Код синий

Стрельбище пряталось за городом, среди заброшенных складов старого промышленного района. Эмма прижала приклад ружья к плечу и сосредоточенно смотрела на желтую мишень в тридцати метрах. Дэвид стоял рядом, засунув руки в карманы, и молчал. Он давно понял: когда она стреляет, лучше не вмешиваться. – Давай, - подбодрил он. – Выдохни. Эмма выдохнула, плавно нажала на спуск. Грохот ударил по ушам, эхо заметалось между бетонными стенами, разбилось о крышу и рассыпалось где-то в ржавых балках перекрытий. Девушка опустила ружье, посмотрела на мишень. Дыра в десятке. Ровно в центре. – Неплохо. – Я всегда стреляю в десятку, - гордо ответила Эмма. – Я не про мишень, Свон. Я про то, что ты сегодня впервые за неделю улыбнулась. Эмма не нашла, что сказать. Она лишь перезарядила ружье, прицелилась снова. Дыра в десятке, на сантиметр левее предыдущей. Она опустила ружье, сняла защитные очки, потерла переносицу. Глаза слезились от пороховой гари и ветра, который гулял по пустому складу, залетая через разбитые окна. – Дэвид, ты когда-нибудь чувствовал, что идёшь не туда? Что тратишь время на одного, а настоящий убийца делает своё дело у тебя за спиной? - спросила блондинка у напарника, хотя на самом деле вслух продолжала собственные размышления. Нолан помолчал. Потом достал из кармана пачку сигарет, закурил. Дым смешался с пороховой гарью, и Эмма почувствовала знакомый запах юности, когда они начинали работать вместе, и всё казалось намного проще. – Чувствовал, - сказал он. – Каждый день. Это называется работа, Эмма. Если ты уверена, что права, значит, ты чего-то не видишь. – А если я не уверена? – Значит, ты на правильном пути, - мужчина затушил сигарету о бетонную стену, бросил окурок в урну, которую кто-то притащил сюда лет десять назад. – Слушай, - он посмотрел на девушку, нахмурился. – Ты сейчас не про Уэйла. Ты про Миллс. Эмма промолчала.  – Мы подозревали, ты следила за ней. И ошиблась. Это бывает. Не делай из этого трагедию. – Но я сделала из этого трагедию. Она во мне разочаровалась, а меня почему-то это волнует.  – Ты не могла знать. – Я должна была знать. Я детектив. Моя работа - читать людей. А я увидела в ней только подозреваемую, не женщину, которая может быть несчастна, - Эмма жестикулировала руками, и это были непривычные для нее чувства.  – Ты поговоришь с ней, - твердо решил Дэвид. – Когда найдем убийцу. – А если не найдем? – Найдем. – Откуда такая уверенность? – Потому что мы всегда находим, - мужчина подмигнул Свон, хлопая её по плечу в знак поддержки.  Эмма подняла ружье, прицелилась. Выдохнула, приготовилась нажать на спуск. Телефон завибрировал в кармане. Она отложила ружье. Лерой. – Свон, - он как всегда не церемонился. – Приезжайте в участок. Я накопал кое-что про вашего Уэйла. – Что? – Приедете и узнаете, - Лерой сбросил звонок. Эмма посмотрела на Дэвида. – Пора. Лерой сидел за столом Дэвида, разложив перед собой распечатки, фотографии, какие-то выписки. На его лице было выражение, которое Эмма видела редко, что-то среднее между удовлетворением и отвращением. Как у человека, который нашёл то, что искал, и теперь не знает, радоваться или нет. – Садитесь, - приказал Лерой, не поднимая головы. – И слушайте. На них смотрела старая, выцветшая фотография. Такие печатали в девяностых. На ней группа студентов в белых халатах, стоят на фоне анатомического колледжа. В первом ряду молодая Реджина Миллс - с серьезным лицом, идеально прямой спиной и укладкой, смотрит в камеру так, будто знает, что будет лучшей из лучших. Через два человека от неё Уэйл. Молодой, с темными волосами, падающими на лоб. Он смотрит не в камеру, а на Реджину.  – Это медицинский колледж, - пояснил Лерой. – Они учились на одном курсе. Миллс была успешной с первого курса и до выпуска. А Уэйл был всегда на ступень ниже. – Вот оно как, - протянул Дэвид.  – Я разговаривал с их преподавателем. Старик уже на пенсии, живёт во Флориде, но помнит их обоих. Сказал, что Уэйл был одержим Миллс, но не в романтическом смысле. Он хотел быть лучше неё, но она не замечала. Она вообще его не замечала. Он был для неё просто студентом из соседнего ряда, а для него она была.. целью. – Целью? - переспросила Эмма, вскинув брови.  – Именно. И знаете, что он сделал, когда понял, что не может быть лучше? - Лерой откинулся на спинку стула. – Он пошёл в патологоанатомы. Сказал преподавателю, что хочет изучать смерть. Потому что смерть - это единственное, что нельзя победить. Даже Миллс не может победить смерть. В участке повисла тишина. Эмма смотрела на фотографию, на молодого Уэйла, который смотрит на Реджину, и чувствовала, как неприятное, липкое чувство разливается по телу.

***

– Мистер Коулман, - она подошла к пациенту, лежащего на каталке и взяла его за руку. – Меня зовут доктор Миллс, я буду оперировать вас сегодня. Мужчина лет пятидесяти лежал на каталке, укрытый тонким больничным одеялом. Его пальцы чуть подрагивали, и он пытался выглядеть спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле. – Как будет проходить операция? – У вас хордома у основания черепа. Это редкая опухоль, она расположена очень глубоко и, к сожалению, успела обвить сонную артерию и зрительный нерв, - она говорила тихо и ровно, так, как говорят хирурги, которые привыкли объяснять сложные вещи простыми словами. – Я буду работать под операционным микроскопом, - продолжила Реджина. – Моя задача - удалить опухоль, не повредив то, что вокруг. – Это… звучит так, будто там почти нет места для ошибки, - мужчина нервно усмехнулся. – Вы правы, - Миллс едва заметно кивнула. – Пространство там измеряется буквально миллиметрами. Но именно для таких операций мы используем микроскоп и микроинструменты, что позволяет работать максимально точно. Он замолчал на несколько секунд, глядя в потолок, где отражался холодный свет ламп. Затем снова посмотрел на неё. – Доктор.. А если что-то пойдёт не так? В его глазах был тот самый страх, который Реджина видела перед каждой сложной операцией. Тяжелое осознание того, насколько хрупким может быть человеческое тело. – Я обязана сказать вам честно. Опухоль находится рядом со зрительным нервом. Есть риск ухудшения зрения. Также рядом проходит сонная артерия - один из главных сосудов мозга. Мы будем работать максимально осторожно, но в нейрохирургии всегда существует риск кровотечения или повреждения окружающих структур. Мужчина медленно кивнул, будто каждое её слово ложилось тяжёлым камнем. – Но, - добавила Реджина мягче, - если мы ничего не сделаем, опухоль будет продолжать расти. Со временем она может начать сдавливать мозг. Операция - ваш лучший шанс. – Хорошо. Я вам доверяю, Доктор Миллс. Реджина слегка кивнула, отпуская его руку. – Мы скоро отвезём вас в операционную. Анестезиолог введёт вас в наркоз, и вы уснёте. Когда проснётесь, всё уже будет позади. Каталка тихо скрипнула, когда санитары начали разворачивать её к коридору. Миллс отошла к столу, где лежала карта. Девушка интерн, которая стояла в углу все это время, выдохнула. – Доктор Миллс, - девушка подошла поближе. – Можно вопрос? – Задавайте. – Вы всегда говорите пациентам про все риски? Даже про смерть на столе? – Всегда. Мы обязаны это делать. – И это их не пугает? – Конечно, пугает. Но они имеют право знать. Если бы вы ложились под нож, вы хотели бы, чтобы врач скрыл от вас, что вы можете не проснуться? – Наверное, нет, - она неуверенно потерла шею. – Не наверное, а точно. Пациент доверяет мне свою жизнь. Я не имею права врать ему. Даже если эта правда страшная, - она взяла снимки МРТ, посмотрела на серое пятно, обвившее артерию. – Что такое хордома? - спросила врач, не поднимая глаз. – Редкая опухоль, возникает из остатков эмбриональной хорды. Один процент всех внутричерепных новообразований. Чаще всего в области основания черепа или крестца. – Хорошо. Какой доступ мы используем? – Трансназальный трансфеноидальный. Через нос и клиновидную пазуху. Это позволяет добраться до опухоли без трепанации черепа. – Какие риски? – Повреждение сонной артерии и зрительного нерва. Ликворея, менингит, повреждение гипофиза. – Что вы будете делать, если начнется кровотечение из сонной артерии? - Реджина подняла бровь. – Я.. - интерн побледнела. – Попытаюсь остановить кровотечение. Зажать артерию. – Чем? – Сосудистым зажимом. – Вы не сможете этого сделать, не в этом случае. Артерия будет в глубине, в узком канале, окруженная опухолью. Вы не увидите ее, не сможете наложить зажим, не повредив при этом окружающие ткани. Пациент умрет за три минуты, – Миллс подняла глаза. – Поэтому у вас нет права повредить артерию. Ваши руки должны быть настолько точными, чтобы вы чувствовали пульсацию сосуда через инструмент. Вы должны знать, где он находится, даже когда его не видно. Это не то, чему учат в учебниках, этому учат годы практики. Вы идете со мной на операцию, будете стоять рядом и смотреть. Сегодня у вас нет другой задачи. – Да, доктор Миллс. Большое спасибо, - девушка пыталась не улыбаться, но её выдавал счастливый, взбудораженный голос. Мечта каждого интерна, учавствовать в сложной операции вместе с королевой нейрохирургии. – Идите готовьтесь. Операция через пятнадцать минут. Интерн вышла и Реджина осталась одна. Она посмотрела на снимки, на серое пятно, на тонкую нить артерии, которая проходила сквозь него. – Я сделаю все, что смогу, - прошептала женщина самой себе.

***

– Он не просто убивает, - сказала Дэвид, отодвигая распечатки. – Он охотится на ее пациентов. На тех, кого она спасла. Это не серийный убийца в обычном смысле. Это одержимость. – Позвони в больницу, - приказала Эмма, вытирая ладони о ткань джинс. – Узнай, не появлялся ли Уэйл сегодня. Дэвид набрал номер, ждал. В трубке что-то говорили, он кивал, записывал на листок. – Секретарь говорит, что он взял отпуск на неделю, - сообщил Нолан, кладя трубку. – Никто не знает, где он. – Неделя, - задумчиво повторила блондинка. – Что можно сделать за неделю? – Много чего, - ворчал Лерой. – Например, исчезнуть. Или спланировать следующий шаг. – Или сделать так, чтобы следующий шаг был последним. Для кого-то, - Свон посмотрела на фотографию Реджины. На молодую и уверенную, которая не знала, что человек, стоящий рядом на фотографии, будет ждать пятнадцать лет, чтобы доказать ей, что она не богиня. – Нам нужно предупредить Миллс. Сказать ей, что он может быть опасен, - Эмма выглядела совсем обеспокоенной.  – Ты думаешь, он может навредить ей? - спросил Дэвид. – Напрямую? – Я думаю, он не убивает напрямую. Он убивает через нее, через ее пациентов, через ее работу. Он хочет, чтобы она знала, что проигрывает. – Но если он уехал.. – Или не уехал, - перебил Лерой. – Или взял отпуск, чтобы мы успокоились, она успокоилась. А сам ждет. – Что ты ей предложишь, Эмма? - вдруг заинтересовался Нолан. – Сидеть дома и не выходить? Она хирург. Она не может просто взять и спрятаться. – Может, и не должна, - девушка пожала плечами. – Но она должна знать. Должна быть осторожна, смотреть.. - она не договорила. Телефон на столе завибрировал, но это был Дэвида. Он посмотрел на экран, покачал головой. – Спрашивают, когда можно забрать тело для кремации. Эмма выдохнула. Села на стул, потерла лицо ладонями. – Я позвоню ей завтра, - решила она. – Сегодня уже поздно. Не стоит ее пугать ночью. – Ты уверена? - Нолан положил руку ей на плечо. – Нет. Но другого варианта у нас тоже нет.

***

Реджина переступила порог дома в половине двенадцатого ночи. Операция прошла успешно, Мистер Коулман был в реанимации, под наблюдением, с ровным давлением и чистыми зрачками. Она сделала все, что могла, как и хотела. Больше ничего нельзя было сделать. Только ждать и надеяться. Миллс вновь не включила свет в прихожей, сделала шаг, как вдруг почувствовала что-то твердое, маленькое и гладкое, впивающееся в стопу. Она замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, словно тотчас выпрыгнет из груди. Реджина не включала свет, она боялась включить, ведь знала, что увидит. Знала, что это будет. Она наступила на камешек. Реджина опустилась на корточки, провела рукой по полу. Пальцы нащупали еще один. Гладкий, округлый, с шершавым боком. Потом третий, четвертый, десятый. Они были везде - от порога до гостиной, разбросанные по коридору, как дорожка, которая вела куда-то. Как в детской сказке, только вот в этой сказке не было счастливого конца. Наконец, она включила свет. Коридор был усыпан камешками. Маленькими, серыми, гладкими. Такими, какие он собирал на озере. Такими, какие она клала в вазочку на его могиле. Такими, какие никто не мог знать, кроме нее. И того, кто видел ее на кладбище. Кто стоял за деревом и смотрел, как она опускается на колени перед серым камнем. Кто слушал, как она шепчет его имя. Кто украл ее боль и теперь разбросал по полу, чтобы она наступала на нее каждый раз, когда входит в дом. Реджина смотрела на камешки, и первое, что она почувствовала, был страх. Холодный, липкий, который проявлялся потом на спине. Кто-то был в ее доме и знает про Генри, кто-то видел ее на кладбище, кто-то решил напомнить ей о том, что она пытается забыть семь лет. А потом страх ушел. Потому что на смену ему пришла ярость. Такая горячая, словно расплавленный металл. Подозрения пали на детектива. Эмма Свон. Та, которая следила за ней, та, которая подозревала ее в убийстве, та которая ехала за ней на кладбище, стояла за деревом, смотрела, как она разговаривает с камнем. Та, которая видела ее слабость, ее боль, ее сына, который лежит под серым камнем и никогда не встанет. Она все, черт возьми, видела, знала. Она все знала. И она решила поиграть, решила напомнить, сделать больно. Потому что у нее есть значок и пистолет, и право вторгаться в чужие дома и чужие жизни. Реджина сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы. – Сволочь, - прошептала она. – Сволочь! Шепот сменился на крик. Реджина прошла по коридору, не глядя под ноги. Камешки хрустели под ногами, разлетались в стороны. Она прошла в гостиную, села на диван. На полке стояла фотография в серебряной рамке. Мальчик в синей футболке и футбольным мячом улыбался ей, не зная, что когда-нибудь кто-то использует память о нем, как оружие. Реджина смотрела на фотографию, и ярость медленно уходила, оставляя после себя пустоту. Такую огромную, что нечем было дышать. Сейчас, сидя в гостиной, в доме, где кто-то был, где кто-то разбросал камешки, которые напоминали ей о сыне, она почувствовала, как что-то горячее поднимается из груди, сжимает горло, вырывается наружу. Она заплакала. Громко, надрывно, как плачут дети, когда им больно, когда они не понимают, почему мир такой жестокий, когда хотят, чтобы мама пришла и все исправила. Почему мир такой жестокий? Почему? Миллс плакала, сжимая в руках фотографию, и чувствовала, как стены, которые она строила семь лет, рушатся. Она рыдала так долго, что в горле пересохло, в глазах защипало, и слезы кончились, оставляя за собой только пустоту. Реджина встала, вытерла лицо трясущимися ладонями, пошла в ванную. Включила воду, умылась. Ледяная вода обожгла кожу, но она не чувствовала. Она смотрела на свое отражение в зеркале - красные глаза, опухшие веки, лицо, которое не менялось семь лет. Только теперь на нем были слезы. – Ты думала, что можешь войти в мой дом, - хрипло заявила она своему отражению. – Ты думала, что можешь напомнить мне о моей боли. Ты думала, что я сломаюсь, но ты ошиблась, Эмма Свон.