Дневник Павловой

«Привет, дневник. Сегодня был один из тех дней, когда я поняла, что моя жизнь разделилась на «до» и «после». Не после взрыва. После того, как я позволила ему остаться. После того, как перестала сопротивляться. Мы провели почти весь день в старом крыле Первой градской. Решали вопросы с газовой трубой, с переоборудованием помещений, с лицензиями. Костя был рядом. Всё время. Он подавал мне бумаги, носил кофе, спорил с чиновниками, когда у меня кончалось терпение. И каждый раз, когда кто-то из подрядчиков смотрел на меня с сомнением — он вставал рядом, клал руку мне на плечо, и этого было достаточно, чтобы все вопросы отпали. Я никогда не позволяла мужчине быть моей защитой. Никогда. А теперь… теперь мне это нравится. И это пугает меня больше, чем любой взрыв. Он целовал меня сегодня трижды. Первый раз — в такси, когда я злилась на подрядчика. Просто взял за руку, поцеловал в висок и сказал: «Не кипятись, я всё решу». И я… я перестала кипятиться. Я, которая всегда доводила споры до победного конца, просто выдохнула и позволила ему решать. Второй раз — в коридоре, когда мы остались одни. Он прижал меня к стене, поцеловал, и я почувствовала, как его язык скользнул между моих губ. Я ответила. И мне понравилось. Мне понравилось чувствовать его вкус, его дыхание, его руки, которые скользили по моей спине. Я хотела большего. Но пришли рабочие, и нам пришлось прерваться. Третий раз — дома. Вечером. Мы сидели на диване, смотрели новости, и я положила голову ему на плечо. А он наклонился и поцеловал меня. Просто так. Потому что захотел. Дневник, я, кажется, схожу с ума. Не от страха, не от паники. От него. От его губ, его рук, его голоса. От того, как он смотрит на меня. От того, что я хочу, чтобы он смотрел. Всегда. Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, правильно ли это. Не знаю, не разрушу ли я всё, как делала всегда. Но сегодня, в эту минуту, я просто хочу быть с ним. Быть той, кому можно доверять. Быть той, кто может довериться. Завтра будет новый день. Завтра мы поедем в новое крыло, будем обустраивать кабинеты, встречаться с коллективом. А сегодня… сегодня я просто хочу лечь спать, зная, что он рядом. Что за стеной. Что если я позову — он придёт. Спокойной ночи, дневник. Спокойной ночи, Костя. Ты там, на кухне. Я знаю. Павлова». *** Она проснулась от того, что ей было жарко. Не от того липкого, тягучего жара, который бывает летом, а от живого, плотного тепла, которое облегало её со всех сторон. Она открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Своя комната. В квартире Кости. Но она ложилась спать одна. А сейчас… — Тише, — голос, тихий, хриплый, раздался над ухом. — Ты опять ходила. Она повернула голову и увидела его. Лазарев сидел на кровати, привалившись спиной к изголовью, и держал её на руках — так же, как в ту первую ночь, когда она пыталась выйти на балкон. Его глаза были встревоженными, но он старался говорить спокойно. — Я… я опять? — она попыталась сесть, но он не отпустил. — Ты встала, пошла к двери. Я услышал, — он прижал её крепче. — Я успел перехватить. Ты была не в себе, но я успел. — Прости, — прошептала она, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Я не могу это контролировать. Я не могу… — Не надо, — он поцеловал её в макушку. — Не надо извиняться. Я здесь. Я поймал. Ты в безопасности. Она развернулась в его руках, прижалась лицом к его груди. Плакала — беззвучно, горько, чувствуя, как его пальцы гладят её по спине, по волосам, как он шепчет что-то успокаивающее, как его сердце бьётся ровно и сильно под её щекой. — Костя, — прошептала она, когда слёзы иссякли. — М? — Не уходи. Побудь со мной. Пожалуйста. Он замер. Она чувствовала, как напряглось его тело, как участилось дыхание. — Ира, — сказал он тихо. — Ты уверена? Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. Голубые, тёплые, полные нежности и желания, которое он сдерживал изо всех сил. — Я уверена, — она коснулась его щеки, провела пальцами по скуле. — Я не хочу быть одна. Не сегодня. Он смотрел на неё, и она видела, как в его глазах борются желание и страх её напугать. Он был молодой, сильный, и она знала, чего ему стоило не наброситься на неё, не взять то, что она предлагала. Но он ждал. Он всегда ждал. — Ира, — он взял её лицо в ладони, заглядывая в глаза. — Я не буду торопиться. Я не буду делать ничего, чего ты не захочешь. Если ты скажешь «стоп» — я остановлюсь. Обещаешь мне, что скажешь? — Обещаю, — прошептала она. Он поцеловал её. Медленно, глубоко, не спеша. Его язык скользнул между её губ, и она открылась ему, чувствуя, как внутри разгорается огонь. Его руки гладили её спину, плечи, зарывались в волосы. Он был везде — тёплый, живой, настоящий. Он уложил её на подушки, навис сверху, и она смотрела на него — на его тёмные волосы, рассыпавшиеся по лбу, на его голубые глаза, потемневшие от желания, на его губы, которые она хотела целовать снова и снова. — Красивая, — прошептал он. — Самая красивая. — Не ври, — она усмехнулась, но в голосе не было злости. — Я не вру, — он поцеловал её в уголок губ, в скулу, в шею. — Я никогда тебе не вру. Помнишь? Она запрокинула голову, позволяя ему целовать её шею, ключицы, плечи. Его губы были горячими, влажными, и каждый поцелуй отзывался дрожью во всём теле. — Костя, — выдохнула она. — М? — он отстранился, глядя на неё. — Не останавливайся. Пожалуйста. Он улыбнулся — той улыбкой, от которой у неё замирало сердце, — и стянул с неё футболку. Та самая, его, которую она так и не вернула. Она лежала перед ним в одном белье — тонком, кружевном, и чувствовала, как его взгляд скользит по её телу, изучает, запоминает. — Боже, — выдохнул он. — Ты даже не представляешь, как я этого хотел. — Представляю, — она коснулась его щеки. — Я тоже хотела. Он наклонился, поцеловал её в губы, потом спустился ниже, целуя шею, грудь, живот. Его руки гладили её бёдра, талию, спину. Он был везде — тёплый, ласковый, и она чувствовала, как её тело откликается на каждое его прикосновение. — Можно? — спросил он, касаясь пальцами кружева на её груди. — Можно, — прошептала она. Он расстегнул застёжку, стянул лифчик, и она осталась обнажённой перед ним. Его взгляд был полон восхищения, и она вдруг поняла, что не стесняется. Не боится. Не хочет спрятаться. — Какая же ты… — он не договорил, наклонился, поцеловал её грудь, и она выгнулась, чувствуя, как его язык касается соска, как его руки гладят её спину, как его дыхание становится прерывистым. Она запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе, и он целовал её, ласкал, не торопясь, изучая каждую складочку, каждую родинку, каждый сантиметр её тела. Она чувствовала себя желанной. Впервые за долгие годы — по-настоящему желанной. — Костя, — прошептала она, когда его рука скользнула ниже, к резинке её трусиков. — Да? — он поднял голову, и в его глазах был вопрос. — Я хочу тебя. Правда. Он улыбнулся, поцеловал её в губы, и его пальцы коснулись её там, где она была влажной и горячей. Она вскрикнула, выгнулась, и он замер. — Больно? — спросил он, встревоженно. — Нет, — она покачала головой. — Хорошо. Очень хорошо. Он улыбнулся, поцеловал её снова, и его пальцы начали двигаться — медленно, осторожно, изучая её реакцию. Она стонала, выгибалась, кусала губы, чтобы не закричать. Он был нежен, он был внимателен, он был везде. — Костя, — она схватила его за руку. — Я хочу… я хочу большего. Он замер. Посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, отчего у неё перехватило дыхание. — Ира, — сказал он тихо. — Мы можем не спешить. Мы можем… — Я хочу, — она притянула его к себе, целуя. — Я хочу тебя. Сейчас. Он смотрел на неё, и она видела, как в его глазах борются желание и сомнение. — Ты уверена? — спросил он. — Мы можем подождать. Я подожду. Сколько нужно. — Не нужно ждать, — она коснулась его лица. — Я ждала слишком долго. Я не хочу больше ждать. Он поцеловал её, и она чувствовала, как его руки дрожат, когда он стягивает с себя футболку, когда его обнажённое тело прижимается к её телу, когда она чувствует его — твёрдого, горячего, готового. — Ира, — прошептал он, целуя её шею. — Если тебе будет больно — скажи. Если ты захочешь остановиться — скажи. Я не сделаю тебе больно. — Я знаю, — она обняла его, чувствуя, как он осторожно раздвигает её бёдра, как входит в неё — медленно, плавно, боясь сделать больно. Она выдохнула, чувствуя, как он заполняет её, как её тело принимает его, как внутри разливается тепло, переходящее в жар. — Хорошо? — спросил он, замирая. — Хорошо, — прошептала она. — Продолжай. Он начал двигаться — медленно, ритмично, и она двигалась с ним, чувствуя, как нарастает напряжение, как внутри закручивается тугой узел, который вот-вот разорвётся. — Костя, — выдохнула она. — Костя… — Я здесь, — он целовал её, гладил, шептал что-то нежное, бессмысленное. — Я с тобой. Она чувствовала, как её тело выгибается, как пальцы впиваются в его спину, как мир сужается до точки — до его губ, его рук, его дыхания. — Костя! — она вскрикнула, чувствуя, как внутри взрывается что-то огромное, горячее, ослепительное. Он замер, прижимаясь к ней, и она чувствовала, как его тело сотрясает дрожь, как он тяжело дышит, уткнувшись лицом в её плечо. — Ира, — прошептал он. — Ира… Она не ответила. Только обняла его крепче, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Не от боли, не от страха. От счастья. От того, что она наконец-то позволила себе быть счастливой. *** Они лежали в темноте, переплетённые, и она чувствовала, как его пальцы гладят её спину, как его дыхание постепенно выравнивается. — Ира, — сказал он тихо. — М? — Ты плакала. — Немного, — она уткнулась носом ему в грудь. — Это хорошие слёзы. — Ты уверена? — он приподнял её лицо, заглядывая в глаза. — Уверена, — она улыбнулась. — Я не плакала от счастья… никогда. Это было впервые. Он поцеловал её в лоб, в нос, в губы. Мягко, нежно, без требований. — Я хочу, чтобы ты плакала только от счастья, — прошептал он. — Обещаешь? — Обещаю, — она провела пальцами по его груди, чувствуя мышцы под кожей. — Костя. — Да? — Спасибо. За то, что не торопился. За то, что был нежным. За то, что… за то, что ты есть. Он усмехнулся, прижимая её крепче. — Это я должен благодарить. Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал. — Представляю, — она подняла голову, глядя на него. — Пять лет? — Пять лет, — согласился он. — И ещё немного. — Дурак, — она поцеловала его. — Мой дурак. Он улыбнулся, и она почувствовала, как внутри неё разливается тепло. Не то, жаркое, что было несколько минут назад. А другое — глубокое, спокойное, похожее на то, которое бывает, когда возвращаешься домой после долгой дороги. — Ира, — сказал он, когда её дыхание стало ровным. — М? — Я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты это знала. Не потому, что мы только что… не потому, что я должен это сказать. Я люблю тебя. С первого дня. И буду любить всегда. Она смотрела на него, и слёзы снова подступали к глазам. — Я тоже, — прошептала она. — Я тоже тебя люблю. И это… это страшно. — Почему? — он нахмурился. — Потому что я боюсь, — она коснулась его щеки. — Я боюсь, что это закончится. Что ты уйдёшь. Что я снова останусь одна. — Не уйду, — он поцеловал её в губы. — Никогда. Даже если ты прогонишь. — Не прогоню, — она обняла его. — Я больше не хочу быть одна. Я устала быть одна. Они лежали в темноте, обнявшись, и она слушала его сердце — ровное, спокойное, живое. И думала о том, что, наверное, впервые в жизни делает что-то правильно. — Костя, — сказала она, когда уже начала засыпать. — М? — Завтра мы едем в Склиф. Нужно заканчивать с переездом. — Завтра мы едем в Склиф, — согласился он. — И я буду главным врачом. А ты — моим заместителем. — Будешь, — он поцеловал её в макушку. — И я буду твоим заместителем. — И мы будем делать вид, что ничего не было. Он помолчал. Потом приподнялся на локте, заглядывая ей в глаза. — Нет, — сказал он твёрдо. — Не будем. Она нахмурилась. — Что значит «не будем»? Костя, мы на работе. Я — главный врач. Ты — мой заместитель. Если коллеги узнают… — А что они узнают? — он провёл пальцами по её щеке. — Что два взрослых человека любят друг друга? Что ты — не просто главный врач, а женщина, которая имеет право на личную жизнь? Ира, я не хочу прятаться. Я не хочу делать вид, что между нами ничего нет. Я хочу, чтобы все знали: ты — моя. И я — твой. — Костя, — она села на кровати, чувствуя, как внутри поднимается привычное сопротивление. — Это не профессионально. Это может повлиять на авторитет. Люди могут подумать, что ты получил должность не благодаря таланту, а благодаря… — Благодаря чему? — он тоже сел, и в его голосе зазвучали металлические нотки. — Благодаря тому, что сплю с главным врачом? Ира, я работаю в Склифе пять лет. Я — лучший хирург в этом городе, и ты это знаешь. Моя фамилия — Лазарев, и если бы я хотел использовать связи, я бы давно был главным врачом. Но я не хотел. Я хотел работать с тобой. Быть рядом с тобой. А теперь ты предлагаешь мне прятаться? — Я не предлагаю прятаться, — она повысила голос. — Я предлагаю быть профессионалами. На работе мы — начальник и подчинённый. Дома — мы. Это называется субординация. — Субординация, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ира, я не буду сидеть на планерке и делать вид, что не хочу тебя поцеловать. Я не буду смотреть, как Брагин тебе улыбается, и делать вид, что меня это не бесит. — При чём здесь Брагин? — она нахмурилась. — А при том! — он встал с кровати, прошёлся по комнате. — Я вижу, как он на тебя смотрит. Как он подходит к тебе на совещаниях, как он смеётся над твоими шутками, как он… как он делает тебе комплименты! — Олег Брагин — заведующий кардиологией, — она тоже встала, чувствуя, как разгорается привычная злость. — Он хороший специалист, и я его хвалю, потому что он этого заслуживает. Это называется профессиональная этика! — Профессиональная этика? — он остановился напротив неё. — Ира, он флиртует с тобой! Открыто! А ты… ты ему улыбаешься! — Я всем улыбаюсь! — она упёрла руки в бока. — Это часть моей работы! Я главный врач, а не злая фея из сказки! — А мне ты улыбаешься по-другому, — он шагнул к ней, и в его глазах горел тот самый огонь, который она так хорошо знала. — Мне ты улыбаешься так, что у меня коленки слабеют. И я не хочу, чтобы кто-то ещё видел эту улыбку. Не хочу, чтобы кто-то думал, что имеет на неё право. — Костя, — она выдохнула, чувствуя, как её гнев тает под его взглядом. — Ты ревнуешь. К Брагину. Который моложе меня на десять лет, женат, и у него трое детей. — А мне плевать, сколько у него детей! — он взял её за плечи. — Я вижу, как он на тебя смотрит, и мне хочется… мне хочется выбить из него эту улыбку. — Ты идиот, — она покачала головой, но губы её дрогнули в улыбке. — Знаю, — он притянул её к себе. — Но я твой идиот. И я не хочу прятаться. Я хочу, чтобы все знали: ты — моя. И если кто-то посмеет на тебя позариться — я разберусь. — Лазарев, — она ткнула его пальцем в грудь. — Если ты устроишь скандал на ровном месте — я тебя уволю. Понял? — Не уволишь, — он поцеловал её в нос. — Кому ты без меня будешь грубить? — Найду кого-нибудь, — она попыталась сделать серьёзное лицо, но не смогла. — Не найдёшь, — он обнял её, прижал к себе. — Ира, я серьёзно. Я не хочу делать вид, что между нами ничего нет. Я не буду целовать тебя в коридорах перед всем отделением, но и отворачиваться, когда ты входишь, я тоже не буду. Ты — моя женщина. И я хочу, чтобы это знали. Она молчала, чувствуя, как внутри неё борются привычка к независимости и желание уступить. Желание, чтобы он был рядом. Чтобы он защищал. Чтобы он ревновал. — Хорошо, — сказала она наконец. — Но если ты устроишь сцену ревности при коллегах — я сделаю так, что ты будешь дежурить по выходным до конца года. — Договорились, — он улыбнулся, поцеловал её. — А теперь давай спать. Завтра тяжёлый день. — Костя, — она остановила его, когда он уже собирался лечь. — Насчёт Брагина… он просто коллега. Ты — другое. Ты — мой. И я ни на кого не смотрю. Только на тебя. Он посмотрел на неё, и в его глазах зажглось что-то тёплое, нежное, отчего у неё перехватило дыхание. — Я знаю, — он поцеловал её в лоб. — Просто иногда я боюсь, что ты поймёшь, что я недостоин тебя. Что ты найдёшь кого-то лучше. Кого-то, кто не будет ревновать, не будет спорить, не будет… — Не будет любить? — она перебила его. — Костя, я не хочу никого, кто не будет ревновать. Я не хочу никого, кто не будет спорить. Я хочу тебя. Со всеми твоими тараканами. Потому что я люблю тебя. Идиота. Он рассмеялся, прижал её к себе, и они упали на кровать, переплетённые, счастливые. И она думала о том, что, наверное, впервые в жизни делает что-то правильно. *** Она проснулась от того, что кто-то целовал её плечо. Мягко, нежно, почти невесомо. — Доброе утро, — прошептал Лазарев, и она почувствовала его улыбку на своей коже. — Доброе, — она повернулась к нему, чувствуя, как всё внутри сжимается от его взгляда. Он смотрел на неё так, словно она была чудом. И она чувствовала себя чудом. Впервые в жизни. — Как спалось? — спросил он, проводя пальцами по её спине. — Хорошо, — она придвинулась ближе. — Без снов. Без хождений. — Я рад, — он поцеловал её в лоб. — Значит, я тебе помогаю? — Помогаешь, — она улыбнулась. — Но не наглей. — Я всегда наглей, — он усмехнулся, и она почувствовала, как его рука скользит по её бедру. — Лазарев, — она перехватила его руку. — У нас сегодня много дел. И завтрак, между прочим, никто не отменял. — Завтрак подождёт, — он наклонился, целуя её в шею. — Костя, — она попыталась отстраниться, но он держал крепко. — Ты невыносим. — Знаю, — он поднял голову, глядя на неё. — Но ты меня любишь. — Люблю, — призналась она. — И поэтому сейчас встаю и иду делать завтрак. Потому что если мы останемся в этой кровати — мы никуда не уедем. — И что в этом плохого? — он приподнял бровь. — То, что завтра в новое крыло приезжает комиссия, и я должна быть в форме, — она решительно отодвинула его, встала с кровати. — А ты, между прочим, мой заместитель. И должен помогать. — Я помогаю, — он откинулся на подушки, наблюдая, как она натягивает его футболку. — Я помогаю тебе расслабиться. — Ты помогаешь мне опаздывать, — она бросила в него подушкой. — Вставай, лодырь. Он рассмеялся, поймал подушку, но послушно встал. Она смотрела на него — растрёпанного, красивого, с этими голубыми глазами, которые смотрели на неё с такой нежностью, что у неё замирало сердце — и думала о том, что, наверное, никогда не была так счастлива. Они завтракали на кухне, и она чувствовала себя почти нормальным человеком. Он пил кофе, читал новости с телефона, иногда бросал на неё короткие взгляды. Она делала бутерброды, ругала его за то, что он съел весь сыр, и чувствовала, как это — быть рядом. Просто быть. — Ира, — сказал он, когда они уже собирались выходить. — М? — У меня для тебя есть кое-что. Он подошёл к шкафу, достал маленькую коробочку, перевязанную лентой. Протянул ей. — Это что? — она нахмурилась. — Открой. Она развязала ленту, открыла коробку. Внутри лежал брелок — маленькое сердечко из серебра, с гравировкой: «Моей Ире». — Костя… — она подняла глаза. — Я хотел подарить это вчера, — он смотрел на неё, и в его глазах была робость, которую она редко в нём видела. — Но не решился. Думал, что это слишком… слишком быстро. Но сегодня понял: я не хочу ждать. Я хочу, чтобы у тебя было что-то, что напоминало бы тебе о нас. Когда ты будешь на работе. Когда я буду в операционной. Когда мы будем далеко друг от друга. Она смотрела на брелок, и слёзы снова подступали к глазам. — Ты идиот, — прошептала она. — Знаю, — он улыбнулся. Она подошла к нему, обняла, поцеловала. Долго, глубоко, так, чтобы он понял: это — да. Это — согласие. Это — «я твоя». — Поехали, — сказала она, отстраняясь. — А то опоздаем. Он улыбнулся, взял её за руку, и они вышли. *** Они уже подходили к машине, когда Павлова увидела его. Высокий, седой, в дорогом пальто, с букетом алых роз. Кривицкий. Стоял у подъезда, ждал. — Ирочка, — он сделал шаг навстречу. — Я так рад тебя видеть. Она замерла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Рука Кости, сжимавшая её ладонь, стала железной. — Гена, — голос её был холодным, чужим. — Что ты здесь делаешь? — Я приехал поговорить, — он протянул цветы. — Я хочу всё объяснить. Я понял, что совершил ошибку. Я хочу вернуться. Лазарев шагнул вперёд, заслоняя её собой. — Она не хочет с вами разговаривать, — голос его был ровным, но она чувствовала, как он кипит. — Уходите. — А вы, молодой человек, кто такой? — Кривицкий прищурился. — Охранник? Или… — Я — её мужчина, — Лазарев не повысил голоса. — И я сказал: уходите. — Ирочка, — Кривицкий посмотрел на неё поверх его плеча. — Ты позволишь этому мальчишке разговаривать со мной в таком тоне? Мы с тобой столько лет… — Мы с тобой, Гена, ничего не решали, — она вышла из-за спины Кости, чувствуя, как дрожат руки. — То, что было между нами — закончилось. Я ушла. Сама. И я не хочу тебя видеть. — Ирочка, я люблю тебя, — он сделал шаг, и Лазарев мгновенно оказался между ними. — Я сказал: уходите, — голос Кости стал жёстче. — Или я помогу вам уйти. — Ты что, угрожаешь мне? — Кривицкий усмехнулся. — Мальчик, ты не понимаешь, с кем связался. Я знаю таких, как ты. Молодые, горячие, думают, что весь мир у их ног. А потом Ира устанет от тебя, и ты будешь ползать на коленях, как я… Дальше всё произошло быстро. Лазарев схватил Кривицкого за лацканы пальто, прижал к стене. Его лицо было белым от ярости, голубые глаза горели. — Ещё одно слово, — прошипел он. — Ещё одно слово про неё, и я сотру тебя в порошок. — Костя! — она схватила его за руку. — Костя, отпусти. — Ира, — он не оборачивался. — Иди в машину. Я сейчас. — Костя, отпусти его, — она дернула его за рукав. — Он не стоит того. Пожалуйста. Он помедлил секунду, потом разжал пальцы. Кривицкий отшатнулся, поправил пальто. Лицо его было перекошено от злости и унижения. — Ты ещё пожалеешь об этом, — прошипел он. — Оба пожалеете. — Гена, — она посмотрела на него, и в голосе её была такая усталость, что он замер. — Уходи. И больше не приходи. Я не хочу тебя видеть. Никогда. Он смотрел на неё, потом на Костю, который стоял рядом, готовый к любой подлости. Потом развернулся и ушёл, бросив букет на асфальт. Она стояла, чувствуя, как дрожат колени, как сердце колотится где-то в горле. Костя обнял её, прижал к себе. — Всё, — прошептал он. — Всё. Я здесь. Я не пущу. — Костя, — она уткнулась лицом ему в грудь. — Ты чуть не ударил его. — Должен был, — он гладил её по спине. — Но ты не дала. — Ты бы пожалел. — Не жалею ни о чём, что касается тебя, — он поцеловал её в макушку. — Поехали. Нам нужно на работу. Она кивнула, позволила увести себя к машине. Всю дорогу они молчали, но он держал её за руку, и это было важнее любых слов. --- Часть 6. Запись в синей тетради. Вечер «Привет, дневник. Сегодня был тяжёлый день. Мы закончили с переездом, подписали все документы, встретились с коллективом. Люди были напуганы, растеряны, но когда я сказала, что мы остаёмся вместе — они улыбнулись. Впервые за эти дни. А потом… потом пришёл Гена. Стоял у подъезда с цветами, говорил, что хочет вернуться. Я смотрела на него и не узнавала. Когда-то я любила этого человека. Ждала его, верила ему, прощала ему всё. А теперь… теперь я смотрела на него и чувствовала только усталость. И страх, что Костя его ударит. Костя чуть не избил его. Я видела. Если бы я не остановила — он бы его избил. И знаешь, дневник… я, наверное, была бы не против. Потому что Гена заслужил. За все эти годы. За все унижения. За все предательства. Но я остановила. Потому что не хочу, чтобы Костя из-за меня вляпался в историю. Потому что он — моё. И я не позволю, чтобы кто-то испортил то, что у нас есть. Гена ушёл. Сказал, что мы ещё пожалеем. Может, и пожалеем. Но не сегодня. Сегодня я счастлива. Сегодня я вернулась домой, где меня ждал Костя. Где он обнял меня, поцеловал, сказал, что всё будет хорошо. И я ему поверила. Он ревнует. Я знаю. Он ревнует к Брагину, который просто коллега. Он ревнует к прошлому, которого не изменить. Он ревнует ко всем, кто смотрит на меня. И это… это трогательно. Это доказывает, что я ему нужна. Не как главный врач, не как женщина, которая может что-то дать. А просто как я. Я никогда не думала, что скажу это, но мне нравится его ревность. Мне нравится, когда он сжимает зубы, когда кто-то делает мне комплимент. Мне нравится, когда он говорит: «Ты — моя». Потому что я — его. И он — мой. И никакой Кривицкий, никакой Брагин, никто на свете этого не изменит. Завтра мы едем в новое крыло. Я — главный врач, он — мой заместитель. И он сказал, что не будет прятаться. Что хочет, чтобы все знали: мы вместе. Я испугалась. Сказала, что это непрофессионально. А он… он сказал, что ему плевать. Что он не хочет делать вид, что я ему безразлична. Что он не хочет, чтобы кто-то думал, что имеет на меня право. И я… я согласилась. Потому что он прав. Потому что я устала прятаться. Потому что я хочу, чтобы все знали: я — его. И он — мой. Спокойной ночи, дневник. Спокойной ночи, Костя. Ты спишь рядом. И я не могу поверить, что это правда. Павлова». *** Она закрыла дневник, когда Лазарев вошёл в комнату. В руках у него был поднос с чаем и печеньем. Он поставил его на тумбочку, сел рядом. — Ира, — сказал он, и в его голосе было что-то, отчего она напряглась. — Мне нужно тебе кое-что сказать. — Что? — она села, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — Я только что говорил с отцом, — он взял её за руку. — Кривицкий… он звонил ему. Предлагал помощь с восстановлением Склифа. Говорил, что хочет войти в попечительский совет. — Что? — она побледнела. — Он… он хочет быть рядом? Он хочет… — Он хочет вернуться, — голос Кости стал жёстким. — Я не знаю, зачем. Может, ему снова что-то нужно. Может, он просто хочет разрушить то, что у нас есть. Но я не позволю. — Костя, — она сжала его руку. — Что ты собираешься делать? — Я поговорю с ним, — он посмотрел ей в глаза. — Я скажу ему, чтобы он держался подальше. И если он не поймёт по-хорошему… — Костя, нет, — она покачала головой. — Не надо. Он может нажаловаться, может… может сделать так, что у тебя будут проблемы. — Мне плевать, — он сжал её пальцы. — Ира, я не позволю ему мучить тебя. Не позволю ему появляться там, где ты работаешь. Не позволю ему делать тебе больно. Если он хочет войны — он её получит. — Костя, — она прижалась к нему. — Я боюсь. Не за себя. За тебя. Он может сделать что угодно. Он богатый, у него связи… — А у меня — отец, — он обнял её. — И я. И я не отступлю. Никогда. Она смотрела на него, и постепенно страх отступал. Не полностью, но достаточно, чтобы она могла дышать. — Костя, — прошептала она. — Обещай мне, что не сделаешь ничего… ничего, что навредит тебе. Обещай, что не полезешь в драку. Обещай, что будешь осторожен. — Обещаю, — он поцеловал её в лоб. — Но только если ты обещаешь, что не будешь с ним встречаться. Не будешь с ним разговаривать. Не будешь… — Костя, — она перебила его. — Я не хочу его видеть. Никогда. Я хочу только тебя. Только тебя. Он улыбнулся, прижал её к себе, и она чувствовала, как его сердце бьётся ровно и сильно. — Ира, — сказал он, когда она уже начала засыпать. — М? — Я люблю тебя. И я никому не дам тебя в обиду. Даже Кривицкому. Даже твоему прошлому. Даже тебе самой. — Я знаю, — она закрыла глаза, чувствуя, как засыпает. — Я тоже тебя люблю. Она провалилась в сон, и в этом сне не было кошмаров. Только он. И она. И тихий шёпот: «Всё будет хорошо». А через несколько минут её телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера: «Я не отступлю. Ты будешь моей. Снова». Лазарев взял телефон, прочитал сообщение. Лицо его стало жёстким, глаза потемнели. Он посмотрел на спящую Иру, на её спокойное, умиротворённое лицо. Потом набрал номер отца. — Папа, — сказал он тихо, чтобы не разбудить её. — Кривицкий перешёл черту. Нужно что-то делать. Он вышел на кухню, закрыв за собой дверь. А она спала, не зная, что завтра начнётся новая битва. Битва за её право быть счастливой.