Код синий

Прошло два дня с тех пор, как всё произошло, но время не принесло облегчения, а лишь растянулось, как будто застряло где-то между непринятием и ожиданием. Эмма особенно остро чувствовала это в белых стенах больницы. Тишина давила, заполняя всё вокруг, не оставляя места ни для мыслей, ни для покоя. Она пересела в коляску с детективным упрямством, будто этим действием могла вернуть себе хоть какую-то иллюзию контроля. Она выехала в коридор, осторожно прокручивая колёса руками, объезжая медсестёр с капельницами, санитаров с каталками, пациентов в больничных халатах, каждый из которых был замкнут в собственной боли. Свон свернула за угол почти машинально, не ожидая ничего нового, но внезапно остановилась, потому что в начале коридора, у окна, стояла Реджина, и одного взгляда хватило, чтобы понять - что-то не так. Рядом с ней была женщина в белом халате, та самая, которая делала МРТ, и в памяти сразу всплыл гул аппарата, от которого невозможно было отвлечься, и ощущение беспомощности. Реджина стояла к ней спиной, но даже этого было достаточно, чтобы заметить, как напряжены её плечи, как она словно сжалась в себя. Было такое ощущение, что она услышала нечто, от чего уже нельзя будет отвернуться, и в этот момент в голове у Эммы вспыхнула тревожная мысль, что это не просто разговор.  – Реджина, - говорила радиолог с особой профессиональной настойчивостью, от которой невозможно отмахнуться. – Вы не можете больше ждать. Опухоль растёт. Если вы не примете решение сейчас, потом может быть поздно. Женщина посмотрела на брюнетку поверх очков, взглядом, который видит всё, но ничего не выдаёт. Потом чуть тише продолжила: – Вы должны оперироваться. Чем дольше вы тянете, тем меньше шансов. – Глиобластома не лечится, - стояла на своем Миллс. – Мы уже говорили об этом. У вас есть кто-то, кто вас ждёт. Кто хочет, чтобы вы жили. Вы должны сделать это ради ваших близких. За окном наконец начало светить солнце. Работники делали свои ежедневные обязанности, дети играли на площадке, которая находилась неподалеку от больницы. Жизнь продолжалась, шла своим чередом. А внутри неё, прямо сейчас, в эту секунду - что-то разрасталось, отнимало время, которое она могла бы потратить на что угодно, кроме сидения в этой больнице. Эмма все еще была за углом. Она даже не планировала подслушивать, просто ей стало скучно и она начала искать Реджину. А когда нашла, то не смогла уйти. Не смогла не слышать. Теперь её сердце бешено колотилось повсюду, кровь стучала в висках, а в голове пульсировала одна-единственная мысль: Глиобластома. Опухоль. Рак. Реджина умирает. – Я же сказала, что подумаю. – Дорогуша, у вас нет времени думать, - радиолог покачала головой. – Вы же нейрохирург. Вы сами знаете. – Я знаю. Дайте мне ещё немного времени. Она развернулась, словно больше не могла выдержать этот разговор, и, сделав шаг за угол, почти сразу столкнулась с Эммой, и в этот момент всё внутри неё оборвалось, потому что по взгляду она поняла - та всё слышала. Их глаза встретились, и во взгляде Реджины впервые за долгое время не было привычной сдержанности, только оголённый страх, который она так тщательно прятала от всех. Даже от самой себя. В то же время, в глазах Эммы таилась ярость и то, что было сильнее всего остального, что не позволяло ей просто отвернуться и сделать вид, что ничего не произошло. – Эмма. Что ты здесь делаешь? – Ты знала? - Эмма смотрела на неё, будто пыталась найти в ней ответ на что-то гораздо большее, чем просто вопрос, – знала.. и молчала? – Я хотела сказать, - Реджина сделала шаг вперёд, но остановилась, словно не решаясь приблизиться, – я просто.. не знала, как. – Когда? - голос блондинки сорвался вверх, в нём зазвенело всё, что она пыталась удержать внутри. – Когда же ты собиралась это сделать? Когда тебя уже увезут в операционную? Или когда ты будешь лежать и умирать, и тогда, может быть, решишь, что пора? – Эмма, не здесь.. - Миллс бросила короткий взгляд в сторону, где радиолог уже уходила, оставляя их одних с этим разговором, от которого невозможно было сбежать. – А где? - она вцепилась в подлокотники коляски. – Где, Реджина? В палате, где ты будешь делать вид, что всё нормально? Дома, где будешь улыбаться и говорить, что просто устала? Или у себя в голове, где ты убедишь себя, что это не конец? – Ты не понимаешь.. – Это я не понимаю? - Эмма горько усмехнулась, и на них уже оборачивались. Но ей было плевать, потому что внутри неё поднималась та самая знакомая боль. – Я не понимаю, что значит терять близких мне людей? Смотреть, как они уходят, и ничего не мочь сделать? Реджина опустила взгляд, и на секунду в ней вспыхнуло желание снова всё спрятать, скрыться за бетонными стенами, сделать шаг назад и не позволить никому увидеть, как ей на самом деле страшно. Но она уже знала, что не сможет. – Ты права, - она кивнула, признавая не только её слова, но и собственную ошибку. – Да, я должна была сказать.. но я боялась, понимаешь? – Чего ты боялась? – Того, что ты уйдёшь, - брюнетка подняла на неё свой честный взгляд. – Я не вынесу, если ты начнёшь на меня смотреть.. иначе. Если в твоих глазах появится жалость. – Жалость? - Эмма вновь усмехнулась. – Ты правда думаешь, что я буду тебя жалеть? Я буду злиться, Реджина, я буду орать на тебя, я буду трясти тебя, пока ты не согласишься бороться, но жалеть? Нет. Я не позволю тебе превратиться в кого-то, кого можно просто пожалеть. – Это не лечится, - женщина устало покачала головой. – Даже если я соглашусь, даже если операция пройдёт идеально, это не изменит финал, я всё равно умру, через год или через два, но это случится. – Тогда мы проживём этот год или два. Проживём, слышишь? Не будем ждать конца, не будем прятаться, не будем делать вид, что уже всё решено. Мы будем жить, чёрт возьми. Эти слова повисли между ними, и Реджина вдруг поймала себя на том, что впервые за долгое время думает не о конце, а о времени, которое ещё есть, о том, что его можно не просто пережить, а прожить рядом с ней, с этой упрямой, невозможной женщиной, которая не принимает слово «неизбежно» как ответ. – Хорошо. Я сделаю операцию.. ради тебя. – Нет, - строго сказала Свон. – Не ради меня, Реджина. Ради себя.

***

Дверь в ординаторскую открылась без стука, как будто человек, который входил, привык не спрашивать разрешения. В комнату вошла Изабелла Кимберли, с рыжими волосами, рассыпающимися каскадом по плечам живым огнём, с чёткими, острыми линиями лица и холодно-ясными голубыми глазами. Белый халат был небрежно накинут поверх синей хирургической формы, наверное, только что вышла из операционной, а в руке она держала хирургическую шапочку с мелким рисунком - крошечные анатомические сердца, прошитые красными нитями. – Доктор Сидней, - она уверенно опустилась на стул напротив. – У меня есть пациент, которому нужна ваша помощь. – Пока меня не допускают к операциям, но я вас слушаю, - Мелисса подняла взгляд, отложила ручку, словно давая себе секунду на переключение, но в её глазах уже появилась профессиональная сосредоточенность. – Митральный стеноз, тяжёлый, - Кимберли произносила эти слова буднично, и можно было подумать, что речь шла о чём-то давно решённом. – Выраженный кальциноз створок, пациентка - Джилл Кларк, шестьдесят два года. Плюсом целый букет сопутствующих заболеваний, которые только добавляют нам удовольствия. Я могу заменить клапан, но доступ осложнён, и мне нужен кто-то, кто обеспечит надёжный сосудистый доступ. – Риски? - Сидней чуть наклонила голову, пальцы снова нашли ручку, прокручивая её между собой, как будто это помогало выстраивать мысли. – Кровотечение, тромбоз, повреждение нерва, - кардиолог едва заметно пожала плечами. – Стандартный набор, ничего нового. – Вы всегда так спокойно перечисляете вещи, которые могут закончиться катастрофой? - Сидней коротко усмехнулась, не отрывая от неё взгляда. Кимберли чуть подалась вперёд, опираясь локтями о стол, и её взгляд стал острее. Вопрос её зацепил больше, чем она ожидала. – Я спокойно говорю о том, что могу контролировать, - произнесла она негромко. – А вы? Блондинка выдержала паузу, позволяя этому взгляду остаться между ними чуть дольше, чем нужно для обычного разговора, и только потом ответила, озаряясь лёгкой улыбкой: – Я спокойно говорю о том, что не могу контролировать. Это экономит время и нервы. Называется честность. – Честность, - Изабелла повторила это, пробуя слово на вкус, при этом не отводя взгляда, – это когда говоришь правду, даже если она неудобная. А со мной вы честны? – Пока не уверена, - Сидней ответила так же прямо, и в её голосе не было кокетства или уклончивости. – Мы с вами ещё недостаточно знакомы. На губах Кимберли мелькнула тень улыбки, короткой, но явно заинтересованной, и она поднялась, обошла стол, сокращая расстояние между ними до опасной, почти личной близости, остановилась рядом, так что Сидней пришлось чуть поднять голову, чтобы сохранить зрительный контакт. – Тогда, возможно, стоит это исправить. Например.. прямо сейчас. Мелисса не отстранилась, не опустила взгляд, только чуть прищурилась, будто оценивая её так же внимательно, как оценивают сложную операцию перед началом. – Прямо сейчас я работаю, - ответила она с едва заметной усмешкой. – И вы, насколько я понимаю, тоже. И в этом коротком обмене словами повисло что-то большее, чем просто профессиональный разговор - напряжение.  – Знаете, - Кимберли скользнула пальцами по столу, размышляя вслух, – иногда мы слишком спешим спасать, забывая, что не всё рушится прямо сейчас. – Или мы просто боимся остановиться, - ответила блондинка. – Потому что тогда придётся подумать. – А вы всегда думаете заранее? Или иногда позволяете себе.. не знать? – Не люблю неопределённость. Она редко заканчивается чем-то хорошим. – Не всегда. Иногда она просто честнее, чем любые планы. – Вы так говорите, будто уверены, - Сидней прищурилась. – В ситуации.. – Я не уверена, - Изабелла была уже совсем близко. – Я просто не отступаю, если чувствую, что это важно. Мелисса задержала дыхание на секунду, почти незаметно, и в её взгляде мелькнуло сомнение. Привычка держать дистанцию. – Это опасно. – Возможно, - Кимберли слегка наклонилась, её голос стал мягче, – но ты всё ещё не сказала, чтобы я остановилась. – А я и не говорила, что хочу.. - Сидней усмехнулась уголком губ, не отстранившись. Этого оказалось достаточно, чтобы граница исчезла. Женщина коснулась её руки почти вопросительно, и когда Сидней не отдёрнула её, притянула чуть ближе, сокращая расстояние до того предела, где уже невозможно притворяться, что это разговор по работе. Поцелуй случился почти незаметно, как момент, который сначала не осознаёшь, а потом уже не можешь от него отступить. Сидней на долю секунды застыла, словно прислушиваясь не к Кимберли, а к самой себе, к тому тихому внутреннему сдвигу, который она обычно гасила раньше, чем он успевал оформиться во что-то настоящее, но сейчас не остановила его, позволила ему развернуться, пусть и с осторожностью, будто ступала по незнакомой поверхности, не зная, выдержит ли она. Её рука сжала край халата сильнее, чем нужно, как будто это было единственное, что удерживало её в реальности, в то время как всё остальное - разговоры, логика, привычная отстранённость - отступило куда-то вглубь, растворилось, оставив только ощущение чужого дыхания, слишком близкое и странное, непривычное отсутствие контроля. Когда кардиохирург чуть отстранилась, не разрывая окончательно эту хрупкую дистанцию, Мелисса не сразу вернулась в себя. Она смотрела на неё так, пытаясь заново выстроить границы, которые только что позволила стереть. – Это.. знаете, это усложнит всё. – Да.. но, может быть, не всё должно быть простым.  И в этот раз Сидней не спорила. Кимберли потянула её за собой, и не раздумывая, не взвешивая «за» и «против», не прокручивая в голове возможные последствия, блондинка последовала за ней. Дверь ординаторской быстро была закрыта, шторы дёрнулись, пропуская внутрь только тонкую полосу уличного света, чтобы оставаться в полумраке, где проще быть честной. Где не нужно прятаться за улыбками, за дежурными фразами, за привычной бронёй, которую Сидней носила так долго, что почти срослась с ней. Изабелла оказалась намного ближе, чем Мелисса успела заметить. Её пальцы скользнули по плечу, спустились ниже, к локтю, задержались на запястье, там, где бился пульс, слишком частый, чтобы это было просто волнение. Сидней чувствовала тепло её ладоней даже через ткань одежды, чувствовала, как в самом низу живота, разливается тягучее, приятное напряжение. То самое, которое скрывалось за бесконечной работой и напряжением, и сейчас абсолютно  отказывалось прятаться. – Да вы вся дрожите, доктор Сидней. – Замолчи ты.. Поцелуй во второй раз пришёл жаркой волной. Её губы жадно накрыли губы Сидней, и та ответила только на мгновение позже, когда внутренний запрет наконец рассыпался, не выдержав напора. Её пальцы запутались в рыжих волосах, притягивая Кимберли ближе, чтобы не осталось места для сомнений. Халат соскользнул с плеча, обнажая ключицу, и губы кардиохирурга тут же нашли то самое место, от которой у Сидней подкосились ноги. Она оперлась спиной о стену, чувствуя холод сквозь тонкую ткань больничной рубашки, и это сочетание ледяной стены с жарким дыханием на шее заставило её выдохнуть что-то несвязное. Кимберли не торопилась. Она вела эту игру по своим правилам - то касалась, то отстранялась, а потом снова касалась, каждый раз находя новую точку, новый сантиметр кожи, который заставлял Сидней забывать, как дышать. Её пальцы скользнули под край рубашки, встретив разгорячённую кожу, и Мелисса подалась навстречу, потому что тело уже не слушалось доводов рассудка - оно жаждало. Отчаянно, без оглядки на то, что завтра им снова работать в одной больнице, что это может всё усложнить, что она не должна. Они переместились на диван, не выпуская друг друга из рук. Изабелла нависла сверху, опираясь на локти, и Мелисса смотрела на неё снизу вверх, на разметавшиеся рыжие волосы, на блестящие губы, на глаза, в которых отражался тот же голод, что пульсировал в её собственной крови. – А ты красивая, - выдохнула Кимберли. – Молчи же.. - Сидней притянула её за шею. Рубашка полетела на пол следом за халатом. Сидней почувствовала, как прохладный воздух коснулся её живота, груди, по зажившим швам, и тут же это ощущение сменилось другим, жаром от ладоней Кимберли, которые скользили по её телу, сжимали грудь. Каждое прикосновение было почти благоговейным, как будто кардиохирург, привыкшая иметь дело с чужими сердцами, вдруг обнаружила, что своё собственное бьётся слишком громко. Когда губы кардиохирурга накрыли сосок, Сидней не сдержала жалобного стона. Она выгнулась дугой, пальцы вцепились в рыжие волосы, сжимая их, путая. – Тише, - прошептала Кимберли. – Я только начала, - её язык рисовал круги на разгорячённой коже, зубы слегка прикусывали, заставляя Сидней вжиматься в диван и терять остатки самообладания. – Пожалуйста.. - промолвила Мелисса, и в этом «пожалуйста» были и мольба, и приказ. – Скажи, что хочешь этого, - приказала Кимберли хрипловатым голосом, с той особенной интонацией, от которой мурашки бегут по коже. – Хочу, - Сидней не отвела взгляда. – Я хочу этого. Её рука скользнула ниже, по животу, по бёдрам, туда, где ткань трусиков уже намокла от желания. Длинные пальцы встретили влажность, и Кимберли выдохнула что-то одобрительное прямо в губы Сидней, от чего та задрожала всем телом. Первое касание было почти невесомым, блондинка вцепилась в плечи Кимберли, ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы. Дыхание сбилось, превратилось в короткие, рваные всхлипы, которые Мелисса даже не пыталась сдерживать. – Смотри на меня, - сказала женщина, и Сидней послушалась.  Их взгляды встретились, и в этот момент два пальца кардиохирурга плавно скользнули внутрь, точно так же, как она входила в грудную клетку, чтобы спасти чужое сердце, пока большой палец обводил клитор круговыми движениями. Сейчас сердце билось так бешено, будто собиралось выпрыгнуть из груди. Ритм с каждым разом нарастал. Пальцы Изабеллы  двигались уверенно, находя нужный темп, нужную глубину, нужный угол, который заставлял Мелиссу выгибаться дугой и кусать губы, чтобы не закричать. Больничные стены тонкие и с ушами, но ей было плевать. Плевать на всё, кроме этого момента, кроме рук этой женщины, которые определенно знали, что делают. – Я сейчас.. - голос блондинки сорвался. Оргазм накрыл её с головой, такой горячий, пульсирующий и долгий. Она вцепилась в обивку дивана, сильно выгибаясь, и замерла на несколько секунд, не дыша, не думая, не существуя нигде, кроме этого момента. А потом выдохнула, шумно, судорожно, чувствуя, как сердце медленно возвращается к нормальному ритму. Кимберли опустилась рядом, прижалась всем телом, уткнулась носом в её плечо. – Твоя очередь кончать, - начала подниматься Мелисса. – Подожди. Дай мне минуту. Я хочу запомнить это, - они мгновение полежали в тишине и полумраке, после чего женщина повернулась к блондинке. – Ты пожалеешь?  – Не знаю, - честно ответила Сидней. – Но прямо сейчас я не жалею.  – Тогда, может, не будем загадывать? – Давай, - Мелисса закрыла глаза и позволила себе улыбнуться. – Не будем.

***

На рынке было шумно. Продавцы перекрикивали друг друга, зазывая покупателей, торгуясь, обещая лучшие цены и самые свежие продукты, торговки ловко взвешивали яблоки, груши и виноград, перебрасывая их из рук в руки с такой скоростью, будто делали это всю жизнь и уже не замечали собственных движений, дети носились между рядами, смеясь, сталкиваясь, убегая друг от друга, пока кто-то из взрослых не окликал их строгим голосом, и всё это сливалось в единый, плотный шум, от которого невозможно было отгородиться. Дэвид стоял у мясного прилавка, сосредоточенно выбирая рёбрышки для гриля, перебирая куски с привычной внимательностью, будто от этого зависело нечто большее, чем просто ужин. Он почти не замечал суеты вокруг, ведь она была слишком знакомой и привычной, чтобы отвлекать. Лерой стоял чуть в стороне, лениво переглядываясь с продавцом и вполуха слушая его рассказы о том, какое мясо сегодня «прямо с фермы». – Держите его! Держите вора! Нолан поднял голову, мгновенно, не раздумывая, обернулся, и в следующую секунду увидел мальчишку лет десяти от роду, не больше. С растрёпанными волосами, в грязной, явно не по размеру куртке, которая болталась на нём. Он бежал быстро, неловко, оглядываясь через плечо, сжимая в руках женскую сумку так, будто это было его единственное спасение. Дэвид даже не думал. Такие вещи не обдумываются, а происходят сами собой. Он просто шагнул вперёд и выставил ногу в нужный момент. Мальчишка споткнулся, потерял равновесие и с глухим звуком рухнул на землю, сумка вылетела из его рук и прокатилась по асфальту в сторону. – Лежать, - жёстким голосом сказал Дэвид, когда сделал шаг вперёд и наступил на край куртки, прижимая мальчишку к земле. – Лежать, сказал. – Отпустите! - выкрикнул тот, вырываясь, но сил у него было слишком мало. – Я ничего не брал! Лерой уже подошёл, поднял сумку, осмотрел её и тут же передал подбежавшей женщине, которая почти вырвала её из рук. – Это мое, это мое! - она прижала сумку к груди, будто боялась, что её снова отнимут, голос дрожал от испуга. – Там деньги, документы, телефон.. спасибо вам. – Да пожалуйста, - отмахнулся Лерой, но взгляд его уже был направлен на мальчишку. – А вот с тобой мы теперь поговорим. – Куда вы меня тащите? - парень дёрнулся, пытаясь подняться. – В участок, - спокойно повествовал Дэвид, помогая ему встать, но сразу же заламывая руки за спину, чтобы тот не попытался снова вырваться. – Поговорим о твоем будущем. – У меня нет никакого будущего, - буркнул тот, опуская взгляд. – Теперь будет. Садись, - Лерой открыл дверь машины, кивнул в сторону заднего сиденья. Мальчишка на секунду замешкался, будто обдумывал, стоит ли бежать, но быстро понял, что это бесполезно, и молча забрался внутрь. Дверь захлопнулась, отстраняя его от шума рынка, который тут же остался снаружи. Он сидел, прижавшись к спинке сиденья, глядя в окно с тем выражением, которое редко увидишь у детей, будто он уже слишком многое понял для своих лет. Дэвид бросил на него взгляд в зеркало заднего вида и вдруг почувствовал странное узнавание. Когда-то он сам был таким. Злым на весь мир, потерянным и убеждённым, что никто не собирается помогать, а значит, нужно справляться самому, как получится. – Как тебя зовут? - спросил он, не оборачиваясь. – А тебе какое дело? - грубо ответил мальчуган. – Мне то никакого, - Дэвид чуть усмехнулся. – А вот тебе должно быть дело до самого себя. – Ты ведь не просто так это сделал, - продолжил мужчина уже мягче. – Десять лет.. не тот возраст, когда идут на рынок воровать ради развлечения. – А какой возраст «тот»? - тихо огрызнулся мальчишка. – Возраст, когда ты уже понимаешь, что за это бывает, - Лерой фыркнул с водительского сиденья. – Мне всё равно, - пробормотал тот. Дэвид снова посмотрел на него через зеркало, дольше, чем нужно. – Нет, не всё равно. Мальчишка на секунду замер, потом отвернулся ещё сильнее, будто хотел спрятаться в стекле. – Работы нет, - сказал он после паузы. – Денег нет. Ничего у меня нет. – Работа появляется у тех, кто её ищет, - проворчал Лерой. – Или у тех, кому дают шанс, - добавил Дэвид. Парень ничего не ответил, но его плечи чуть опустились, как будто слова задели. Нолан снова посмотрел на него и подумал, что всё может закончиться по-разному. Для кого-то такие истории становятся началом падения, для кого-то - точкой, после которой появляется возможность выбрать другой путь. Разница часто не в обстоятельствах, а в том, кто оказался рядом в нужный момент. – Посмотрим. Может, у тебя всё-таки есть будущее.

***

Реджина остановилась у двери, оперевшись плечом о косяк, и скрестила руки, будто это был единственный способ удержать себя на месте, не поддаться желанию подойти ближе. – Ты не имела права скрывать. Ты не имела права решать за меня. Не имела права прятаться. Не имела права умирать в одиночестве. – Я не умираю! - развела руками Реджина. – Пока что я живу. – Ты умираешь. У тебя рак четвертой стадии. Ты могла сказать мне. Ты должна была сказать мне! А ты молчала. Ты смотрела, как я строю планы, как я думаю о будущем, как я верю, что у нас есть это будущее. А его может и не быть. – Я лучше умру одна, чем буду жить с твоей жалостью. – Начинается.. - она усмехнулась. – Я злюсь, что ты не сказала. – Я не собиралась умирать, - Реджина покачала головой. – Я собиралась жить как умела. – Ты собиралась делать вид, что всё в порядке. И вовсе не спешила на операцию, - Эмма сжала кулаки. – Ты собиралась мне фальшиво улыбаться, когда внутри всё разрывается. Ты собиралась говорить, что устала, когда на самом деле у тебя болит голова так, что хочется кричать. Ты собиралась прятаться, как всегда.  – А что ты предлагаешь? Чтобы я плакала в твою грудь и жаловалась на судьбу? Чтобы я призналась, что боюсь? Что я на самом деле боюсь смерти? Что я боюсь оставить тебя одну? – Да, - Эмма смотрела на неё. – Я предлагаю тебе быть честной. Со мной. – Я честна, - Миллс остановилась в шаге от кровати. – Я честна, когда говорю, что люблю тебя. Я честна, когда говорю, что хочу быть с тобой. Я честна, когда признаюсь, что боюсь. Но я не могу быть честной, когда речь идёт о том, что я могу тебя потерять. Потому что это невыносимо. – А я? Ты думаешь, мне не больно? Ты думаешь, мне легко смотреть, как ты страдаешь, и ничего не мочь сделать? Ты думаешь, мне легко знать, что ты умрёшь, а я останусь? – Тогда зачем заставляешь меня говорить? - брюнетка повысила голос. – Зачем ты заставляешь меня смотреть в твои глаза, в которых я вижу свою смерть? Зачем ты заставляешь меня чувствовать? – Потому что я люблю тебя! Потому что я не хочу, чтобы ты умирала одна. Потому что я хочу быть рядом до конца. – А если я не хочу, чтобы ты была рядом? Если я не хочу, чтобы ты видела, как я теряю волосы, например? Как я перестаю узнавать тебя? Если я не хочу, чтобы ты помнила меня такой? – Я не хотела, чтобы ты страдала, - Реджина открыла глаза, в которых блестели слёзы. – Я хотела защитить тебя. – Защитить? - блондинка провела рукой по лицу. – Ты не можешь защитить меня от правды, Реджина. Ты можешь только отсрочить боль, но она всё равно найдет тебя. И чем дольше ты ждёшь, тем сильнее она будет. – Я не умею по-другому. Я не умею быть слабой. Я не умею просить о помощи, не умею доверять, - Миллс вытерла слезы. – Научись, - Эмма потянулась, чтобы взять её холодную руку. – Научись, пока не поздно. – А если уже поздно? Если я не успею? – Успеешь. Ты должна успеть. – Я люблю тебя, - прошептала Реджина. – Любила еще с того момента, как ты вошла в эту больницу и посмотрела на меня так, будто я была не королевой, а просто женщиной. – Я тоже люблю тебя. Поэтому я злюсь, понимаешь? Поэтому я не могу молчать. Реджина уже открыла рот, чтобы ответить, но слова так и не прозвучали, что-то в лице Эммы изменилось слишком резко. Кожа побледнела до болезненной, почти прозрачной белизны, взгляд потух, расфокусировался, и на долю секунды в её глазах мелькнула пустота, прежде чем зрачки закатились вверх. – Эмма! - закричала нейрохирург. – Эмма, что с тобой? Но она не отвечала. Её дыхание было поверхностным, пульс нитевидным. Реджина нажала кнопку вызова медсестры, схватила стетоскоп, приложила к груди. Сердце билось неровно, с перебоями, как будто пыталось выскочить из груди. – Фибрилляция желудочков, - прошептала она. – Чёрт! Реджина принялась делать непрямой массаж сердца, ритмично надавливая на грудную клетку. – Код синий! - крикнула Миллс медсестре и врачу, вбежавшим в палату. – Дефибриллятор, адреналин. Быстро! Врач подключил дефибриллятор, разряд, затем ещё разряд. Свон не приходила в себя. – Ещё разряд! После него сердце Эммы забилось ровнее. Монитор запищал, показывая синусовый ритм. – Есть пульс, - сказал врач. – Везем в реанимацию. – Я сделаю операцию.. - обратилась она к пустоте, когда осталась одна в палате. – Я сделаю операцию, только не дай ей умереть. Пожалуйста. – Алло, это доктор Миллс, - брюнетка приложила телефон к уху. – Я готова к операции. Назначайте дату. Да, я понимаю риски..