что я думаю о вас. О каждом из вас. О тебе. Он замер. — Обо мне? — переспросил тихо. — Да. О тебе, — она усмехнулась, но усмешка вышла горькой, полной отвращения к себе. — Я пишу всё. Как ты меня бесишь. Как ты споришь со мной на каждом планёрке. Как ты не умеешь держать язык за зубами. И как я… — она запнулась, опустила глаза. — Там есть и смешное. Я тебя иногда в красках описываю. Со стёбом. Идиотским таким, девичьим. Потому что иногда я чувствую себя… ну, не главврачом. А идиоткой, которая пишет в тетрадку про то, что у заместителя хорошие предплечья, когда он рукава закатывает. — Что? — он непонимающе моргнул. — Неважно, — она отмахнулась, чувствуя, как горят щёки. — Важно то, что там есть вещи, за которые меня можно уничтожить. И если это кто-то прочитает… если это попадёт не в те руки… — В чьи руки? — он нахмурился. — Какие руки? Павлова, там сейчас пожар, а не следователи. Кому придёт в голову шарить в вашем столе? — Неважно! — она почти кричала, чувствуя, как паника снова накатывает. — Это моё! Это единственное, что принадлежит только мне! Там всё, что я не могу сказать вслух! Все мои сомнения, все мои страхи, все мои… — она замолчала, не в силах произнести следующее слово. — Ирина, — сказал он, и его голос стал мягче, тише. Это было страшно — Лазарев, говорящий тихо. Страшнее, чем его крики. — Послушай меня. Если ты сейчас туда полезешь — ты погибнешь. Не из-за дневника. Из-за собственной дурости. Ты мне нужна… — он запнулся, поправился: — Ты нужна больнице живая. Слышишь? Живая. — Тогда отпусти меня, — она посмотрела ему в глаза. — Я должна это достать. Если дневник сгорит — я, может быть, даже вздохну с облегчением. Но если его найдут… если его прочитают… — она передёрнула плечами. — Я не переживу. Это меня уничтожит. Не взрыв. Это. Он молчал. Смотрел на неё, и в его глазах боролись два желания: желание её защитить и желание её ударить. За то, что она так безрассудна. За то, что она так отчаянно цепляется за свои секреты. За то, что она — такая. — Ирина, — сказал он наконец. — Если я тебя отпущу — ты позволишь мне пойти с тобой? — Нет, — отрезала она. — Это моё дело. — Твоё дело — остаться в живых, — он вдруг улыбнулся, и в этой улыбке было что-то мальчишеское, безрассудное, от чего у неё сжалось сердце. — Но если ты сейчас выйдешь из машины, я всё равно пойду за тобой. Ты же знаешь. Я всегда лезу не в своё дело. Это у меня профессиональное. — Дурак, — выдохнула она, и в этом слове, сказанном тихо, почти ласково, не было привычной язвительности. — Знаю, — он кивнул. — И ты это тоже в дневнике написала, я уверен. Она отвернулась, чтобы он не видел её лица. Потому что на этом лице сейчас творилось что-то, что она ни за что не хотела ему показывать. Ни за что. — Лазарев, — сказала она, справляясь с голосом. — Открой дверь. Он вздохнул. Разблокировал замки. — Только обещай, — сказал он, выходя следом за ней на улицу. — Если я скажу «назад» — развернёшься и побежишь. Не думая. Просто побежишь. Согласна? — Ты мне условия ставишь? — в её голосе снова зазвучал металл. — Да, — он не отводил взгляда. — Ставлю. Потому что я отвечаю за твою жизнь. Она не ответила. Развернулась и побежала к зданию, не оглядываясь. Каблуки её туфель, потерявших лоск, месили грязь и осколки стекла. Пламя билось в провалах окон, дым клубился над входом, образуя черный, жирный портал. Она бежала на верную смерть. За своими тайнами. Лазарев вылетел следом, матерясь сквозь зубы. Сердце ухнуло в пятки, когда он увидел, как её силуэт мелькнул в дверном проеме, прежде чем исчезнуть в клубах дыма. — Да чтоб тебя! — Он рванул вперед, на ходу срывая с себя куртку, чтобы прикрыть лицо, не замечая, что МЧСовцы что-то кричат ему вслед, пытаясь перехватить. *** Внутри было хуже, чем она представляла. Коридоры первого этажа ещё держались, но воздух здесь был такой, что, казалось, его можно было резать ножом. Дым стелился по полу, поднимался к потолку, забивался в каждый угол. Где-то наверху слышался треск — огонь пожирал перекрытия. Вода из лопнувших труб хлюпала под ногами, смешиваясь с сажей и осколками. Павлова бежала, не разбирая дороги, прижимая к груди халат, под которым всё ещё был зажат дневник. Она забыла про него, когда выскочила из машины, но сейчас, чувствуя твёрдый переплёт под тканью, поняла, что он с ней. Значит, можно возвращаться. Но она уже была внутри, и путь назад был перекрыт — сзади с грохотом рухнула балка, отсекая выход. — Ирина! — голос Лазарева прорвался сквозь треск пламени. Он настиг её на лестничной клетке, схватил за плечо, развернул к себе. — Ты… ты хоть понимаешь… что мы… — Дневник со мной, — перебила она, тяжело дыша. — Он был со мной всё это время. Я дура. — Дура, — согласился он, неожиданно усмехнувшись. — Но живая пока. Пошли назад. Там, где я зашёл, ещё можно пробиться. Они рванули обратно, но путь, которым он вошёл, уже был отрезан огнём. Пламя лизало стены, перекрывая проход. Лазарев выругался, огляделся. — Через приёмный покой, — скомандовал он. — За мной! Они побежали через дым, через воду, через разбитые стёкла. Павлова уже не чувствовала ног, не чувствовала боли в лёгких, только одно: бежать. Бежать, пока есть силы. Лазарев был рядом, иногда подхватывал её, когда она спотыкалась, иногда толкал в спину, заставляя двигаться быстрее. Они выскочили на улицу через боковую дверь, которой пользовался технический персонал, и упали на траву, задыхаясь, кашляя, выплёвывая чёрную мокроту. Лазарев лежал рядом, раскинув руки, и тяжело дышал. Лицо у него было чёрным от сажи, глаза красными, но он улыбался. Широко, по-мальчишески, как будто они только что выиграли главную битву в своей жизни. — Жива? — прохрипел он. — Дурак, — выдохнула она, глядя в небо. — Ты… ненормальный дурак. — Это я уже слышал, — он повернул голову к ней. — А дневник? Цел? Она поднесла руку к груди. Твёрдый переплёт был на месте. — Цел, — прошептала она. — Ну и славно, — он закрыл глаза. — Теперь можешь меня в нём обозвать как следует. За то, что я за тобой побежал. *** Сирены стихали. Пожарные тушили здание, спасатели выносили последних пострадавших. Павлова и Лазарев сидели на заднем сиденье его машины, куда он её затащил после того, как их обоих осмотрели медики. У неё — лёгкое отравление угарным газом, у него — ушибы и ссадины, но в целом оба были живы. Она держала дневник на коленях, не раскрывая, просто прижимая к себе. — Ирина Алексеевна, — сказал Лазарев, прерывая затянувшееся молчание. — Вы меня там, в дневнике… сильно ругаете? Она покосилась на него. — Хотите узнать? — Хочу, — он повернулся к ней, и в его глазах не было обычного вызова. Только тихая, почти робкая серьёзность. — Вы сказали, что там есть и смешное. Про предплечья. Я хочу это прочитать. — Лазарев! — она вскинулась, и в её глазах загорелся привычный огонь. — Вы… вы невыносимы! — Знаю, — он улыбнулся. — Но я серьёзно. Дайте мне его. На хранение. Она удивлённо посмотрела на него. — Что? — Дневник, — он кивнул на тетрадь у неё на коленях. — Вы же не хотите его больше прятать в сейфах. А у меня есть надёжное место. Я положу его в свой домашний сейф. И не буду читать. Честное слово. — Вы… вы предлагаете… — она не верила своим ушам. — Я предлагаю вам избавиться от этого груза, — сказал он серьёзно. — Вы носите его в себе два года. Пишете туда всё, что не можете сказать вслух. А потом трясётесь, что кто-то найдёт. Дайте мне. Я спрячу. И клянусь, — он поднял руку, словно давая присягу, — я не открою эту тетрадь, пока вы сами не разрешите. Или пока не случится что-то, что сделает это необходимым. Но я надеюсь, что не случится. Она смотрела на него. На его лицо, перепачканное сажей. На серьёзные, тёмные глаза. На руку, поднятую в клятвенном жесте. И чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Или, наоборот, встаёт на место. — Вы действительно хотите хранить у себя мои… сопли? — Хочу, — он опустил руку. — Потому что я, кажется, единственный, кому вы готовы доверить свои сопли. Не упущу такой шанс. Она фыркнула, но уголки её губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Лазарев, вы идиот. — Это я уже слышал, — он терпеливо ждал. Она помедлила, потом протянула ему дневник. Он взял его бережно, словно хрупкую вещь, и положил в бардачок. — Вот и всё, — сказал он. — Теперь он в безопасности. — Отвезите меня домой, — сказала она устало, откидываясь на спинку сиденья. — Мне нужно принять душ, лечь и не вставать до завтра. Он покачал головой. — Нет. Я отвезу вас к себе. Она резко выпрямилась. — Что? — К себе домой, — повторил он спокойно, заводя двигатель. — Вы только что пережили взрыв, паническую атаку, едва не сгорели заживо. У вас лёгкое отравление угарным газом, вы на грани истерики. Я не оставлю вас одну. — Лазарев, я… — Ирина Алексеевна, — перебил он, трогаясь с места. — Вы живёте одна. Я знаю. И если я сейчас отвезу вас в пустую квартиру, вы там либо не уснёте, либо уснёте и не проснётесь, потому что у вас остановится сердце от перенапряжения. Я не могу этого допустить. — Вы не мой муж, — процедила она, но в голосе не было прежней стали. — Нет, — согласился он. — Я ваш заместитель, который только что дважды рисковал жизнью, чтобы вы остались живы. Думаете, после этого я смогу спокойно уехать и оставить вас одну? Она замолчала. Смотрела в окно, на проплывающие мимо очертания города, на дым, всё ещё поднимающийся над руинами Склифа. И чувствовала, как внутри неё медленно, болезненно отпускает что-то, что было зажато годами. — У вас есть коньяк? — спросила она тихо. — Найдётся, — он покосился на неё. — Но сначала душ, горячий чай и осмотр терапевта. — Вы и терапевт? — Я — хирург, — он усмехнулся. — Но базовые вещи помню. Она ничего не ответила. Просто отвернулась к окну, за которым медленно, устало, догорал Склиф. И впервые за много лет позволила себе не быть главным врачом. Просто быть женщиной, у которой только что отняли всё и подарили надежду. Лазарев вёл машину уверенно, не нарушая скоростной режим, и молчал. Только иногда бросал на неё короткие взгляды, проверяя, не потеряла ли она сознание. — Лазарев, — сказала она, когда они остановились на светофоре. — М? — Спасибо. Он удивлённо поднял брови. — Вы, Ирина Алексеевна, говорите мне спасибо? Это впервые за пять лет. — Не привыкайте, — буркнула она. — Больше не повторится. Он усмехнулся, но ничего не сказал. Только тронулся с места, когда загорелся зелёный. Через полчаса они подъехали к его дому — современной высотке в спальном районе. Он помог ей выйти из машины, подхватил под локоть, когда она пошатнулась. — Я сама, — попыталась отстраниться она. — Знаю, — он не отпустил. — Но позвольте мне хотя бы сегодня побыть заботливым. Она не нашлась, что ответить. Позволила вести себя к лифту, позволила открыть дверь квартиры, позволила усадить на диван и укрыть пледом, пока он грел чайник. — Ирина Алексеевна, — сказал он, подавая ей кружку с крепким, сладким чаем. — Вы как хотите, а я завтра на работу не пойду. И вам не советую. Нужно прийти в себя. — Я главный врач, — возразила она слабо. — Там сейчас… — Там сейчас МЧС и полиция, — перебил он. — Ваше присутствие ничего не изменит. А если вы появитесь в таком виде, вы только создадите себе проблемы. Отдохните один день. Она хотела возразить, но усталость навалилась такая, что слова застряли в горле. Она отпила чай, чувствуя, как тепло растекается по телу. — Где я буду спать? — спросила она, оглядываясь. — Спальня моя, — он кивнул в сторону двери. — Я на диване. — Лазарев, я не… — Ирина Алексеевна, — он присел перед ней на корточки, заглядывая в глаза. — Вы только что чуть не погибли. Позвольте мне хотя бы сегодня позаботиться о вас. Завтра вы снова будете главным врачом, будете меня гнобить, ругать и посылать к чёрту. Но сегодня — пожалуйста. Ради меня. Она посмотрела в его глаза. Чёрные, усталые, но с каким-то странным, тёплым блеском. И вдруг поняла, что не хочет спорить. Не хочет доказывать. Не хочет быть сильной. — Хорошо, — выдохнула она. — Сегодня — ради вас. Он улыбнулся, помог ей подняться, проводил до спальни. На пороге она остановилась, обернулась. — Костя, — сказала она тихо. — Дневник… там не только про предплечья. Там есть вещи, которые… которые я не готова тебе показать. Никогда. — Я и не буду смотреть, — ответил он серьёзно. — Я же сказал. Он у меня на хранении. Когда будешь готова — сама скажешь. Или сожжёшь. Или оставишь на память. Решай сама. Она кивнула, шагнула в спальню и закрыла за собой дверь. Лазарев постоял немного, прислушиваясь. Потом подошёл к бардачку, где лежал дневник, достал его, подержал в руках. Синяя общая тетрадь, исписанная мелким, аккуратным почерком. Он провёл пальцем по обложке, словно пытаясь понять, что скрывается внутри. — Не сейчас, — сказал он сам себе и убрал тетрадь в сейф, который стоял в шкафу. Запер, набрал код, спрятал ключ. Потом вернулся на кухню, налил себе чаю, сел на диван. В квартире было тихо. Только где-то за стеной слышалось гудение лифта, да из спальни — лёгкий шорох. Она там, за дверью. Живая. В безопасности. С ним. Он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Пять лет он работал с этой женщиной. Пять лет он злился на неё, спорил, ненавидел её за холодность и железобетонную выдержку. И только сегодня, когда он увидел, как она падает в обморок, когда она вырвалась и побежала в огонь, когда она стояла перед ним с этим дурацким дневником и слёзами на глазах — только сегодня он понял, что чувствует на самом деле. — Идиотка, — прошептал он в темноту. — Какая же ты идиотка, Павлова. И улыбнулся.