Дневник Павловой

«Привет, дневник. Сегодня Куликов прибежал ночью с новостью. Он сказал, что из гор звонил полковник. Что они нашли следы. Что Костя мог выжить. Я не поверила. Я боялась поверить. Слишком долго я ждала, слишком много раз мне казалось, что я слышу его голос, вижу его в коридоре, чувствую его дыхание на своей щеке. И каждый раз это была пустота. Каждый раз я оставалась одна. Но сегодня… сегодня что-то изменилось. Я сидела на кровати, сжимала белый шарф, который появился неизвестно откуда, и чувствовала, как в груди разгорается огонь. Маленький, слабый, но живой. Надежда. Я запретила себе надеяться. Я знала, что если надежда не оправдается — я не выдержу. Но я не могла её погасить. Она горела, вопреки всему. И я поняла: я всегда надеялась. Даже когда говорила себе, что всё кончено. Даже когда стояла на коленях у могилы без тела. Я ждала. Я всегда ждала. Фаина Игоревна сказала сегодня: «Всё будет хорошо, Ирина Алексеевна. Я чувствую». Я рассмеялась. Впервые за два месяца. Она посмотрела на меня и сказала: «Смейтесь, смейтесь. А я знаю. Сердце чувствует». И ушла, оставив меня одну. Я сидела, сжимала белый шарф, и вдруг поняла, что тоже чувствую. Что-то большое, светлое, неизбежное. Как рассвет после долгой ночи. Завтра будет новый день. Завтра я пойду в Склиф, как всегда. Буду оперировать, ругаться с Фаиной Игоревной, разбирать бумаги, делать вид, что я сильная. Но сегодня… сегодня я позволю себе надеяться. Потому что если он жив — он вернётся. Он обещал. А он всегда возвращается. Спокойной ночи, дневник. Спокойной ночи, Костя. Я жду. Павлова». *** Утро в горах было прозрачным, холодным, таким, каким оно бывает только высоко над землёй, где воздух ещё чист, а снег — ослепительно бел. Костя стоял на крыльце хижины, вдыхал этот воздух и чувствовал, как силы возвращаются. Не постепенно, как было всё это время, а сразу, полной грудью, словно кто-то разорвал невидимые цепи, державшие его здесь. — Сегодня, — старуха вышла, села на лавку, посмотрела на него. — Сегодня ты уходишь. — Я готов, — он повернулся к ней. За два месяца он привык к её лицу — морщинистому, с глубокими глазами, в которых светилась древняя мудрость. Привык к её молчанию, к её травам, к её песням, которые она пела по ночам, когда ему было особенно тяжело. — Готов, — она кивнула. — Горы отпустили тебя. Они всегда отпускают тех, кто нужен. — Спасибо, — он опустился перед ней на колени, взял её руку. — Я не знаю, как тебя благодарить. Ты спасла мне жизнь. — Не мне, — она покачала головой. — Горам. Твоей женщине. Тебе самому. Я только помогла. — Как тебя зовут? — спросил он, понимая, что так и не спросил за всё это время. — Айгуль, — она улыбнулась. — Меня зовут Айгуль. — Айгуль, — повторил он, запоминая. — Я вернусь. Я приеду к тебе. С Ирой. Мы вместе поблагодарим тебя. — Приезжайте, — она встала, помогла ему подняться. — Я буду рада. А теперь — иди. Там, внизу, тебя ждут. Он оглянулся на прощание. Хижина стояла на краю скалы, маленькая, почти незаметная среди огромных гор. Дым из трубы тянулся вверх, растворяясь в прозрачном воздухе. Айгуль стояла на крыльце, смотрела ему вслед, и её губы шевелились, шепча что-то — благословение, или заклинание, или просто слова прощания. Он пошёл вниз по тропе, чувствуя, как ноги, ещё недавно едва державшие его, теперь несут уверенно и легко. Ни следа от переломов, от вывихов, от ушибов. Только шрамы на руках и груди напоминали о том, что было. И, может быть, что-то ещё, глубоко внутри — то, что останется с ним навсегда. Внизу, в лагере, его уже ждали. Полковник — тот самый, с седыми висками и внимательными глазами — увидел его, замер, потом шагнул навстречу. — Лазарев? — голос его дрогнул. — Константин Германович? — Живой, — Костя улыбнулся, и в этой улыбке было всё — боль, надежда, радость, облегчение. — Я живой. — Как? — полковник подошёл, не веря своим глазам. — Мы искали вас. Две недели. Снег, лавины… мы думали… — Нашёл, кто надо, — Костя пожал ему руку. — Спасибо, что не бросили. — Бросили, — полковник покачал головой. — Мы были вынуждены. Погода. Люди. Но я оставил людей. Они искали, как могли. А потом… потом нам сказали, что вы объявились. Что вы живы. Я не поверил. — Жив, — Костя повторил. — И мне нужно в Москву. Срочно. — Вертушка через час, — полковник кивнул. — Успеете. Он стоял, смотрел, как Костя идёт к палатке, и всё не верил. Человек, которого он считал погибшим, шёл по снегу, опираясь на посох, но шёл сам. Без носилок, без помощи. И на его лице не было боли — только решимость. — Чудо, — прошептал полковник. — Настоящее чудо. *** Павлова стояла у окна своего кабинета, смотрела на серое московское небо и не видела его. Перед глазами были горы, снег, скалы. И Костя, который стоял на краю, протягивал руку. В дверь постучали. Тихо, неуверенно. — Войдите, — сказала она, не оборачиваясь. Дверь открылась. Кто-то вошёл, остановился. — Ирина Алексеевна, — голос Фаины Игоревны был странным — взволнованным, прерывистым. — Ирина Алексеевна, к вам… — Что? — она обернулась, и слова застряли в горле. В дверях стоял Костя. Живой. Настоящий. В той самой куртке, в которой ушёл в горы, но куртка была изодрана, на лице — шрамы, зажившие, но всё ещё заметные. Он был худым, бледным, не таким, как прежде. Но это был он. Его глаза — голубые, такие родные, такие живые. Его руки, которые висели вдоль тела, сжимаясь в кулаки. Его улыбка — та самая, наглая, мальчишеская, от которой у неё всегда замирало сердце. — Ира, — сказал он, и голос его был хриплым, чужим. — Я вернулся. Мир рухнул. Или, наоборот, встал на место. Павлова смотрела на него, и слова не шли. Только сердце колотилось где-то в горле, только слёзы застилали глаза, только ноги, которые держали её всё это время, вдруг стали ватными. — Костя? — прошептала она, и голос её был чужим, незнакомым. — Костя? — Я здесь, — он шагнул к ней. — Я живой. Она рванулась к нему. Трость упала, нога подломилась, но она не чувствовала. Она летела, как летят в пропасть, зная, что там, внизу, её поймают. И он поймал. Она влетела в его объятия, и мир взорвался. Тысячами осколков, цветом, светом, звуком. Она чувствовала его руки, которые обнимали её, сжимали, не отпускали. Чувствовала его тепло — живое, настоящее, такое, каким она его помнила. Чувствовала его запах — снега, ветра, гор и чего-то ещё, древнего, неуловимого. — Костя, — прошептала она, и слёзы текли по её щекам. — Костя, ты жив. Ты правда жив. — Жив, — он прижимал её к себе, гладил по волосам, по спине, и его руки дрожали. — Я обещал. Я всегда возвращаюсь. Она подняла голову, хотела сказать что-то ещё, но мир поплыл. Комната закружилась, лица за окном расплылись, и она почувствовала, как ноги подкашиваются. — Ира! — крикнул Костя, но голос его звучал далеко, как сквозь вату. Она упала, и он подхватил её, не давая коснуться пола. Последнее, что она увидела, — его лицо, испуганное, растерянное, и его глаза, которые смотрели на неё с любовью и страхом. А потом — темнота. *** Она пришла в себя от того, что кто-то гладил её по лицу. Тихо, осторожно, едва касаясь. Она открыла глаза и увидела потолок. Свой кабинет. Она лежала на диване, укрытая чьим-то пальто. А рядом сидел Костя. Живой, настоящий, держал её за руку, гладил по щеке. — Ты в обморок упала, — сказал он, и в его голосе была улыбка. — Испугала меня. — Ты жив, — она смотрела на него, не веря своим глазам. — Ты правда жив. — Жив, — он наклонился, поцеловал её в лоб. — Я же обещал. Она протянула руку, коснулась его лица. Шрамы. Зажившие, но она чувствовала их под пальцами. Его скулы стали острее, глаза глубже. Он изменился. Но он был здесь. Он был жив. — Как? — прошептала она. — Как ты выжил? — Потом, — он взял её руку, поцеловал пальцы. — Сначала ты. Ты как? — Я… — она попыталась сесть, и голова закружилась. — Я не знаю. Я думала, ты умер. Я думала, я больше никогда тебя не увижу. — Я здесь, — он помог ей сесть, обнял, прижал к себе. — Я здесь, Ира. Я вернулся. Она сидела, прижавшись к нему, чувствуя, как его сердце бьётся, и не могла поверить. Слишком долго она ждала. Слишком долго она верила и не верила. А теперь он был здесь. Живой. Настоящий. В дверь постучали. Потом открыли, не дожидаясь ответа. — Ирина Алексеевна! — голос Брагина был взволнованным. — Мы слышали… Костя! — он замер в дверях, глядя на них. — Костя, ты… — Живой, — Костя не отпускал Иру. — Живой, Олег. Видишь, восставший из мертвых. Говорят, после такого полагается повышение. Или хотя бы памятник при жизни. — Чёрт, — Брагин шагнул в кабинет. — Чёрт, Костя! Как? Мы думали… И где тебя носило? В Израиль за новым сердцем? Или в Тибет за просветлением? — В горах лечился, — Костя усмехнулся. — У одной старушки-шаманки. Оказывается, там такие процедуры — ни в одной платной клинике не сделают. Лежал, травки пил, с духами общался. Рекомендую, если соберешься на лыжах кататься. — Обойдусь, — Брагин подошёл, сел напротив, разглядывая друга. — Я лучше в Турцию, на море. Там и опасность только в том, что сгоришь на солнце. А ты… чёрт, Костя, ты же как мумия. Шрамы на пол-лица. И где твоя былая красота? — Красота при мне, — Костя потрогал шрам на скуле. — Просто теперь у меня характерная внешность. Бандитская. Ира теперь будет меня ещё больше бояться. — Я не боюсь, — Павлова, наконец, пришла в себя, услышав их перепалку. — Я просто в обморок упала от неожиданности. А если ты думаешь, что шрамы тебя красят — ты ошибаешься. Ты и без них был красивый. Наглый, но красивый. — Ну вот, — Костя прижал её к себе. — Моя женщина меня любит любым. Даже с памятью о встрече со скалами. — Лазарев, — Брагин хмыкнул. — Тебе бы в цирк — клоуном. С такими шутками и внешностью ты бы там сборы делал. — Завидуешь, — Костя подмигнул. — Не каждому дано выжить после падения с высоты и вернуться домой с таким чувством юмора. — С чувством юмора у тебя всегда было хорошо, — Куликов вошёл, услышав голоса. — Но чтобы вернуться и сразу же начать травить байки… Костя, ты чудо. — Серёга, — Костя встал, обнял друга. — Я слышал, ты тут за меня показания давал. Спасибо. Я знал, что ты не бросишь. — Ты бы и сам не бросил, — Куликов отстранился, разглядывая его. — Но теперь-то ты здесь. Живой. И мы найдём способ наказать эту гниду. — Найдём, — Костя посмотрел на Иру. — Теперь найдём. А пока — давайте радоваться. Я вернулся. И, кажется, сегодня можно устроить праздник. — Праздник? — Брагин поднял бровь. — Ты на себя в зеркало смотрел? Ты похож на чучело, которое забыли в горах. Но если хочешь — я закажу пиццу. Только с ананасами не надо, я помню, как ты её ненавидишь. — Пиццу — давай, — Костя сел обратно на диван, обнял Иру. — А ананасы — это для тех, у кого нет вкуса. У нас с Ирой вкус есть. — У тебя вкус есть? — Брагин покосился на Павлову. — Ирина Алексеевна, а вы уверены, что хотите связывать свою жизнь с этим типом? Он же после гор совсем чокнулся. — Уверена, — Павлова улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что Брагин замолчал. — Он — мой. Чокнутый, но мой. — Ну, тогда — за чокнутых, — Брагин поднял воображаемый бокал. — Пусть они всегда возвращаются. — Возвращаются, — Костя поцеловал Иру в висок. — Всегда. *** Через час, когда Павлова немного пришла в себя, а Костя смог переодеться в чистое — Брагин принёс свою сменную одежду, она оказалась ему великовата, но он был не против — в Склиф приехали его родители. Они вошли в кабинет, и Герман Викторович, который всегда выглядел невозмутимым, увидев сына, замер. Его жена, Мария Валерьевна, ахнула, прижала руки к лицу. — Костя, — прошептала она. — Костенька… — Мама, — он встал, шагнул к ней. — Я живой. Я вернулся. Она бросилась к нему, обняла, заплакала. Герман Викторович подошёл, положил руку на плечо сына, и Павлова увидела, как дрожит его рука. — Как? — спросил он. — Как ты выжил? — Потом, отец, — Костя обнимал мать, гладил её по спине. — Потом всё расскажу. Сначала… я хочу, чтобы вы познакомились. Это Ира. Моя Ира. Павлова встала, чувствуя, как дрожат колени. Мария Валерьевна повернулась к ней, и в её глазах были слёзы. — Ирина, — она шагнула к ней, взяла её за руки. — Я знаю вас. Я видела вас на… на похоронах. Вы были такая бледная, такая… я хотела подойти, но не смогла. Я думала, мы потеряли сына. А вы… вы потеряли его дважды. — Мария Валерьевна, — Павлова не знала, что говорить. — Я… — Не надо, — Мария Валерьевна обняла её. — Вы его ждали. Вы верили. Спасибо вам. — Она спасла меня, — Костя подошёл, обнял их обеих. — Она ждала. Она верила. Без неё я бы не вернулся. — Теперь вы — наша семья, — сказал Герман Викторович, и в его голосе была такая твёрдость, что Павлова поверила. — Теперь мы вместе. В дверь постучали. Вошёл Куликов, за ним — незнакомый мужчина в штатском, с тяжёлым портфелем. — Ирина Алексеевна, Костя, — Куликов говорил тихо, но твёрдо. — Это следователь из прокуратуры. Он хочет поговорить с Костей. — Здравствуйте, — мужчина представился, показал удостоверение. — Меня зовут Андрей Викторович Соколов. Константин Германович, я должен задать вам несколько вопросов. — Садитесь, — Костя сел на диван, Ира рядом. — Я расскажу всё. Он рассказал. Спокойно, чётко, как на допросе. Как они поднимались на скалу. Как Кривицкий страховал его. Как он увидел нож. Как верёвка была перерезана. Как он летел вниз. — Вы уверены, что это был именно Кривицкий? — спросил следователь. — Абсолютно, — Костя сжал кулаки. — Я видел его лицо. Я видел нож. Я видел, как он перерезал верёвку. — У вас есть доказательства? — Мои показания, — Костя посмотрел ему в глаза. — И показания Куликова. Он тоже видел. Куликов кивнул. — Я видел, — сказал он. — Я не видел, как он резал, но я видел, как он стоял с ножом. И я видел, как Костя упал. Я знаю, что это он. Следователь записывал, задавал вопросы. Костя отвечал, и с каждым ответом лицо его становилось жёстче. — Я хочу, чтобы его наказали, — сказал он в конце. — Он хотел убить меня. Он хотел забрать Иру. Он не должен быть на свободе. — Мы проведём проверку, — следователь встал. — Если ваши показания подтвердятся — будет возбуждено уголовное дело. — Он не уйдёт, — Костя встал, пожал ему руку. — Он ответит за всё. После того как следователь ушёл, Павлова сидела, сжимая руку Кости, и чувствовала, как внутри нарастает что-то тёмное, тяжёлое. Гнев. Ненависть. Желание уничтожить. — Он ответит, — прошептала она. — Я сделаю всё, чтобы он ответил. — Ответит, — Костя обнял её. — Теперь ответит. *** Когда все вышли, Фаина Игоревна задержалась. Она стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на Павлову с выражением, в котором смешались злость, удовлетворение и что-то ещё, очень тёплое. — Ну что, Ирина Алексеевна, — сказала она, — дождались. Живой ваш жених. И Кривицкий, эта гнида, теперь в прокуратуре. Я же говорила — у меня связи. — Фаина Игоревна, — Павлова встала, подошла к ней. — Это вы его остановили? В аэропорту? — Я, — Фаина Игоревна усмехнулась. — Позвонила куда надо. Сказала, что гражданин Кривицкий, который собрался сбежать в Израиль, возможно, причастен к покушению на убийство. И добавила пару фактов из его биографии, которые он очень хотел бы скрыть. Еврейскую морду в Израиле господь быстрее настигнет, пусть уж лучше здесь ответит, по закону. — Откуда вы знали, что он попытается улететь? — А кто ж не знает? — Фаина Игоревна пожала плечами. — Я этих типов за тридцать лет работы насмотрелась. Как пахнет жареным — они бегут. В Израиль, в Германию, в Америку. Куда подальше. Но я ему путь заказала. Теперь пусть сидит и думает о своих грехах. — Фаина Игоревна, — Костя подошёл, взял её за руку. — Спасибо. Вы… вы не представляете, что для нас сделали. — Представляю, — она посмотрела на него, и в её глазах мелькнула неподдельная нежность. — Я тоже теряла, Константин Германович. Я знаю, каково это — когда любимого человека у тебя забирают. И знаю, как хочется, чтобы справедливость восторжествовала. Так что не благодарите. Просто живите. И любите друг друга. А я… я буду за порядком следить. — Следите, — Костя улыбнулся. — Без вас мы бы пропали. — Без меня бы вы давно пропали, — Фаина Игоревна поправила причёску. — Ладно, пойду. У меня дел невпроворот. А вы — отдыхайте. Заслужили. Она вышла, и Павлова вдруг рассмеялась. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь всё, что было, — рассмеялась. — Что? — Костя обнял её. — Фаина Игоревна, — она вытирала слёзы. — Она… она сказала «еврейскую морду в Израиле господь быстрее настигнет». Я никогда не думала, что она такая… такая… — Такая справедливая? — Костя усмехнулся. — Или такая мстительная? — И то, и другое, — Павлова прижалась к нему. — Но я ей благодарна. Если бы не она — Гена бы улетел. И мы бы никогда не доказали. — Доказали бы, — Костя поцеловал её в макушку. — Мы бы нашли способ. Но так — быстрее. И справедливее. *** Вечером, когда Склиф опустел, а за окнами зажглись огни, Павлова и Костя сидели в её кабинете. Пили чай, смотрели друг на друга и не могли наговориться. Каждое слово, каждый взгляд казались драгоценными. — Ира, — Костя взял её за руку, — помнишь, я тебя спросил тогда, в горах? Про ребёнка? Она замерла. Сердце заколотилось. — Помню. — Я хочу знать, — он смотрел ей в глаза. — Ты подумала? Она молчала. Долго. Потом взяла его руку, прижала к своей щеке. — Подумала, — сказала она, и голос её был тихим, но твёрдым. — Я хочу. Я хочу ребёнка. Твоего. Нашего. — Ира, — он придвинулся ближе. — Ты уверена? Мы можем не спешить. Мы… — Костя, — она перебила. — Я два месяца думала, что ты мёртв. Я стояла у пустой могилы. Я кричала в пустоту. И поняла: я не хочу больше ждать. Не хочу бояться. Не хочу откладывать. Я хочу жить. С тобой. И я хочу, чтобы у нас была семья. Настоящая. — Семья, — он повторил, и в его глазах блеснули слёзы. — Ира, ты… ты сделала меня самым счастливым. — Ты меня — тоже, — она улыбнулась. — Так что давай, Лазарев. Женись на мне. И будем рожать детей. — Сейчас? — он усмехнулся сквозь слёзы. — Для начала — поженимся, — она поцеловала его. — А потом — дети. Договорились? — Договорились, — он обнял её. — Моя стервозная, любимая, единственная. — Твой идиот, — она прошептала ему в губы. — Навсегда. *** «Привет, дневник. Он вернулся. Я пишу эти слова, и они не имеют смысла. Потому что он не мог вернуться. Его не было два месяца. Его признали погибшим. Мы похоронили пустой гроб. Но он вернулся. Живой. Настоящий. С шрамами на лице и в душе. Он пришёл в мой кабинет, и я упала в обморок. Слишком долго я ждала. Слишком долго я верила и не верила. А он стоял в дверях и улыбался. И я поняла: чудеса бывают. Сегодня я сказала ему, что хочу ребёнка. Я думала, будет страшно. Но страха не было. Была уверенность. Было желание. Было чувство, что это — правильно. Он смотрел на меня, и в его глазах были слёзы. Я никогда не видела, чтобы Костя плакал. Оказывается, это красиво. И это — для меня. Фаина Игоревна сегодня была великолепна. Она сказала, что не дала Гене улететь в Израиль. И добавила, что «еврейскую морду там господь быстрее настигнет». Я смеялась до слёз. Впервые за два месяца — по-настоящему. Она — удивительная женщина. Я всегда это знала, но сейчас поняла окончательно. Скоро наша свадьба. Мы решили не ждать. Костя сказал: «Чего тянуть? Мы и так потеряли два месяца». Я согласилась. Пусть будет небольшая, для своих. Для тех, кто ждал, кто верил, кто помогал. Дневник, я счастлива. Впервые за долгое время — счастлива. Костя рядом. Кривицкий под следствием. Склиф работает. И впереди — целая жизнь. С ним. С нашими детьми. С нашим будущим. Спокойной ночи, дневник. Спокойной ночи, Костя. Ты спишь рядом. И я наконец-то могу спать спокойно. Павлова». Эпилог. Год спустя. Ровно через год после того, как Костя вернулся из гор, в маленькой московской церкви на окраине города играли свадьбу. Было холодно, но солнечно, и снег искрился, как бриллианты. Павлова шла по проходу в белом платье, опираясь на руку Германа Викторовича, который вёл её к сыну. Костя ждал у алтаря, в строгом костюме, с замиранием сердца. Шрамы на его лице за год почти исчезли, только на скуле осталась тонкая белая ниточка — память о том, что было. Герман Викторович передал руку Павловой сыну. — Береги её. Она у нас одна. — Буду, — Костя сжал ладонь Иры. — Всю жизнь. Сзади тихо плакала Мария Валерьевна, вытирая слёзы кружевным платочком. Фаина Игоревна стояла в первом ряду, в строгом костюме и шляпке, и её лицо было торжественным, как у человека, который лично устроил это счастье. Брагин и Куликов перешёптывались, но без обычных подколов — сегодня был не тот день. — Смотри, — шепнул Брагин Куликову. — Ирина Алексеевна плачет. Я думал, у неё вообще нет слёз. — Есть, — Куликов усмехнулся. — Просто она их прячет. Как и всё остальное. — А Костя? — Брагин посмотрел на друга. — Он, кажется, тоже на грани. — Пусть, — Куликов улыбнулся. — Заслужил. Когда священник объявил их мужем и женой, Костя поцеловал Иру так, что в церкви раздались аплодисменты. Ира смеялась сквозь слёзы, и её платье казалось белым облаком, а сама она — счастливой, живой, настоящей. — Ну что, Павлова, — прошептал Костя ей на ухо. — Дождалась? — Дождалась, — она прижалась к нему. — Лазарев, ты идиот. Самый красивый идиот на свете. — Мой идиот, — он поцеловал её. — Навсегда. *** В ресторане, когда гости уже устали пить и танцевать, Брагин поднял бокал. — Я хочу сказать, — он оглядел всех. — Я знаю эту пару… ну, почти с самого начала. Ирина Алексеевна, вы были стервой, вы остались стервой, но теперь вы — счастливая стерва. А Костя — он был идиотом, он остался идиотом, но теперь он — счастливый идиот. И я предлагаю выпить за то, чтобы идиотов и стерв было больше. Потому что они делают мир интереснее. — За стерв и идиотов! — закричал Куликов, и все засмеялись. — Брагин, — Павлова поднялась, держась за живот — её округлившийся живот, в котором уже шевелилась маленькая жизнь. — Если вы не заткнётесь, я скажу Фаине Игоревне, что вы прячете в её кабинете пустые коробки из-под расходников. — Не надо, — Брагин поднял руки. — Я сдаюсь. Я немой. Я просто счастлив за вас. — То-то, — Павлова села, и Костя обнял её, положив руку на живот. — Шевелится? — спросил он. — Немного, — она улыбнулась. — Как ты. Неугомонная. — Это точно девочка, — Костя поцеловал её в щёку. — У нас будет девочка. — Откуда ты знаешь? — Чувствую, — он усмехнулся. — Будет стервозная, как ты. Я её уже боюсь. — Правильно бойся, — она поцеловала его. — Бойся и люби. Как меня. *** А где-то далеко, в горах, в маленькой хижине, старуха Айгуль сидела у окна и смотрела на закат. В её руках была старая фотография — Костя и Ира на крыльце Склифа, которую она попросила передать. Она смотрела на их счастливые лица и улыбалась. — Вот и хорошо, — прошептала она. — Вот и правильно. Живите. Любите. А я… я буду ждать. Она зажгла лампаду, и в тишине раздался шёпот гор — древний, мудрый, бесконечный. Они знали: любовь всегда побеждает. Даже когда кажется, что выхода нет. Даже когда мир рушится. Даже когда теряешь надежду. Любовь всегда находит путь.