Дневник Павловой

Она проснулась от того, что кто-то сел на край кровати. Инстинкт сработал быстрее сознания — Павлова резко открыла глаза, вжалась спиной в спинку кровати, рука сама потянулась к тумбочке, где на всякий случай лежала тяжёлая статуэтка. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, и только когда зрение сфокусировалось, она увидела, кто это. Лазарев сидел на краю её кровати, держа в руках поднос с чашкой чая, тарелкой с тостами и маленькой вазочкой с вареньем. Его тёмные волосы были ещё влажными после душа, на нём была простая серая футболка, и он смотрел на неё с выражением, в котором смешались вина, умиление и лёгкое беспокойство. — Испугал? — спросил он тихо. — Ты… — она выдохнула, чувствуя, как пульс постепенно возвращается в норму. — Ты что, решил меня инфарктом добить? — Прости, — он поставил поднос на тумбочку. — Я постучал. Ты не ответила. Я испугался, что тебе плохо, и зашёл. А ты спала так спокойно… Я не хотел тебя будить резко, поэтому сел рядом. Думал, ты почувствуешь и проснёшься сама. — И поэтому ты уставился на меня, как… как… — Как на спящую красавицу? — подсказал он с лёгкой улыбкой. — Как маньяк, — закончила она, но голос уже не дрожал. — Лазарев, в следующий раз, когда войдёшь в мою комнату — стучи громче. И не садись на кровать без спросу. — В вашу комнату, — поправил он, кивая на дверь. — Квартира моя, но комната теперь ваша. И я постараюсь не пугать. Но вы, Ирина Алексеевна, когда спите — выглядите совсем не страшно. Умиротворённо. — Не смей меня рассматривать, — она взяла чашку, делая глоток. Чай был горячим, крепким, с мятой — именно таким, как она любила. — Откуда ты знаешь, как я пью чай? — Пять лет, Ира, — он откинулся на спинку стула, который предусмотрительно придвинул к кровати. — Я всё про тебя знаю. Ты пьёшь чай с мятой, кофе без сахара, любишь роллы с лососем и терпеть не можешь гречку. Ты спишь на правом боку, поджав колени к груди, и во сне иногда разговариваешь. — Я разговариваю? — она округлила глаза. — Шепчешь что-то, — он пожал плечами. — Я не разобрал. Что-то про операционную и про то, чтобы Лазарев не лез не в своё дело. — Этого не может быть, — она отставила чашку, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Я не разговариваю во сне. — Ещё как разговариваешь, — он улыбнулся, и в его голубых глазах заплясали чёртики. — Но я обещал не лезть в твои тайны, так что твои сны — это твоё личное пространство. Даже если ты там меня ругаешь. — Я тебя и наяву ругаю, — она взяла тост, откусила. — Нечего там подсматривать. — Не подсматриваю, — он встал, подошёл к окну, раздвигая шторы. Солнечный свет залил комнату, и Павлова зажмурилась. — Я забочусь. А теперь вставай, завтракай, собирайся. У нас сегодня много дел. — Каких дел? — она прищурилась, глядя на его силуэт в потоке света. — Едем в Склиф, — он повернулся к ней. — Нужно оценить масштабы разрушений, посмотреть, что осталось от здания. Отец вчера вечером подтвердил: старое крыло в Первой градской нам передают. Можно начинать переезд. Она села на кровати, чувствуя, как внутри поднимается знакомое напряжение. Склиф. Руины. То, что осталось от её больницы. Она должна была это увидеть, должна была начать собирать осколки. Но страх всё ещё жил где-то глубоко, цеплялся за рёбра, не давал дышать полной грудью. — Ира, — Лазарев подошёл ближе, опустился перед ней на корточки, заглядывая в глаза. — Ты справишься. Я буду рядом. Мы вместе. — Не надо меня уговаривать, — она выпрямилась, возвращая себе привычную броню. — Я главный врач. Я обязана это сделать. И я сделаю. — Знаю, — он кивнул, вставая. — Поэтому я и не спрашиваю, хочешь ли ты. Я просто говорю: мы едем. Вместе. Она посмотрела на него — на его тёмные волосы, которые ещё не просохли после душа, на серую футболку, обтягивающую широкие плечи, на его руки, сильные, спокойные. И вдруг поняла, что действительно не боится. С ним. Потому что он будет рядом. — Лазарев, — сказала она, когда он уже направился к двери. — М? — Спасибо. За завтрак. И за то, что… не оставляешь меня одну. Он обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, мягкое, отчего у неё сжалось сердце. — Я всегда буду рядом, Ира, — сказал он тихо. — Сколько понадобится. Он вышел, закрыв за собой дверь, а она осталась сидеть на кровати, сжимая в руках остывшую чашку, и чувствовала, как внутри неё, там, где была ледяная броня, появляется новая трещина. *** Она вышла в гостиную через полчаса — в джинсах, свитере, с собранными в пучок светлыми волосами. Лазарев сидел на диване с ноутбуком, что-то печатал, но, услышав её шаги, поднял голову. — Готова? — Готова, — она села в кресло напротив. — Что с документами? У меня всё сгорело. — Отец обещал помочь восстановить, — он закрыл ноутбук. — Министерство идёт навстречу. Они понимают, что без главного врача и без документов восстановление затянется. Так что копии лицензий, разрешений, штатного расписания — всё будет в электронном виде в течение недели. — А коллектив? — она подалась вперёд. — Что с людьми? — Все остаются, — он улыбнулся. — Отец сказал, что вопрос решён. Старое крыло Первой градской передаётся нам на время реконструкции. Там три операционных, приёмный покой, административные помещения. Не Склиф, конечно, но работать можно. — Три операционных, — она присвистнула. — У нас было семь. — Было, — он кивнул. — Придётся работать в две смены. Но лучше так, чем разбрасывать людей по разным больницам. Коллектив сохраним, опыт не потеряем. — А финансирование? — она взяла чашку, которую он протянул ей. — Кто будет платить за аренду? — Министерство берёт на себя, — он откинулся на спинку дивана. — Отец договорился. На время реконструкции мы будем финансироваться из резервного фонда. Зарплаты сохранятся, оборудование завезут новое — часть из того, что уцелело, часть закупят. Она молчала, переваривая информацию. В голове уже выстраивалась структура — как организовать работу, как распределить смены, как перевезти оборудование, как сообщить коллективу. Она снова становилась главным врачом, и это было привычно, почти уютно. — Я хочу сама всё увидеть, — сказала она. — Сегодня. Прямо сейчас. — Я уже вызвал такси, — он поднялся. — Оденься теплее, на улице ветер. — Ты вызываешь такси, не спросив меня? — она вскинула бровь, но в голосе не было злости. — А ты бы отказалась? — он подошёл к вешалке, снял её пальто, протянул ей. — Нет, — призналась она, принимая пальто. — Но могла бы. — Не могла бы, — он усмехнулся. — Ты же теперь моя заложница, забыла? Я решаю. — Лазарев, — она накинула пальто, поворачиваясь к нему. — Если ты ещё раз назовёшь меня заложницей, я… — Что? — он стоял близко, слишком близко, и его голубые глаза смотрели на неё с вызовом и нежностью одновременно. — Я придумаю что-нибудь, — она отвернулась, чтобы он не видел её лица. — Поехали уже. *** Такси ждало у подъезда. Лазарев открыл ей дверь, подал руку, и она, помедлив секунду, оперлась на его ладонь. Тёплую, сухую, надёжную. В машине они сидели молча, но это молчание было не тяжёлым, а каким-то уютным, почти домашним. Она смотрела в окно на проплывающие улицы, а он смотрел на неё — она чувствовала его взгляд спиной, затылком, каждой клеточкой тела. — Что? — спросила она, не оборачиваясь. — Ничего, — ответил он, но не отвел взгляда. — Лазарев, я же вижу, — она повернулась к нему. — Что-то не так. Что? Он молчал. Смотрел на неё, и в его глазах было что-то, отчего её сердце начинало биться быстрее. Какое-то напряжение, которое он пытался сдержать, но не мог. — Костя, — она нахмурилась. — Что случилось? Ты меня пугаешь. — Ничего не случилось, — он провёл рукой по волосам, взъерошивая их, и она заметила, что его пальцы дрожат. — Я просто… хочу кое-что сделать. Но боюсь, что ты меня пошлёшь. — Я тебя и так постоянно посылаю, — она усмехнулась, но внутри всё напряглось. — Что ты хочешь сделать? Он не ответил. Вместо этого он придвинулся ближе, положил ладонь на сиденье рядом с её рукой, но не коснулся. Она чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание, видела, как расширились его зрачки. Он смотрел на неё — на её глаза, на губы, снова на глаза — и она вдруг поняла, что он собирается сделать. — Лазарев, — выдохнула она, но не отодвинулась. — Ира, — он наклонился, медленно, осторожно, словно она была диким зверем, которого можно спугнуть одним резким движением. Она могла отстраниться. Должна была отстраниться. Но вместо этого она просто смотрела на него, затаив дыхание, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Его губы коснулись её губ. Легко, невесомо, почти неощутимо. Просто прикосновение, вопрос, на который она могла ответить. Она не ответила. Не отстранилась, не приблизилась, просто замерла, чувствуя тепло его дыхания, вкус его губ — мятный, свежий, совсем близкий. Он отстранился первым. Посмотрел на неё, и в его глазах была надежда, страх и что-то такое, отчего у неё перехватило дыхание. — Утром ты ещё красивее, — сказал он тихо. — Дурак, — выдохнула она, и в этом слове не было злости. Только растерянность, тепло и что-то ещё, чему она боялась дать имя. Он улыбнулся, сел ровно, убрал руку. Но она заметила, как дрожат его пальцы, и вдруг поняла, что он боялся. Боялся её отказа, её насмешки, её привычного «да пошёл ты к чёрту». А она не сказала. Потому что не хотела. — Таксист, — напомнила она, кивая на водителя, который делал вид, что смотрит на дорогу. — Он не смотрит, — шепнул Лазарев. — У него навигатор сломался. — Врёшь. — Уже нет, — он взял её руку, сжал. — Я же обещал. Никакой лжи. Она не выдернула руку. Просто смотрела в окно, чувствуя тепло его ладони, и думала о том, что, кажется, впервые в жизни делает что-то правильно. *** Склиф встретил их запахом гари и тишиной. Той особенной, тяжёлой тишиной, которая бывает на месте катастрофы, когда всё уже случилось, когда сирены смолкли, когда остались только обгоревшие стены и чёрные провалы окон. Павлова вышла из машины и замерла. Здание, которое она знала как свои пять пальцев, превратилось в руины. Фасад был обрушен, стены покрыты копотью, вместо окон зияли пустые глазницы. Приёмный покой, где она начинала каждый свой рабочий день, исчез — только груды кирпича и скрученная арматура напоминали о том, что здесь когда-то была жизнь. — Ира, — Лазарев встал рядом, положил руку ей на плечо. — Ты как? Она не ответила. Смотрела на то, что осталось от её больницы, и чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна — паника, страх, желание убежать, закрыть глаза, не видеть. Но рядом был он. Тёплый, надёжный, живой. — Я в порядке, — сказала она, и удивилась тому, что это правда. Не совсем, не полностью, но дышать получалось. Сердце колотилось, но не сбивалось с ритма. Ноги дрожали, но держали. — Молодец, — он сжал её плечо, не убирая руку. — Пойдём? Нужно пройти внутрь, посмотреть, что осталось от оборудования. — Пойдём, — она шагнула вперёд, чувствуя его руку на своём плече, его тепло, его присутствие. И каждый шаг давался легче, потому что он был рядом. Внутри было хуже. Коридоры, которые она помнила светлыми и чистыми, теперь были завалены обломками, покрыты сажей. Где-то наверху свисали провода, из лопнувших труб сочилась вода, смешанная с гарью. Операционные, её гордость, были разрушены — стёкла разбиты, лампы сорваны, оборудование разграблено или уничтожено. — Всё, — прошептала она, останавливаясь посреди коридора. — Всё разрушено. — Не всё, — Лазарев встал перед ней, заглядывая в глаза. — Люди живы. Коллектив сохранится. Больница будет восстановлена. Мы это сделаем, Ира. Вместе. — Ты не понимаешь, — она покачала головой. — Я строила это два года. Два года я вкладывала душу, деньги, нервы. А теперь… теперь я даже не знаю, с чего начинать. — Начинать нужно с того, что осталось, — он взял её за руку, повёл дальше, в глубь здания. — Пойдём. Я покажу тебе то, что уцелело. Он провёл её в старую часть здания — ту, что примыкала к административному корпусу и меньше всего пострадала от взрыва. Здесь стены были целы, окна выбиты, но перекрытия держались. В одной из комнат даже сохранился письменный стол — обгоревший, закопчённый, но всё ещё стоящий. — Вот, — Лазарев остановился у стола. — Может, твой будущий кабинет? Если хочешь, конечно. Она огляделась. Комната была небольшой, с высокими потолками и большим окном, выходящим во двор. Стены почернели от копоти, пол был залит водой, но в целом помещение выглядело пригодным для восстановления. — Здесь можно сделать нормальный кабинет, — она провела рукой по столешнице, чувствуя под пальцами шероховатость обгоревшего дерева. — Если вычистить, покрасить, поставить новую мебель… — И повесить портрет любимого заместителя, — подхватил Лазарев. — Над мусорным ведром? — она обернулась, и на её губах появилась слабая улыбка. — Или в туалете? — Жестокая вы женщина, Ирина Алексеевна, — он шагнул к ней, и она инстинктивно отступила, упершись спиной в стену. — Лазарев, — голос её дрогнул. — Что ты делаешь? — То, что хотел сделать ещё в такси, — он подошёл вплотную, прижал её к стене, но не грубо, а мягко, почти невесомо. — Ира, я хочу тебя поцеловать. По-настоящему. Не так, как в машине. Не «почти». По-настоящему. — А если я скажу нет? — прошептала она, глядя в его голубые глаза, которые сейчас казались тёмными, глубокими, бездонными. — Скажешь — отойду, — он коснулся пальцами её щеки, провёл по скуле, по губе. — Но ты не скажешь. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты не оттолкнула меня в такси, — он наклонился, и она чувствовала его дыхание на своих губах. — Потому что ты держишь меня за руку. Потому что ты смотришь на меня так, словно я — единственное, что у тебя осталось. — Ты наглый, самоуверенный… — начала она, но не закончила. Он поцеловал её. Не осторожно, не невесомо, а уверенно, жадно, как человек, который ждал этого пять лет. Его губы были горячими, настойчивыми, и она, растеряв всю свою броню, всю свою злость, всю свою гордость, ответила. Потому что хотела этого. Потому что ждала. Потому что боялась, что больше никогда не сможет. Его руки скользнули по её спине, прижимая к себе, её пальцы запутались в его тёмных волосах. Она чувствовала его сердце — оно колотилось так же сильно, как её, чувствовала его дыхание, прерывистое, горячее, чувствовала, как он дрожит, словно боится, что она исчезнет. — Ира, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Ира, ты… — Молчи, — она притянула его к себе, целуя снова, потому что не хотела говорить. Не хотела думать. Не хотела ничего, кроме этого. Он целовал её, и стена за её спиной была холодной, а он — горячим. Он целовал её, и где-то далеко капала вода, скрипели обгоревшие балки, но она ничего не слышала. Только его дыхание, только его губы, только его руки, которые держали её так, словно она была самым ценным, что у него есть. И когда её телефон зазвонил — громко, навязчиво, разрывая тишину — она не ответила. Просто потянулась к карману, отключила звук, бросила телефон на обгоревший стол и снова прильнула к нему. — Ира, — он усмехнулся в её губы. — Может, это важно? — Не важно, — она провела пальцами по его щеке, чувствуя лёгкую щетину. — Я не хочу, чтобы нас прервали. Опять. Как вчера. — А если это министерство? — он поцеловал её в уголок губ, в скулу, в висок. — Пусть подождут, — она запрокинула голову, подставляя шею, и он принял вызов, целуя её, вдыхая её запах, чувствуя, как она тает в его руках. — Ира, — он отстранился, тяжело дыша, и посмотрел ей в глаза. — Я никогда тебя не предам. Слышишь? Никогда. Я всегда буду рядом. Что бы ни случилось. — А если я перестану нуждаться в твоей помощи? — спросила она, и в её голосе прозвучало то, что она так долго прятала. — Если я поправлюсь, перестану ходить по ночам, снова стану главным врачом, который может всё сам? Ты уйдёшь? — Ты что, — он нахмурился. — Ты серьёзно? — Я серьёзно, — она оттолкнула его, выпрямилась, возвращая себе привычную броню. — Все уходят, Костя. Когда я становлюсь сильной — все уходят. Кривицкий уходил, когда я была не нужна. Алейников ушёл, когда я перестала бояться. А ты уйдёшь, когда поймёшь, что я не нуждаюсь в твоём спасении. — Ты не нуждаешься в спасении, — он шагнул к ней, но она отступила. — Ты нуждаешься в том, чтобы кто-то был рядом. И я буду. Не потому, что ты слабая. А потому, что ты — это ты. — Красивые слова, — она усмехнулась, но в глазах её стояли слёзы. — Я слышала красивые слова. И каждый раз это заканчивалось одинаково. — Не сравнивай меня с ними, — его голос стал жёстче. — Я не Кривицкий, который бегает от женщины к женщине. Я не Алейников, который поднимает руку на тех, кто слабее. Я — Лазарев Константин Германович. И я люблю тебя, идиотку. Пять лет. И если ты сейчас скажешь, что я уйду, когда ты станешь сильной — значит, ты ничего не поняла. — А что я должна понять? — она повысила голос. — Что ты — исключение? Что ты — не такой, как все? Я уже верила в исключения. И каждый раз оказывалась у разбитого корыта. — Ира, — он подошёл, взял её за плечи, и она не отступила, только смотрела на него с вызовом и болью. — Я не обещаю тебе, что у нас всё будет гладко. Я буду спорить, буду бесить, буду лезть не в своё дело. Но я не уйду. Никогда. Даже если ты прогонишь. Даже если скажешь, что я тебе не нужен. Я всё равно буду рядом. Потому что без тебя мне не нужен никто. — Ты не можешь этого знать, — она вырвалась, отошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. — Ты молодой. Ты найдёшь себе девушку помоложе, покрасивее, поспокойнее. А я… я старая, больная, с кучей тараканов. Я не умею любить, Костя. Я умею только выживать. — А я умею любить за двоих, — он подошёл сзади, обнял её, прижал к себе, и она не сопротивлялась. — Я научу тебя. Медленно, осторожно. Сколько понадобится. А если ты снова начнёшь ходить по ночам — я поймаю. Если у тебя случится паника — я вытащу. Если ты решишь, что я тебе не нужен — я буду рядом на расстоянии. Но я не уйду, Ира. Никогда. — Ты идиот, — прошептала она, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Знаю, — он поцеловал её в висок. — Но я твой идиот. Она развернулась в его объятиях, уткнулась лицом ему в грудь, и он держал её, гладил по спине, целовал в макушку, пока она плакала. Плакала впервые за долгие годы не от боли, не от страха, а от облегчения. От того, что кто-то сказал ей правду. От того, что кто-то пообещал остаться. От того, что она, кажется, начала верить. — Костя, — сказала она, когда слёзы иссякли. — М? — Если ты меня предашь, я тебя убью. — Договорились, — он усмехнулся, прижимая её крепче. — Но сначала давай восстановим Склиф. Потом поженимся. Потом родим пару детей. А потом, если я тебя предам — убивай. — Ты что, делаешь мне предложение? — она отстранилась, глядя на него заплаканными, но уже смеющимися глазами. — Пока нет, — он вытер с её щеки слезу. — Сначала — Склиф. Потом — свадьба. Я человек системный. — Идиот, — она стукнула его кулаком в грудь. — Самовлюблённый идиот. — Но ты меня поцеловала, — напомнил он. — Значит, не такой уж я идиот. — Поцеловала, — согласилась она. — И сейчас поцелую. Если ты замолчишь. — Я умею молчать, — он склонился к ней, но в последний момент замер. — Когда нужно. — Замолчи, Лазарев. Она поцеловала его сама. В губы, крепко, решительно, чувствуя, как он отвечает, как его руки сжимают её талию, как мир вокруг перестаёт существовать. И когда где-то вдалеке снова зазвонил телефон — на этот раз её, забытый на столе — она даже не вздрогнула. Потому что в этот момент было только он. И она. И этот полуразрушенный кабинет, который станет началом чего-то нового. *** Она писала вечером, сидя на его диване, укутанная в плед, с чашкой чая в руках. Лазарев был на кухне, готовил ужин, и доносившиеся оттуда звуки казались ей самой уютной музыкой. «Привет, дневник. Сегодня был тяжёлый день. Мы ездили в Склиф. Вернее, в то, что от него осталось. Я думала, что сойду с ума, когда увижу руины. Но Костя был рядом. Держал за руку, обнимал, не давал упасть. И я не сломалась. Не свалилась в панику. Просто стояла и смотрела, а он был рядом. Потом мы нашли комнату, где раньше был склад. Костя сказал, что это будет мой новый кабинет. Я не верила, что из этого можно сделать что-то приличное, но он смотрел на меня так уверенно, что я почти поверила. А потом он меня поцеловал. В такси сначала — легко, почти невесомо. А потом в кабинете — по-настоящему. Жадно, сильно, так, что у меня подкосились ноги. И я ответила. Я, Павлова Ирина Алексеевна, которая клялась, что никогда больше не подпустит к себе мужчину, ответила на поцелуй. Стояла в разрушенном здании, прижатая к стене своим заместителем, и целовала его, как в последний раз. Звонил телефон. Я сбросила. Потому что не хотела, чтобы нас прервали. Как вчера. Как всегда. Я хотела быть только с ним. В этот момент. Без мыслей о работе, о прошлом, о будущем. Только он и я. Потом мы поругались. Я сказала, что он уйдёт, когда я перестану нуждаться в его помощи. Что все уходят. А он… он сказал, что будет рядом всегда. Даже если я прогоню. Даже если скажу, что он не нужен. Он сказал, что научит меня любить. Что он любит за двоих. Дневник, я, кажется, начинаю верить. Не в сказки, не в обещания. В него. В этого наглого, вспыльчивого, красивого брюнета, который младше меня на тринадцать лет. Который врал мне про свою мать. Который держит меня в заложниках, потому что боится, что я выпаду из окна. Который сказал, что сначала восстановит Склиф, а потом мы поженимся и родим детей. Я, конечно, послала его. Сказала, что он идиот. Но когда он смотрит на меня своими голубыми глазами, я готова верить в любые глупости. Даже в то, что у нас всё получится. Завтра мы начинаем переезд. Будем обустраивать новое крыло, собирать коллектив, возвращаться к работе. Я — главный врач. Он — мой заместитель. Мы должны быть профессионалами. Но когда мы остаёмся вдвоём… я не знаю, что мы должны быть. Я не знаю, как себя вести. Я не умею быть любимой. Я умею только командовать, спорить, защищаться. А он… он просто берёт и любит. Без условий. Без требований. Просто так. Страшно, дневник. Мне очень страшно. Потому что если я ошибусь — если он уйдёт, как все — я не выдержу. В четвёртый раз не выдержу. Но, может быть, в этот раз всё будет по-другому. Может быть, он правда останется. Может быть, я заслуживаю быть счастливой. Сейчас он на кухне, готовит ужин. Я слышу, как гремит посуда. Через минуту он войдёт, спросит, не замёрзла ли я, не нужно ли добавить чай. И я скажу, что всё в порядке. И он улыбнётся. И у меня внутри всё перевернётся. Спокойной ночи, дневник. Спокойной ночи, Костя. Ты там, на кухне. Я знаю. Павлова». *** Она закрыла дневник, когда Лазарев вошёл в гостиную. В руках у него был поднос с ужином — паста с морепродуктами, салат, бокал красного вина. — Ты готовишь? — удивилась она, откладывая тетрадь. — А ты думала, я только суши заказывать умею? — он поставил поднос на стол, сел рядом. — Паста с креветками. Домашняя. Мама научила. — Передай своей маме, что она воспитала гения, — она взяла вилку, пробуя. — Вкусно. — Я ей передам, — он налил вина, протянул ей бокал. — Она будет счастлива. Она всё время спрашивает, когда я приведу тебя знакомиться. — Лазарев, — она поперхнулась. — Мы не… — Ещё нет, — согласился он. — Но когда-нибудь. Я же сказал: сначала Склиф, потом свадьба. — Ты невыносим, — она отпила вино, чувствуя, как горят щёки. — Это вы меня таким сделали, — он откинулся на спинку дивана, глядя на неё. — Пять лет тренировали. Я теперь только такой и могу. Она хотела сказать что-то язвительное, но вместо этого неожиданно рассмеялась. Легко, свободно, без напряжения. Он смотрел на неё, и в его глазах было столько тепла, что у неё замерло сердце. — Ира, — сказал он тихо. — М? — Можно я тебя поцелую? — Ты уже целовал меня сегодня, — она отложила вилку. — Дважды. — Это было утром и днём, — он придвинулся ближе. — А сейчас вечер. — И что? — Вечером целоваться особенно приятно, — он коснулся пальцами её щеки. — Тем более с тобой. — Ты… — начала она, но не закончила. Он поцеловал её. Медленно, глубоко, не спеша. И она ответила — не так отчаянно, как днём, а мягко, доверчиво, позволяя себе расслабиться, поверить, отпустить. Его рука скользнула по её спине, прижимая ближе, и она почувствовала, как его пальцы касаются больного места, и вздрогнула. — Больно? — он отстранился, встревоженно глядя на неё. — Немного, — она поморщилась. — Спина. После вчерашнего. — Лекарства пила? — Забыла. — Идиотка, — он встал, пошёл на кухню за таблетками. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри разливается тепло. Не от вина. От него. Он вернулся с блистером и водой, подал ей, сел рядом. Она выпила таблетку, отставила стакан. — Костя, — сказала она. — Да? — Ты правда не уйдёшь? Он посмотрел на неё, и в его глазах не было улыбки. Только серьёзность, глубокая, взрослая, неожиданная для этого наглого мальчишки. — Ира, — он взял её руки в свои. — Я не уйду. Никогда. Даже если ты меня выгонишь. Даже если ты скажешь, что я тебе не нужен. Я буду рядом. Всегда. Потому что без тебя я не представляю своей жизни. Не важно — главный ты врач или просто Ира. Не важно — нуждаешься ты в моей помощи или нет. Я буду рядом. Потому что я люблю тебя. И это не пройдёт. Никогда. Она смотрела на него, и слёзы снова подступали к глазам. — Ты обещаешь? — спросила она, и голос её дрожал. — Обещаю, — он поднёс её руки к губам, поцеловал. — Я не Кривицкий, Ира. Я не Алейников. Я — Лазарев. И я люблю тебя. Она хотела сказать что-то ещё, но не смогла. Просто придвинулась ближе, положила голову ему на плечо, чувствуя, как его рука обнимает её, прижимает, защищает. — Костя, — прошептала она. — М? — Я тоже тебя… — она замолчала, не в силах произнести это слово. — Я знаю, — он поцеловал её в макушку. — Я подожду. Сколько нужно. Они сидели так, на диване, укутанные в плед, и за окном медленно кружил первый снег. И когда он снова поцеловал её — мягко, нежно, осторожно — она подумала, что, наверное, впервые в жизни делает что-то правильно. Телефон завибрировал снова. На этот раз его. — Возьми, — прошептала она, отстраняясь. Он взглянул на экран, нахмурился. — Отец. Нужно ответить. Он отошёл на кухню, и она слышала его голос — озабоченный, сосредоточенный. Что-то случилось. Она чувствовала это каждой клеточкой. — Ира, — он вернулся, и лицо его было напряжённым. — Там… В старом крыле, куда мы должны переезжать, нашли техническую неисправность. Газовую трубу. Нужно срочно выезжать, решать вопрос. Без твоего присутствия не обойтись. — Сейчас? — она посмотрела на часы. — Вечером? — Сейчас, — он уже надевал куртку. — Отец сказал, если не решим сегодня, завтра начнутся проверки, и переезд отложат на месяц. Она встала, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна — ответственность, долг, привычка быть главным врачом. Но рядом был он. И это делало её сильнее. — Поехали, — сказала она, беря пальто. В машине они молчали, но это было не тяжёлое молчание, а сосредоточенное, деловое. Она смотрела на мелькающие за окном огни и думала о том, что сегодня они были так близко. Ещё немного — и она бы сказала. Ещё немного — и всё изменилось бы. Но работа, Склиф, долг — всё это снова встало между ними. — Ира, — сказал он, когда они подъезжали к Первой градской. — М? — То, что я хотел сказать. После поцелуя. Я скажу это завтра. Или послезавтра. Или когда ты будешь готова. Но я скажу. Она посмотрела на него. В свете уличных фонарей его лицо казалось молодым, почти мальчишеским, но глаза были взрослыми, серьёзными. — Я тоже, — сказала она тихо. — Когда-нибудь. Скажу. Он улыбнулся, взял её за руку, сжал. — Подожду. Сколько нужно. Они вышли из машины, и холодный ветер ударил в лицо, разгоняя остатки тепла. Впереди их ждало старое крыло, неисправная труба, куча проблем и долгая ночь переговоров. Но она знала: он будет рядом. И это было важнее всего.