Дневник Павловой

«Привет, дневник. Сегодня я вышла на работу. Ровно через месяц после того, как гроб без тела опустили в сырую землю. Ровно через месяц после того, как я стояла на коленях в грязи и кричала его имя. Ровно через месяц после того, как я поняла, что жить без него невозможно. Но я живу. Потому что он хотел бы. Потому что я обещала себе: я найду способ наказать того, кто это сделал. Я не спала три дня. Не потому, что не могла. Я боялась. Когда я закрываю глаза, я вижу его. Он стоит на скале, смотрит на меня, улыбается. Протягивает руку. Я тянусь к нему, и он исчезает. И я падаю. В пустоту. В темноту. В никуда. Я больше не хочу падать. Поэтому я не сплю. Я пью таблетки, которые дают мне силы, и работаю. Работаю, работаю, работаю. Потому что если я остановлюсь — я умру. Я стала другой. Я знаю. Фаина Игоревна сказала, что я превратилась в ледяную статую. Хромов сказал, что я стала жёстче, чем была. Куликов смотрит на меня с болью, а Брагин — с усталостью. Я знаю, что они переживают. Но мне всё равно. Мне всё равно на их переживания. Мне всё равно на то, что думают обо мне. Мне всё равно на всё, кроме одного: найти правду и наказать виновного. Сегодня утром я сказала Куликову, что он должен дать показания. Он испугался. Сказал, что у него нет доказательств. Что Кривицкий уничтожит его. Я сказала, что если он не сделает этого, я сделаю сама. И тогда Кривицкого уничтожу я. Своими руками. Как тогда, с Алейниковым. Куликов посмотрел на меня, и в его глазах был ужас. Но он кивнул. Сказал, что подумает. Я не дам ему думать долго. Время уходит. Фаина Игоревна пришла сегодня в кабинет. Я думала, она будет ругаться. Вместо этого она села напротив, долго молчала, а потом сказала: «Я верю вам, Ирина Алексеевна. И я верю Куликову. Кривицкий — гнида. Я разберусь». Я удивилась. Спросила, как она может разобраться. Она усмехнулась и сказала, что у неё связи покруче, чем у Кривицкого. Что она работает в этой системе тридцать лет и знает, к кому обратиться, чтобы таких, как он, упрятали за решётку. Я спросила, почему она это делает. Она посмотрела на меня и сказала: «Потому что я тоже люблю. И я знаю, что такое терять». Я не знала, что у Фаины Игоревны была любовь. Не спрашивала. Но теперь я знаю, что она на моей стороне. И это, наверное, единственное, что меня держит. Дневник, я становлюсь злой. Я это чувствую. Сегодня я послала к чёрту заведующего травматологией, который пришёл жаловаться на нехватку бинтов. Я сказала ему, что если он не научится считать, я найду ему работу в морге. Он обиделся. Мне плевать. Я послала к чёрту чиновника из министерства, который приехал с проверкой. Он сказал, что я должна быть вежливее. Я сказала, что если он не уйдёт, я вышвырну его в окно. Он ушёл. Думаю, теперь у меня будут проблемы. Мне плевать. Я не знаю, что со мной происходит. Раньше я умела быть стервой, но это была игра. Сейчас это не игра. Сейчас это я. Настоящая. Та, которая потеряла всё. Та, которой нечего терять. И это, наверное, самое страшное. Спокойной ночи, дневник. Спокойной ночи, Костя. Я знаю, ты там. Я чувствую. И я буду ждать. Но пока я жду, я буду бороться. За тебя. За нас. За правду. Павлова». *** Новое крыло Склифа встретило её запахом хлорки, стерильности и тишиной. Павлова вошла в приёмный покой, опираясь на трость — нога ещё болела, но она запретила себе обращать на это внимание. Белый халат, строгий костюм, волосы, собранные в тугой пучок. Она выглядела так же, как всегда. Но все, кто её видел, чувствовали: что-то изменилось. Семёныч, который дежурил на входе, подскочил, открывая дверь. — Ирина Алексеевна! — в его голосе было столько радости, что она поморщилась. — Мы так ждали! Как вы? — Ждали, — она прошла мимо, не глядя на него. — Семёныч, закройте рот. Вы не рыба. Он замолчал, обиженно поджав губы. Она не обернулась. В коридоре её встретила Дубровская. Та шла с папкой, что-то читала, подняла голову и замерла. — Ирина Алексеевна… вы… вы вернулись. — Я вижу, — Павлова остановилась. — Нина Дмитриевна, вы чем занимаетесь? — Я… график дежурств проверяю. — И что, всё в порядке? — Да, всё… — Тогда почему вы стоите? Идите работайте. Дубровская открыла рот, хотела что-то сказать, но Павлова уже пошла дальше, оставив её стоять посреди коридора. В ординаторской было шумно. Хирурги, интерны, медсёстры — все собрались перед утренней планеркой. Увидев Павлову, они замолчали. Кто-то попытался улыбнуться, кто-то открыл рот, чтобы поздороваться. — Доброе утро, — сказала она, проходя к своему месту. — Садитесь. Много работы. Они сели. Быстро, молча, как нашкодившие школьники. — Что у нас? — она открыла планшет, пробегая глазами сводку. — Хромов, ваши. — Ирина Алексеевна, — Хромов встал, поправил очки. — За ночь поступило трое. Один с инфарктом, один с черепно-мозговой, один с аппендицитом. Все прооперированы, состояние стабильное. — Аппендицит? — она подняла голову. — Кто оперировал? — Куликов. — Куликов, — она посмотрела на него. — Сергей Анатольевич, вы — торакальный хирург. С каких пор вы режете аппендиксы? — Дежурный хирург был занят, — Куликов говорил тихо, не поднимая глаз. — Занят? — её голос стал ледяным. — Кем? И где он вообще? — Я здесь, — Брагин поднялся из-за стола. — Ирина Алексеевна, я проводил сложную операцию. Куликов подменял меня. — Брагин, — она повернулась к нему. — Вы — заведующий кардиологией. Вы не имеете права оставлять дежурного хирурга без присмотра. Если бы случилось что-то экстренное? — Но ничего не случилось, — Брагин пытался говорить спокойно, но в его голосе слышалось напряжение. — А если бы случилось? — она повысила голос. — Вы что, решили, что раз я в отпуске, можно расслабиться? Я вам не отпуск давала. Я лечилась. И если вы, пока я лечилась, разболтались — я вас быстро в чувство приведу. — Ирина Алексеевна, — Брагин шагнул к ней. — Мы все переживаем. Мы все… — Переживаете? — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько холода, что Брагин замолчал. — Вы думаете, я не переживаю? Вы думаете, мне легко? Я потеряла человека, которого люблю. Но я не позволяю себе разболтаться. И вам не позволю. Работаем. Она села, взяла ручку. В комнате было тихо. Никто не смел говорить. — График дежурств, — она посмотрела на Дубровскую. — Переделать. Брагин — ночные смены до конца месяца. Куликов — отвечает за аппендиксы, раз он так хорошо их режет. Хромов — контроль за кардиологией. Всё. — Ирина Алексеевна, — Фаина Игоревна поднялась из-за стола. — Можно слово? — Фаина Игоревна, — Павлова посмотрела на неё, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость. — Говорите. — Я хочу сказать, — Фаина Игоревна обвела взглядом всех, — что все мы здесь переживаем. Но Ирина Алексеевна права. Мы работаем. Мы — команда. И мы будем работать, как работали. А если кто-то считает, что ему тяжело — пусть вспомнит, что Ирина Алексеевна потеряла жениха. И она здесь. И она работает. И мы будем работать. Тишина стала другой — не испуганной, а уважительной. Павлова смотрела на Фаину Игоревну, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на благодарность. — Спасибо, Фаина Игоревна, — сказала она. — Разошлись. Все встали, начали выходить. Павлова осталась сидеть, чувствуя, как дрожат руки. Она сжала их в кулаки, чтобы никто не видел. — Ирина Алексеевна, — Фаина Игоревна подошла, когда все ушли. — Вы как? — Нормально, — она не подняла головы. — Не врите, — Фаина Игоревна села рядом. — Я вижу. Вы на пределе. — Я в порядке, — голос Павловой был ровным, мёртвым. — Хорошо, — Фаина Игоревна вздохнула. — Тогда слушайте. Я обещала вам помочь. И я помогу. Я уже говорила с нужными людьми. Павлова подняла голову. — С кем? — С людьми, которые могут проверить Кривицкого, — Фаина Игоревна говорила тихо, но твёрдо. — У него не всё чисто, Ирина Алексеевна. Я знаю. Я работаю в этой системе тридцать лет. Я знаю, куда нажать, чтобы такие, как он, ответили. — Фаина Игоревна, — Павлова посмотрела на неё. — Зачем вы это делаете? Вы же… вы же были с ним близки. — Была, — Фаина Игоревна усмехнулась. — Но я не дура. Я видела его, когда он пришёл с комиссией. Видела, как он смотрел на вас. Видела, как он смотрел на Лазарева. Я знаю, что такое ревность. И я знаю, на что способны мужчины, когда они ревнуют. — Вы думаете, он… — Я знаю, — Фаина Игоревна перебила. — Я не знаю, как это доказать. Но я знаю. И я найду способ. Обещаю. Павлова смотрела на неё, и впервые за этот месяц в её груди шевельнулось что-то, похожее на надежду. — Спасибо, — прошептала она. — Фаина Игоревна, спасибо. — Не за что, — Фаина Игоревна встала. — А теперь — идите работать. У вас операция через час. — Откуда вы знаете? — Я всё знаю, — Фаина Игоревна усмехнулась. — Я же главная медсестра. Она вышла, а Павлова осталась сидеть, сжимая ручку, и думала о том, что, наверное, впервые за этот месяц она не одна. *** Через три дня после возвращения Павловой вызвали в министерство. Звонил сам заместитель министра, который курировал восстановление Склифа, — Петр Сергеевич Воронов, человек с тяжёлым взглядом и привычкой говорить «мы должны обсудить это конструктивно». Павлова приехала к десяти утра. В приёмной её заставили ждать сорок минут. Она сидела на жёстком стуле, сжимая трость, и смотрела на часы. Каждая минута растягивалась в час, каждый час — в вечность. — Ирина Алексеевна, — секретарша, молодая, ухоженная, с идеальным маникюром, улыбнулась. — Проходите. Пётр Сергеевич вас ждёт. Она вошла, не постучав. Воронов сидел за огромным столом, разбирал бумаги. Увидев её, поднял голову, и на его лице появилась дежурная улыбка. — Ирина Алексеевна! Рад вас видеть. Как ваше здоровье? — Здоровье нормально, — она села без приглашения. — Зачем вызывали? — Сразу к делу? — он отложил бумаги. — Хорошо. Я хотел обсудить ситуацию с коллективом. До меня дошли слухи, что вы не совсем… конструктивно ведёте себя с сотрудниками. — С какими сотрудниками? — она смотрела на него в упор. — С разными, — Воронов говорил осторожно, подбирая слова. — Жалобы поступают. На ваш стиль руководства. На излишнюю жёсткость. — Жалобы? — она усмехнулась. — От кого? От тех, кто не умеет работать? Или от тех, кто привык делать вид, что работает? — Ирина Алексеевна, — Воронов нахмурился. — Я понимаю, вы пережили тяжёлую утрату. Но это не даёт вам права… — Не даёт мне права что? — она перебила. — Требовать, чтобы люди работали? Чтобы они выполняли свои обязанности? Чтобы они не прятались по углам, пока их коллеги спасают жизни? — Я не об этом, — Воронов повысил голос. — Я о том, что вы посылаете к чёрту заведующего травматологией, унижаете медсестёр, оскорбляете коллег. Это непрофессионально. — Профессионально — это когда пациенты умирают из-за того, что хирург не выспался? — она встала, опираясь на трость. — Профессионально — это когда в операционной нет нужных инструментов, потому что заведующий не соизволил подписать заявку? Вы знаете, что у нас творится, пока я была в больнице? Нет. Вам докладывают красивые цифры. А я знаю. Я вижу. — Ирина Алексеевна, — Воронов тоже встал. — Я не для того вас вызвал, чтобы спорить. Я хочу помочь. — Помочь? — она усмехнулась. — Тогда помогите мне найти убийцу моего жениха. Воронов замер. Тишина повисла, тяжёлая, звенящая. — Что вы имеете в виду? — спросил он, и голос его стал тише. — То, что слышите, — она смотрела на него, и в её глазах горел холодный, страшный огонь. — Константин Лазарев не сорвался. Его верёвку перерезали. И я знаю, кто это сделал. И я найду способ доказать. И если вы не поможете — я сделаю это сама. И тогда будет поздно говорить о конструктивности. Она развернулась и вышла, оставив Воронова стоять посреди кабинета. В приёмной секретарша смотрела на неё с ужасом. — Что вы… — начала она. — Заткнитесь, — сказала Павлова и пошла к выходу. В коридоре она столкнулась с Кривицким. Он стоял у окна, в дорогом костюме, с папкой в руках, и смотрел на неё с улыбкой, от которой у неё закипела кровь. — Ирочка, — он шагнул к ней. — Я слышал, ты была у Воронова. Как прошло? — Гена, — она остановилась, и в её голосе было столько холода, что он замер. — Если ты подойдёшь ко мне ещё раз, я убью тебя. Прямо здесь. Прямо сейчас. И мне будет всё равно, что будет потом. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнул страх. Но он не отступил. — Ты не в себе, — сказал он тихо. — Тебе нужно отдохнуть. Прийти в себя. — Я в себе, — она шагнула к нему, и он отступил. — Я в себе, Гена. И я знаю, что ты сделал. И ты ответишь. Она прошла мимо, не оглядываясь. А он остался стоять, сжимая папку, и на его лице была такая злоба, что секретарша, которая видела всё, испугалась. *** Он ехал по вечерней Москве, сжимая руль так, что побелели костяшки. Ира. Она знала. Она говорила так, будто видела. И Куликов — он молчал, но в его глазах было то же самое. Они знали. Или догадывались. Но если они начнут копать — найдут. У него было много тёмных дел, не только эта верёвка. И если всё всплывёт — ему конец. Он остановил машину у старого дома в центре, с облупившейся штукатуркой и высокими окнами. Дом был известен в узких кругах — здесь принимала женщина, о которой говорили, что она может всё. Снять порчу, навести любовь, вернуть то, что потеряно. Кривицкий поднялся на третий этаж, позвонил. Дверь открыла старуха — маленькая, сгорбленная, с острыми чёрными глазами, которые, казалось, видели насквозь. — Заходи, — сказала она и повернулась, не дожидаясь ответа. В комнате было темно, пахло травами и чем-то сладким, приторным. Горели свечи, в углу мерцала лампада, на стенах висели какие-то странные картинки, амулеты, фотографии. — Садись, — старуха указала на стул. — Что привело? — Женщина, — Кривицкий сел, не снимая пальто. — Я хочу, чтобы она была со мной. Чтобы забыла того, другого. Чтобы полюбила меня. — Любовь, значит, — старуха усмехнулась. — А кто та, другая? Кого забыть надо? — Молодой, — Кривицкий сжал кулаки. — Но его больше нет. Он погиб. А она не может забыть. Она плачет по нему, не спит, не ест. — Погиб, говоришь, — старуха смотрела на него, и в её глазах было что-то, отчего ему стало не по себе. — А ты при чём? — Я люблю её, — он выдержал её взгляд. — Я всегда любил. А он… он встал между нами. — И убрал ты его, — старуха сказала это спокойно, как констатацию факта. Кривицкий побледнел. — Я не… — Не ври, — перебила она. — Я вижу. Тёмное на тебе. Тяжёлое. И кровь. — Я заплачу, — он достал толстую пачку денег, положил на стол. — Сколько скажете. Старуха посмотрела на деньги, потом на него. Взяла свечу, поднесла к его лицу, всматриваясь. — Не возьму, — сказала она, и голос её стал жёстким. — Уходи. — Почему? — он вскочил. — Я заплачу. Всё, что хотите. — Потому что это не сделать, — она покачала головой. — Её сердце не для тебя. Оно занято. Навсегда. Там такая любовь, что никакие силы не властны её изменить. — Но его нет! — закричал он. — Он погиб! — Он жив, — старуха смотрела на него, и в её глазах был холод. — Он жив. И он вернётся. Скоро. Ты это чувствуешь? Боишься? Правильно. Бойся. Кривицкий отшатнулся. Слова ударили, как пощёчина. — Жив? — прошептал он. — Не может быть. Он упал. В расщелину. Его искали. Не нашли. — Горы не отдают тех, кого любят, — старуха подошла к нему, и он почувствовал запах трав, дыма, чего-то древнего, страшного. — Они хранят. И когда придёт время — отпустят. А ты… ты получишь своё. За всё. Иди. Он выбежал из комнаты, не помня себя. Спустился по лестнице, вылетел на улицу, и холодный ветер ударил в лицо, отрезвляя. Жив. Лазарев жив. Это невозможно. Но она сказала. И в её глазах была правда. Он сел в машину, завёл двигатель, и руки его дрожали. Что делать? Если он вернётся — всё рухнет. Ира узнает. Все узнают. Он должен что-то сделать. Должен… Он набрал номер. Долгие гудки, потом ответ. — Мне нужно, чтобы вы кое-что проверили, — сказал он, и голос его был чужим, хриплым. — В горах. Лагерь, где были спасатели. Узнайте, не находили ли они… человека. Живого. Или мёртвого. Всё узнайте. Он сбросил вызов и откинулся на сиденье, закрыв глаза. В голове билась одна мысль: «Он жив. Он вернётся. И тогда мне конец». *** Костя сидел на крыльце хижины, смотрел на закат и чувствовал, как силы возвращаются. Боль в груди утихла, нога сгибалась, рука поднималась. Ещё немного — и он сможет идти. Идти домой. К Ире. — Ты сегодня лучше, — старуха вышла, села рядом, протянула ему чашку с отваром. — Пей. Он пил, чувствуя знакомую горечь. Вкус был странным, но он привык. — Скажи, — он повернулся к ней. — Кто ты? На самом деле? — Шаманка, — она улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что-то древнее, мудрое. — Я лечу людей. Таких, как ты. Кого горы не захотели забирать. — Почему они не захотели меня забирать? — спросил он. — Потому что ты нужен, — она посмотрела на закат, на багровое небо, на чёрные силуэты гор. — Твоя женщина ждёт. Она не сдаётся. Она верит. И горы это видят. — Ира, — он сжал чашку. — Как она? — Плохо, — старуха покачала головой. — Она не спит. Не ест. Работает, как проклятая. Злая стала. Холодная. Но она верит. Она знает, что ты жив. — Как она может знать? — он смотрел на неё. — Я сам не знал, выживу ли. — Сердце, — старуха коснулась его груди. — Оно чувствует. Любовь — это нить. Тонкая, но крепкая. Она не рвётся. Даже когда кажется, что всё кончено. — Я вернусь, — он встал, чувствуя, как нога болит, но держит. — Я обещал. — Вернёшься, — она кивнула. — Но не сразу. Ты должен окрепнуть. Дорога домой будет долгой. — Сколько? — Месяц, — она поднялась. — Может, два. Горы отпускают тех, кто готов. А ты ещё не готов. — Я готов, — он сжал кулаки. — Я должен вернуться. Она там одна. А он… он рядом. Я знаю. — Знаешь, — старуха посмотрела на него, и в её глазах было что-то, отчего он замер. — Тот, кто перерезал верёвку, рядом с ней. Он хочет её. Он не отступит. — Я знаю, — он почувствовал, как кровь закипает. — И я убью его. — Нет, — она покачала головой. — Не убивай. Пусть судьба его накажет. Она уже начала. — Что ты имеешь в виду? — Он был у той, кто видит, — старуха усмехнулась. — Хотел приворожить твою женщину. А ему сказали, что ты жив. И что скоро вернёшься. Теперь он боится. И будет делать глупости. А глупости ведут к концу. Костя смотрел на неё, и постепенно понимание приходило. Кривицкий знает. Он ищет его. Он боится. И это — его слабость. — Я вернусь, — сказал он, и в его голосе была сталь. — И я не дам ему её тронуть. — Вернёшься, — старуха кивнула. — А теперь иди. Лечись. Силы нужны. Он вошёл в дом, лёг на лежанку, и в темноте увидел её лицо. Ирину. Светлые волосы, зелёные глаза, усталую улыбку. Она ждала. И он вернётся. Он обещал. *** «Привет, дневник. Сегодня был тяжёлый день. Я была в министерстве, ругалась с Вороновым, послала его, кажется, к чёрту. Потом встретила Гену. Он смотрел на меня так, будто я была его собственностью. Я сказала, что убью его, если он подойдёт. Он испугался. Я видела. Хорошо. Пусть боится. Фаина Игоревна сегодня сказала, что у неё есть связи. Что она поможет наказать Гену. Я не знаю, как она это сделает. Но я ей верю. Она не из тех, кто бросает слова на ветер. Я работаю. Всё время. Операции, консилиумы, бумаги. Я не сплю. Не потому, что не могу. Я боюсь. Когда я закрываю глаза, я вижу его. Он стоит на скале, смотрит на меня, улыбается. Протягивает руку. Я тянусь к нему, и он исчезает. И я падаю. Я больше не хочу падать. Сегодня я оперировала. Сложный случай, проникающее ранение в грудь. Руки не дрожали. Голос был твёрдым. Ассистенты смотрели на меня с уважением. Или со страхом. Мне всё равно. Главное, что пациент выжил. После операции я сидела в ординаторской, пила кофе, смотрела в окно. И вдруг мне показалось, что я вижу его. В коридоре. Он шёл, такой же, как всегда — в белом халате, с наглой улыбкой. Я вскочила, выбежала. Никого. Только Куликов, который смотрел на меня с болью. — Вам показалось, — сказал он. — Ирина Алексеевна, вам показалось. Я не ответила. Вернулась в кабинет, закрыла дверь. Сидела, сжимала шарф — тот самый, синий, который связала Фаина Игоревна. И плакала. Впервые за этот месяц. Не от слабости. От того, что слишком долго была сильной. Дневник, я не знаю, что будет завтра. Не знаю, смогу ли я продолжать. Но я знаю одно: я не сдамся. Я буду жить. Работать. Ждать. Потому что он обещал вернуться. И я верю. Спокойной ночи, дневник. Спокойной ночи, Костя. Я знаю, ты там. Я чувствую. И я буду ждать. Павлова». *** Ночью, когда Москва затихла, а Павлова, обессиленная, наконец провалилась в сон, ей приснился сон. Она стояла на краю обрыва, там, в горах, где всё случилось. Ветер дул, снег кружился, и она смотрела вниз, в пропасть. — Ира, — голос раздался сзади. Она обернулась. Костя стоял в двух шагах от неё. Живой, настоящий, с улыбкой на губах. — Костя? — она шагнула к нему. — Ты жив? — Жив, — он протянул руку. — Я вернулся. — Когда? — она хотела коснуться его, но не могла дотянуться. — Скоро, — он улыбался, и его глаза светились. — Скоро. Жди. — Я жду, — она плакала, слёзы текли по щекам, но она не чувствовала их. — Я всегда жду. Он шагнул к ней, коснулся её лица, и она почувствовала тепло его рук. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я всегда любил. — И я, — она прижалась к нему, чувствуя, как он тает, исчезает. — Костя! Она проснулась. В комнате было темно, только луна светила в окно. Она сидела на кровати, тяжело дыша, и вдруг заметила: на столе, там, где лежал синий шарф, появился ещё один. Белый, тонкий, с вышитыми узорами. Она взяла его, поднесла к лицу. Пахло травами, дымом, горами. К шарфу была приколота записка. Старая, пожелтевшая, с неровными буквами. «Жди. Он вернётся. Горы отпустили». Она сжала шарф, и слёзы текли по щекам, и где-то в груди, там, где была пустота, загорался маленький, слабый огонёк. Надежда. В дверь позвонили. Она не пошевелилась. Звонок повторился, потом ещё раз. Потом голос — тихий, настойчивый: — Ирина Алексеевна, откройте. Это я, Куликов. У меня новости. Она встала, подошла к двери, открыла. Куликов стоял на пороге, бледный, взволнованный. — Что случилось? — спросила она. — Звонили из гор, — он говорил быстро, сбивчиво. — Полковник. Они нашли следы. Костя… он мог выжить. Кто-то его нашёл. Кто-то выходил. Она смотрела на него, и слова не складывались в предложения. — Что? — прошептала она. — Он жив, — Куликов шагнул к ней. — Я не знаю, как, но он жив. Мы найдём его. Обещаю. Она стояла, сжимая белый шарф, и слёзы текли по щекам. И впервые за этот месяц она улыбнулась. Слабо, едва заметно, но улыбнулась. — Я знала, — прошептала она. — Я знала. А в это время в своей квартире Кривицкий смотрел на чёрный камень, который лежал на столе. Камень дрожал, вибрировал, и из него шёл свет — багровый, страшный. — Нет, — прошептал он. — Нет, не может быть. Камень треснул. И в тишине раздался голос — древний, безликий, всезнающий: — Он вернулся. И ты ответишь. Кривицкий отшатнулся, упал на пол, и камень раскололся на две половины, обнажая внутри пустоту. Чёрную, бездонную, как та расщелина, куда он отправил Лазарева. А в горах, в маленькой хижине, старуха смотрела на закат и улыбалась. Она знала: он вернётся. Горы отпустили.