Код синий

Эмма перестала считать время почти сразу после выписки. Дом и участок остались где-то вне досягаемости, как чужие, не имеющие к ней отношения места, и она даже не пыталась туда вернуться. Девушка сосредоточилась лишь на нескольких вещах. Больница, палата Реджины, стикеры. Она спала урывками, когда организм сдавался сам, ела то, что приносил Дэвид, не чувствуя вкуса, и пила кофе, который неизменно остывал, потому что она забывала о нём, стоило ей отвлечься хотя бы на секунду. Свон отчаянно пыталась собрать заново то, что разваливалось на глазах. Стены покрылись стикерами - жёлтыми, зелёными, розовыми, - и каждый из них был попыткой зафиксировать реальность, не давая ей исчезнуть. Эмма писала фразы механически, но за каждой строчкой стояло напряжение, словно от точности формулировки зависело, останется ли это в памяти или снова уйдёт в пустоту.  Реджина сосредоточенно читала, кивала, иногда повторяла вслух, закрепляя, и на короткое время казалось, что это работает, что слова находят своё место. А потом проходило несколько минут, иногда меньше - и всё начиналось заново. Взгляд становился совсем пустым, вопросы возвращались, и блондинка вновь брала ручку, писала, клеила, словно могла обмануть время, заставить его двигаться по кругу. Сегодня Реджина сидела на кровати, и в руках ее был гладкий камешек. Она держала его так осторожно, прямо как что-то хрупкое, что можно потерять, если сжать слишком сильно. Это был тот самый камешек, который Реджина носила на могилу Генри, камешек, который был привязан к воспоминанию, слишком важному, чтобы исчезнуть, не оставив следа. Миллс медленно вертела его между пальцами, разглядывала, как будто пыталась вспомнить не сам предмет, а ощущение, связанное с ним, и в её глазах действительно мелькало что-то неуверенное и прерывистое. – Я помню озеро, - произнесла женщина, не отрывая взгляда от камня. – Мы с отцом постоянно там гуляли. Я помню, как он собирал камешки.  Эмма даже не сразу осознала, что улыбается. Она делала это так осторожно, думая, что одно лишнее действие могло снова всё обнулить и разрушить. Страх никуда не делся, он стоял рядом, почти вплотную, напоминая, как быстро всё может исчезнуть, но впервые за эту бесконечную неделю он не перекрывал всё остальное. Если Реджина помнит это, значит, где-то там есть и всё остальное. Значит, есть шанс, что однажды она посмотрит на неё и узнает каждую мелочь, каждый момент проведенный с ней и без всяких стикеров. Ведь это было не просто воспоминание.. это было больше, чем слова на стикерах, больше, чем заученные факты. Это было настоящее. То, что Реджина вспомнила сама, без подсказки, без чужой руки, ведущей её по собственной жизни. И в этой крошечной, хрупкой детали, вдруг появилось то, за что можно было уцепиться. Может быть, это работает. Может быть, не всё потеряно. Может быть, она еще вернётся. – Это Генри. Твой сын. Реджина подняла на неё взгляд, в котором было слишком много вопросов и слишком мало ответов, но камешек она не отпустила. Инстинктивно понимала, что именно он удерживает ту тонкую нить, которая всё ещё связывает её с тем, что было важнее всего. – Да.. я знаю, - Миллс кивнула, но соглашалась не с Эммой, а с чем-то неизбежным внутри себя. – Но я не помню, как он умер. Не помню, как держала его за руку. Не помню, как это было.. - она на мгновение запнулась, будто слово «больно» так и не смогло пробиться наружу. – Как я это.. пережила. – Ты плакала. Ты стояла на коленях, прямо на сырой земле, и плакала так, будто мир закончился. Я была там. – Ты.. была там? - женщина подняла на неё настороженный взгляд. – Я.. не помню. – Знаю, - коротко ответила Эмма, и в этих двух словах таился океан усталости, злости и абсолютного бессилия. Внутри девушки снова что-то сорвалось с места, она старалась держаться, старалась быть той, кто выдержит за двоих, но эта неделя растянулась в бесконечность, в которой не было ни движения вперёд, ни даже надежды на него. Семь дней, которые ощущались как один длинный, изматывающий круг, где всё повторялось с пугающей точностью. – Ты злишься, - уверенно сказала Реджина, словно это единственное, что она могла сейчас прочитать без ошибок. – Нет. Я не злюсь, - автоматически ответила Свон, даже не пытаясь придать голосу убедительность. – Злишься.. ну, давай. Скажи. Я всё равно забуду. Это стало последней каплей. Она резко выдохнула, подняла зеленые глаза на Миллс, в которых уже не осталось попытки быть терпеливой. – Да! - она хлопнула по тумбочке рядом с кроватью. – Да, я злюсь. Я злюсь, потому что я здесь. Потому что я не живу, а существую в этой чертовой палате, между этими стенами, среди этих бесполезных бумажек на стенах, где я пишу тебе, кто ты есть, потому что ты сама этого не знаешь. Потому что я не понимаю, останусь ли я для тебя хоть чем-то через час. Я не знаю, вспомнишь ли ты меня завтра. Или через пять минут. Или в тот момент, когда я просто выйду из этой палаты. – Я не могу это контролировать, - подняла бровь Реджина. – Я в курсе! - почти сорвалась девушка, и это «знаю» прозвучало совсем как обвинение. – Я знаю, что ты не можешь! Но это не делает легче, - продолжила она чуть тише. – Я скучаю по своей жизни, понимаешь? По работе, по нормальности, по тому, чтобы быть кем-то ещё, кроме человека, который сидит и ждёт, когда его забудут снова! – Я скучаю по Дэвиду. По погоням. По шуму полицейских машин. По тому, чтобы хоть что-то имело смысл. А не это.. - она обвела рукой палату, – не это бесконечное «сначала». – Я помню твоё имя, - тихо сказала Миллс. – Знаешь.. я тоже скучаю по работе. Я скучаю по операционной, по скальпелю, по запаху крови. Я скучаю по тому, как я резала черепа и возвращала людей к жизни. Я скучаю по своей силе. – Это ты сейчас помнишь, - усмехнулась блондинка. – А потом? Что будет потом, Реджина? Когда я отвернусь? Когда ты уснёшь? Когда проснёшься? Я устала начинать сначала. Я устала снова становиться для тебя незнакомой. – Тогда не начинай, - Миллс вновь сделала безразличное лицо, повысила голос. – Уйди. Живи своей жизнью. – Я не могу уйти. Потому что я люблю тебя. А ты.. - она запнулась, – ты даже не пытаешься удержать это! – Не пытаюсь? - женщина приподнялась, опираясь на локти. – Я прохожу курс лечения. Я держу этот камень, потому что он что-то значит. Я читаю то, что ты пишешь. Я пытаюсь понять, почему мне должно быть больно, когда я не помню, откуда эта боль. – Но ты не запоминаешь! Ты смотришь на меня - и не видишь. Слушаешь - и не слышишь. Ты рядом, но тебя нет! – Ты права, - сказала она спустя некоторую давящую паузу. – Я не стараюсь. Я боюсь, что если я вспомню, то это будет не просто память. Это будут все эмоци сразу. И я не уверена, что выдержу. Она опустила взгляд на камешек в своей руке, провела по нему ногтем, словно пыталась найти в нём ответ. – Я боюсь, что если открою эту дверь, она просто.. не закроется. Эмма смотрела на неё, и злость внутри вдруг начала смешиваться с сожалением, от которого не становилось легче. Девушка медленно опустилась перед ней, почти на колени, несмотря на строгий запрет врача после операции, и осторожно взяла её холодные руки. – Тогда открой её не одна. Я обещала, что буду рядом. Даже если ты забудешь, Реджина, я всё равно буду. Сколько потребуется, - она провела пальцами по её костяшкам. – Просто.. попробуй вспомнить.

***

На операционном столе лежал мужчина около пятидесяти. Аневризма восходящей аорты, осложнённая расслоением, редкое, упрямое состояние, в котором каждая минута могла оказаться последней. Такие случаи не прощают спешки и не терпят самоуверенности. – Ты действительно хочешь, чтобы я просто смотрела? - спросила Сидней, натягивая стерильные перчатки, с наслаждением ощущая, как привычное напряжение возвращается в пальцы. – Я хочу, чтобы ты была здесь, - ответила Кимберли, не отрывая взгляда от пациента. – Но сегодня ты не переходишь границу между «можно» и «нельзя». – Голд будет доволен, - усмехнулась блондинка, становясь на свое место. – Голд будет доволен, если ты не рухнешь посреди этой операции, - парировала кардиохирург, принимая скальпель. – Я предпочитаю, чтобы ты вернулась в строй, а не доказывала что-то ценой собственного здоровья. – Оу, ты всегда так аккуратно формулируешь заботу? – Только когда не хочу, чтобы её приняли за слабость, - коротко сказала Изабелла и сделала первый разрез. Мелисса наблюдала, не позволяя себе вмешиваться. – Срединная стернотомия, - негромко пояснила Кимберли. – Нам нужен полный контроль над восходящим отделом. Здесь нельзя позволить себе «частичный доступ». – Потому что риск распространения расслоения выше? - уточнила блондинка. – Потому что здесь всё уже на грани. И если что-то пойдёт не так, у нас не будет времени расширять поле. Мы должны видеть всё сразу. Пила прошла через грудину, и операционная на мгновение наполнилась низким звуком, который всегда напоминал Сидней, насколько хрупким на самом деле является человеческое тело. – Подключаем аппарат. Давление? – Стабильно, - отозвался анестезиолог. – Хорошо. Начинаем охлаждение. – Если расслоение уйдёт дальше, ты будешь менять тактику на ходу? Кимберли на секунду задержала инструмент, затем продолжила. – Я не «буду». Я уже готова к этому, - покачала она головой. – Разница в том, что ты либо допускаешь возможность ошибки заранее, либо она застаёт тебя врасплох. – И никогда не боитесь, доктор? - Сидней чуть наклонилась ближе, не нарушая стерильности, но сокращая дистанцию. – Боюсь, конечно. Просто не даю этому влиять на руки. На секунду их взгляды пересеклись. Это было незаметно для остальных, но вполне хватило, чтобы между ними снова возникло то напряжение, которое не имело отношения к работе и операционному столу. – Смотришь так, будто хочешь запомнить. Похвально, - добавила Кимберли уже тише. – Я и правда запоминаю.. не только технику. Изабелла ничего не сказала, но в уголках её губ мелькнуло что-то, больше похожее на сдержанную реакцию, чем на улыбку. Операция продолжалась, и часы растворялись в последовательности действий, команд и показателей на мониторах. – Аневризматический участок выделен, - произнесла кардиохирург спустя почти три часа. – Готовлюсь к резекции. – Давление падает, - предупредил анестезиолог. – Вижу. Поддерживайте. – Иногда кажется, - негромко начала Сидней, – что ты не просто контролируешь процесс, а договариваешься с ним. – Да, - ответила Кимберли, не отрываясь от поля. – Это и есть работа. Не ломать, а убеждать. – Пациента? – Ситуацию. Начинаю протезирование, - заявила Кимберли, чуть поворачиваясь к блондинке. – Подашь держатель? Сидней протянула инструмент, и когда их пальцы на мгновение соприкоснулись сквозь перчатки, внутри все затрепетало. – Держи крепче. Мелисса подчинилась, фиксируя протез, и на этот раз её движения были абсолютно точными. – Хорошо, - кивнула Изабелла. – Так и нужно. – Запускаем, - сказала она, когда швы легли ровно, а сосуд был восстановлен. Аппарат искусственного кровообращения постепенно отключили, и сердце, словно колеблясь, вернулось к работе. Монитор отозвался чёткими, регулярными сигналами. Сидней выдохнула только тогда, когда убедилась, что всё стабильно. – Красиво.  – Это не красота, - покачала головой женщина. – Нет. Это именно она. – Закрываем, - Кимберли взглянула на неё ещё раз, когда последние швы были наложены, и напряжение постепенно начало отпускать. Сидней осторожно сжала её запястье. – Ты молодец. Кимберли посмотрела на её руку, затем на неё саму. – Мы молодцы.

***

Прошло полчаса. Эмма не шевелилась, только её пальцы время от времени впивались в ладонь Реджины - короткие импульсы страха в попытке нащупать реальность. Внешне Миллс казалась воплощением штиля, но под кожей шел кропотливый процесс: осколки пережитого, долго блуждавшие в пустоте, вдруг потянулись друг к другу. Хаос кристаллизовался. Она перестала бороться с течением, просто наблюдая, как из мутной воды всплывают и обретают вес первые слова.  – А вдруг то, что я наговорила в порыве отчаяния, стало той последней каплей, которая заставит её окончательно закрыться? Я злилась на неё за то, что она не сражается, но имею ли я право требовать силы от того, кто разбит на куски? - размышляла Эмма, чувствуя вину.  Гладкий серый камешек, который Свон принесла как якорь для памяти, выскользнул из расслабленных пальцев Реджины и теперь сиротливо лежал на белом одеяле. Маленький, холодный обломок внешнего мира. – Эмма.. – Да? Я здесь. Я никуда не уходила, - девушка мгновенно подалась вперед. Миллс медленно разомкнула веки. Её взгляд, обычно затуманенный лекарствами и путаницей воспоминаний, вдруг стал острым, непривычным за эти несколько дней. Она смотрела прямо в душу Эммы. – Я не забыла, - произнесла она, и в её голосе прорезалась та самая стальная нотка прежней Королевы. – Каждое слово, которое ты выплеснула на меня.. я помню их все. Сердце Эммы пропустило удар, холодный пот коснулся позвоночника. «Боже.. она помнит мою злость. Мой эгоизм». – Что именно? - выдохнула она. – Что ты задыхаешься без своей работы. Что ты отдаешь мне все свои силы, а я.. я просто смотрю в стену. Что я не стараюсь, – Реджина замолчала на секунду, её губы дрогнули. – И я не обижаюсь на тебя.. я правда строила баррикады из собственной пустоты. – Почему? – Потому что так проще, - кричало всё внутри Реджины. – Потому что если я не буду пытаться вспомнить, мне не будет больно от того, что я потеряла. Я боялась этой ясности. Боялась увидеть в твоих глазах не любовь, а жалость к той развалине, которой я стала. – Я боялась, что если я всё вспомню, то осознаю масштаб катастрофы, - вслух сказала Миллс. – Что пойму, как много уже сгорело. Что память вернется только для того, чтобы я могла оплакать свою жизнь перед концом. – А теперь? - Эмма сжала её пальцы, вкладывая в этот жест всё своё упрямство. – Теперь ты боишься? – Теперь я боюсь только одного, - Реджина с трудом приподняла руку и коснулась щеки Свон. – Что ты однажды обернешься, посмотришь на меня и поймешь: я не стою этой пытки. Что ты заслуживаешь кого-то целого. Кого-то, чья голова не забинтована, чьи мысли не рассыпаются в прах. – Мне не нужен «кто-то целый», - блондинка покачала головой, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. – Я хочу тебя. Только тебя. – Даже.. такую? - горькая усмешка коснулась бледных губ Реджины. – С раком, который ждет за углом, чтобы нанести следующий удар? С памятью, которая может снова стереться завтра утром? – Такую, - твердо повторила Эмма. – Я буду твоей памятью, если понадобится. Миллс смотрела на неё, и девушка увидела, как в карих глазах дрогнула и потекла вниз первая слеза. Эмма наклонилась, прислонившись к ней губами. В этом прикосновении был вкус общего горя и едва уловимая сладость надежды. Реджина чувствовала тепло, которое не могла дать ни одна больничная грелка - тепло жизни, возвращающееся в её онемевшее тело.  В дверь коротко и деликатно постучали. Они нехотя отстранились друг от друга, когда в палату вошла Белль Френч. – Доктор Френч. Я, кажется, начинаю запоминать.. – Ох.. это отличные новости! - она держала в руках синюю папку, и на её лице сияла искренняя, теплая улыбка. – Вы - настоящий боец, доктор Миллс.

***

Руби Лукас сидела в своей машине, припаркованной на обрыве над океаном, и смотрела, как волны терпеливо лижут берег. Она приехала сюда, чтобы отдохнуть и перезагрузиться, забыть хотя бы на час о работе, о пациентах, об операции, которая прошла не так гладко, как хотелось. Но мысли не отпускали. Они лезли в голову, как назойливые мухи, жужжали, отвлекали, не давали ни минуты покоя. – Почему я не могу просто сидеть и смотреть на чёртов океан, как все нормальные люди? - подумала она, растирая шею. – Почему мой мозг не умеет выключаться? Тишину, за которую она заплатила литром бензина и часом пути, бесцеремонно прирезал звонок. – Доктор Лукас, - послышалось на том конце. – Ваша бабушка.. она снова отказалась от лечения. Руби закрыла глаза. Прислонилась головой к подголовнику. Сосчитала до трёх. – Что на этот раз? – Говорит, что таблетки горькие, что мы все сговорились её отравить, и что вообще она чувствует себя прекрасно. Она выбросила упаковку в окно. Мы нашли её на козырьке крыльца. – В окно? – На третьем этаже, да. К счастью, никого не задело. Лукас хотела рассмеяться, но не получилось. Бабушка всегда была с характером, ещё с тех пор, когда Руби была маленькой. Только тогда этот характер называли строгостью и принципиальностью. А теперь это называли старческим слабоумием и паранойей. Но Руби знала правду. Бабушка просто никогда не сдавалась, даже когда сдаваться было единственным разумным решением. – Позовите психолога, - устало сказала Руби. – Пусть поговорит с ней. Если не поможет, я приеду. – Хорошо, доктор Лукас. Я позвоню, если будут новости. Руби положила трубку и уставилась на океан. Волны всё так же набегали на берег, разбивались о скалы, отступали, чтобы через минуту вернуться снова. Как её жизнь, как её отношения с бабушкой.. вечный прилив и отлив, вечная борьба, вечное «я тебя люблю, но ты меня бесишь». Она вспомнила себя в четырнадцать лет. Сорванец, каких поискать. Рваные джинсы, грязные кроссовки, свежий синяк где-нибудь на локте или на скуле. Друзья называли её «торнадо», учителя - «головной болью», а бабушка - «моя радость». Несмотря на все это, она была строгой, но строгость эта была вовсе не наказанием. Ремнём, правда, никогда не била - не тот случай. Но взглядом и голосом убить вполне могла. – Руби Лукас! - восклицала женщина, стоя на пороге её комнаты, полной разбросанной одежды и недоеденных бутербродов. – Ты съела уже три шоколадки за сегодня. У тебя будет сахарный диабет, и я не поведу тебя к врачу, потому что ты умрёшь по дороге от передозировки сахара. – Бабуль, ну это ж преувеличение, - отмахивалась Руби, запихивая четвёртую шоколадку под подушку. – Это диагноз, - бабушка сложила руки на груди. – Я работала медсестрой двадцать лет. Я знаю, о чём говорю. – Ты работала медсестрой в доме престарелых, там одни таблетки от давления и клизмы! – Ах так? - женщина прищурилась, и девчонка уже знала, что сейчас будет. – Тогда никаких карманных денег на следующей неделе. Иди в школу пешком. – Бабушка! – Я уже сказала. И Руби шла, но не потому, что боялась, а просто в бабушкином голосе был тот самый стержень, который невозможно сломать. Та самая уверенность, которая говорила: «Я знаю, что для тебя лучше. Даже если ты считаешь иначе». И ведь была права, чёрт возьми. Всегда была права. Когда Руби завалила экзамен по алгебре в старшей школе и сказала, что алгебра вообще не нужна в жизни, потому что она хочет быть хирургом, а хирурги считают только до десяти, бабушка не стала спорить. Она просто села за стол, положила перед Руби учебник и сказала: – Будешь заниматься каждый вечер. По два часа. Даже если за окном случится апокалипсис. – А если я не хочу? – Тогда ты не станешь хирургом. Потому что хирург - это не только тот, кто умеет резать. Это тот, кто умеет думать. А думать без математики нельзя. Руби занималась, ведь спорить с бабушкой было бесполезно. И теперь она сидела в реабилитационном центре с диагнозом «ранняя деменция», и та же самая сталь, которая когда-то заставляла Лукас делать уроки, теперь заставляла её выкидывать таблетки в окно и отказываться от лечения. Парадокс. Чем старше становилась бабушка, тем больше она напоминала ту самую четырнадцатилетнюю Руби - упрямую, несговорчивую, готовую спорить до хрипоты, даже если была неправа. – Как же быстро летит время, - подумала ортопед, глядя на волны. –Тогда она заставляла меня учиться, а теперь я заставляю её лечиться. Мы поменялись ролями. И мне это совсем не нравится.

***

Эмма сидела на подоконнике, поджав ноги к груди, и смотрела, как Реджина спит. Та свернулась калачиком под пледом, с лицом, в котором наконец исчезло напряжение. За окном дождь снова и снова стекал по стеклу, но Эмма перестала его замечать. Внутри же, вопреки всему пережитому, впервые за долгое время появилось ощущение устойчивого, тихого счастья.  Телефон дрогнул на тумбочке, выдернув её из этой неподвижности. Эмма взглянула на экран и сразу узнала имя. – Привет, - сказала она, стараясь говорить шепотом, чтобы не разбудить Реджину. – Привет, - Дэвид как всегда был после ночной смены. – Как вы там? Всё в порядке? – Всё отлично, - Свон улыбнулась, и Нолан, кажется, услышал эту улыбку, потому что на том конце повисла короткая пауза. – Ты чего такая счастливая? - спросил он с подозрением. – Что там случилось? – Ничего не случилось, - Эмма хотела отшутиться, но не смогла. – Просто.. Реджина начала запоминать. Дэвид молчал, но девушка слышала его дыхание, слышала, как где-то на заднем плане работает рация, как кто-то кричит «кофе готов!», как её любимый, не меняющийся участок живёт своей жизнью. Как же она скучала по этим голосам, шуму, суете. Но скучать по работе и рваться на работу - абсолютно разные вещи. Сейчас, в этой маленькой палате, где пахло лекарствами и  увядающими цветами, она была там, где нужно. – Начала запоминать? В каком смысле? Имена? Лица? – Всё, - Эмма встревоженно провела рукой по волосам. – Она помнит, что я её.. - блондинка запнулась, потому что слово «люблю» вдруг показалось слишком маленьким. – Что ты её? - Дэвид ухмыльнулся, не дал уйти. – Что я её человек, - сказала Свон. И это прозвучало намного правильнее. Дэвид снова замолчал, но Свон знала, что он просто переваривает. Конечно, он скучал по Эмме - по её едким шуткам, по её самоубийственной храбрости, по её ненависти к приторным пончикам, по тому, как она слишком часто пила крепкий кофе, а потом жаловалась на изжогу. Но он не говорил этого. Он просто ждал на том конце провода, позволяя тишине говорить за себя. – Это хорошо. Это очень хорошо, Свон. Я.. я рад. Правда рад. – Я знаю, - Эмма посмотрела на Реджину. Женщина пошевелилась во сне, нахмурилась, что-то пробормотала, потом снова затихла. – Знаешь, я уже думала, что не будет прогресса. Что она так и останется.. пустой. – Она не пустая, - голос Дэвида стал твёрже. – Она никогда не была пустой. Она просто спряталась. А ты.. ты нашла её. – Это ты нашёл. Ты и Лерой. – Ладно, не будем делить лавры, - Нолан усмехнулся. – Главное, что она идёт на поправку. А ты, Свон? Ты как? – Я? - Свон удивилась вопросу. – Я.. живу. Впервые за долгое время просто живу, а не выживаю. – Это хорошо. Ты заслужила. – Спасибо, Дэвид, - ответила Эмма, и это «спасибо» было о многом: о дежурствах, которые он отстоял за неё, о том, что он сидел в приёмной, когда Эмме делали операцию, о том, что он не бросил её одного в этом коридоре, когда всё шло не так. – Ладно, - напарник шумно выдохнул. – Мне пора. Работы тут много. Еле справляемся без тебя, Свон.  – Давай, - Эмма кивнула, хотя он не видел. – Я позвоню, если что. – Ты не звонишь, - Дэвид усмехнулся. – Ты всегда забываешь. Я сам позвоню. – Договорились. Он отключился, девушка положила телефон на тумбочку и вновь принялась смотреть на Миллс, которая всё ещё спала. Эмма провела пальцами по её щеке, совсем легонько, боясь разбудить. – Слышала? - прошептала она. – Ты молодец. Реджина, не открывая глаз, придвинулась ближе, уткнулась носом в её ладонь. А в участке, на другом конце города, Дэвид сидел за столом, смотрел в монитор и не видел ни цифр, ни букв, ни строчек отчёта. Он слышал голос Эммы, такой счастливый и приятно встревоженный, - и внутри него что-то оттаивало. То, что замёрзло в тот день, когда он увидел её в луже крови, с простреленным коленом. То, что отогревалось по миллиметру, по секунде, по одному короткому телефонному звонку. И, наверное, именно это и есть счастье - когда чужое тепло отогревает тебя на расстоянии, а один короткий звонок лечит то, что не под силу даже самому лучшему хирургу.