Тень проекта "ХЕЛЬ"

      — Ну и кто же ты? — с ноткой сарказма спросил Кеннеди.       Но все же, внутри него был легкий трепет, который мужчина старался скрыть изо всех сил, прикрывая половину лица бутылкой. Что-то глубокое в нем ждало того, что спустя столько лет, девушка наконец-то откроется, скажет хоть что-то о себе по мимо расплывчатых историй, что она бросала, словно невзначай.       Шедоу рассматривала его силуэт, слишком внимательно и пристально, неровно сглотнула, а затем все же начала говорить:       — Я… — осеклась, а затем так же быстро собралась обратно, — У меня есть сестра, и ты ее знаешь. Сказала бы, что вы слишком хорошо знакомы. Эшли Грэм. Я — дочь действующего президента, и вся моя жизнь… Вернее, я существую лишь с одной целью — быть агентом и идеальным оружием в руках своего отца. — рыжая устало выдохнула, потерев переносицу, — Ты же знаешь, что моя карьера в рядах правительственных агентов началась слишком рано, так вот… Это было для того, чтобы я стала Тенью собственной семьи, защищая и оберегая их. А в кругу дипломатов и важных политических шишек, мое имя фигурировало, как прекрасная компания по продвижению отца на лидерские позиции…       Слова падали в кухню ровно и непринужденно, слегка сбивчиво от тревоги, но тем не менее предельно серьезно, что от этого сбивалось дыхание у мужчины.       Уставившись на старую знакомую, Кеннеди пытался уловить хоть какую-то деталь, в которой мог разоблачить девушку. Смотрел в упор, но так и не мог зацепиться хоть за что-то в ее поведении, что бы говорило о лжи.       Лицо расслабленное, но сапфировый взгляд выдавал какую-то глубокую усталость. Ни один мускул не дрогнул в ожидании его реакции. Шедоу просто смотрела то на свою руку, то на мужчину, едва закусив губу от столь большого и грандиозного признания, после которого затянулось безмолвие.       В памяти Леона всплыла Испания, но за место курортный пляжей и узких улочек, появился Лос-Илюминадос, со своими старыми постройками, замком и всей чередой того, что Леон успел пережить там, вытаскивая молодую дочь президента. И ее фразы о том, что она тоже хотела бы стать агентом.       — Я знаю, как это звучит… — тихо произнесла Шедоу.       — Ты сейчас врешь? — наконец спросил Кеннеди, перебив.       Девушка выдержала паузу, не меняясь в лице. Секунда растянулась в вечность…       А потом не выдержала и рассмеялась себе под нос, тихо, так что Леон сперва не понял, а затем все пошло по накатанной, и пространство залил звон ее смешков, который сразу вернул кухню обратно из зоны политических фантазий в их нормальный, привычно абсурдный ритм.       — Боже, Кеннеди. — выдохнула агент, качая головой. — Ты дурачок. Я дворняга, а не леди, разве не видно?       Кеннеди прикрыл глаза рукой. Какое-то странное чувство облегчения наполнило грудь. Устало выдохнув, он хмыкнул себе под нос:       — Однажды я перестану тебе верить.       — Не перестанешь. — тут же возразила она с мягкой уверенностью и снова подняла стакан к губам. — Уже лет пять ведешься, как ребенок. Если я скажу, что была айсбергом и потопила Титаник. Тоже поверишь?       — Заметь: я не ведусь на чьи-то слова, лишь на твои. — Кеннеди усмехнулся, а голос сам по себе внезапно стал тише и ниже, — Потому что они твои, Шедоу.       Глядя в глаза цвета грозового неба поверх банки, мужчина заметил, как смех постепенно стих в ней. Рыжая чуть отвела взгляд, пальцем провела по влажному боку стакана, будто слегка потерялась после его фразы.       — Ладно, — сказала наконец, слегка воспряв духом, — я признаюсь, что соврала, но…       — Но?       Шедоу, еще секунду назад державшаяся легко, и не принужденно, словно перестала претворяться. Ее глаза метнулись в сторону, потом обратно к мужчине, потом опять куда-то мимо, словно она лихорадочно подбирала не столько слога, сколько способ снова увести разговор в безопасное для себя русло.       Леон выпрямился, поставил банку с пивом на столешницу и, уже внимательнее, мягче, спросил:       — Что случилось?       Девушка выглядела странно. Втянув воздух, будто собираясь с духом, она выпрямила спину, затем так же быстро сгорбилась вновь. На одно короткое мгновение агенту показалось, что она скажет что-то важное. Ее лицо выдавало встревоженность, напряженность, словно бы та хотела озвучить то, что столь долгое время висело между ними без имени и обязательств.       Или Кеннеди хотелось чтобы именно так оно и было. Тело само, инстинктивно, подалось вперед, в ожидании того, что хотелось услышать мужчине, после всех лет, что они провели бок о бок с оружием и кровью друг друга на руках.              Его пальцы чуть сильнее впились в стеклянную бутылку пива, а сердце пропустило удар, что отдалось где-то в затылке, стянув холку. Но в следующую секунду губы девушки дрогнули, она отвела взгляд и, слишком поспешно, почти спотыкаясь о собственные слова, проговорила:       — На самом деле… На самом деле… — чуть качнула головой, а потом, не выдержав собственной же неловкости, тихо рассмеялась. — На самом деле мне казалось, что ты хотел дописать отчет, а не поболтать.       Смех получился легким, как и обычно, но Леон услышал в нем попытку спрятаться. И, возможно, именно поэтому двинулся к ней почти бездумно, не давая себе времени решить, насколько разумен этот шаг.       Агент сидела на кухонном стуле, обхватив пальцами стакан с виски и газировкой, а Кеннеди подошел вплотную и остановился рядом так, что девушке пришлось поднять голову, чтобы смотреть на него. Разница в высоте вдруг стала ощущаться слишком отчетливо.       Привычно сгорбившаяся фигура напряглась, огненная прядь скользнула по клетчатой рубашке, оголив острую скулу, на которой все еще был персиковый румянец, когда Леон уперся ладонью о край стола, склоняясь прямо над ней.       С каждой секундой в кухне становилось все теснее, густой и вязкий воздух куда-то стремительно пропадал, вынуждая дышать обоих чаще и прерывистее, пока по телам разливалось что-то теплое, подобное меду.       Кеннеди увидел, как девушка чуть подалась назад. Стакан в тонкой руке тихо звякнул о стол, когда она поставила его ближе к себе, словно высвобождая пальцы на случай, если нужно будет, то ли оттолкнуть его, то ли, наоборот, притянуть.       Леон склонился еще ниже, произнеся на самое ухо Шедоу, мягким шепотом:       — Если ты думала, что я позвал тебя просто дописать отчет, — произнес, видя, как от его обжигающего дыхания у рыжей слегка приподнялись плечи, — зачем же ты пришла?       Вопрос повис между ними, как топор в воздухе, на мгновение окутав пространство тишиной. Затем девушка отклонилась и медленно потянулась к его губам. Кеннеди видел, как расстояние между ними постепенно сокращалось. Теплое дыхание, пахнувшее виски, коснулось кожи, будоража нервные окончания. Под ребрами приятно стянуло, а сердце пропустило удар. Шедоу не спешила, она продлевала момент необходимой неизбежности.       Он тихо хмыкнул, прикрыв глаза, и потянулся на встречу.       Кислород стал общим, когда оставалось пару миллиметров между мужчиной и женщиной. Оба ощущали бешенный и неровный стук в груди. Леон едва сдерживал себя, чтобы не рвануть вперед, запустить руку в длинные волосы и притянуть к себе, потому что это было важнее, чем все эти глупые шутки, чем его глупая причина по которой она здесь. В его квартире.       Столько лет привели их обоих в этот момент, в эту обнаженную ночь, когда за окнами бетонной коробки продолжали ездить машины.       Губы едва соприкоснулись, и Кеннеди, готовый впиться в девичьи, подался вперед. Еще ближе. Словно бы был потерян в пустыне и наконец нашел оазис. Его дыхание сбилось, когда Шедоу удержав легкость касания, провела влажным языком, остановившись возле его уголка рта, и внезапно заговорила:       — Ты же попросил меня принести пиво, — голос был томный, ровный и явно выверенный, ограненный, как бриллиант, — Не это ли была твоя просьба?       Леон выдохнул с усмешкой, но не отстранился, а повторив ее тон, произнес:       — Разумная. Значит, ты пересекла полрайона ночью, с виски, газировкой и двумя упаковками пива, исключительно из чувства долга к моим потребностям?       Медленно и неспешно, они оба истязали друг друга бездействием, когда были так близки, что скорее сердца были готовы вырваться наружу и понестись к друг другу. Такие знакомые губы, знакомое тепло, но столь далекое и потерянное в этой нескончаемой игре.       — Я живу через дорогу. — напомнила она, — Не преувеличивай мой героизм, агент Кеннеди.       — Значит, из-за отчета?       — Я этого не говорила…       Шепот обжег сильнее прежнего. Кеннеди едва отстранился, чтобы вдохнуть поглубже. Кислорода не хватало, голова слегка кружила, а внутри все сводило от привычного чувства острого лезвия, по которому они обычно ходили.       И в этот момент, когда он распахнул глаза, увидел то, чего видеть точно не ожидал. Яркий румянец на щеках Шедоу, что подчеркнул ее столь тяжелый макияж.       Лампа над кухонным столом лила на ее лицо теплый свет, подчеркивая темные стрелки, мягкую линию рта, едва заметные ямочки, которые то появлялись, то исчезали, стоило ей только чуть сильнее прикусить изнутри щеку или улыбнуться. Волосы лежали на плечах рассыпанной медной волной, а большая рубашка сползла по плечу еще ниже.       И если бы Леон С. Кеннеди сейчас был хоть немного благоразумнее, он бы, наверное, отступил первым. Дал ей вздохнуть. Вернулся к пиву, к столешнице, к безопасному расстоянию, на котором снова можно было бы делать вид, что между ними все еще остается свобода не замечать очевидного.       Но вместо этого Леон еще на секунду задержался так близко, что видел, как дрожат тени от ее ресниц на щеках, и тихо, почти уже без всякой насмешки, произнес:       — Странно. А мне почему-то кажется, что мы тут вообще не из-за всего этого. А? Шедоу?       Девушка, услышав свое имя, резко отвела взгляд в сторону, и румянец, до этого только едва касавшийся скул, в одно мгновение разлился по лицу, ярко, до смешного беспощадно выдавая то смущение, которое она еще секунду назад так упрямо пыталась прикрыть то насмешкой, то ловкой сменой темы.       Теперь же отступать ей, кажется, было уже попросту некуда, и Кеннеди с неожиданной для самого себя ясностью увидел, насколько непривычным для нее самой был этот момент.       Шедоу нервно сжала пальцы на стакане, коротко втянула воздух и, не поднимая на Леона глаз, проговорила с поспешной честностью:       — Мне срочно нужно выпить, потому что я вообще не понимаю, как себя вести. — Она тихо, почти смущенно усмехнулась, стирая прежнюю уверенность в прах. — Я не социальна, Кеннеди. То есть… В работе — да, там я знаю, как говорить с людьми, как смотреть, как улыбаться, как сделать так, чтобы кто угодно сказал мне все, что нужно. Но вне работы я… — Шедоу запнулась, наконец подняла на него глаза и тут же снова отвела их в сторону. — Я вообще не знаю, как коммуницировать с тобой.       Слова прозвучали так неожиданно беззащитно и обнаженно, что мужчина на секунду замер, продолжая стоять рядом, как статуя, и чувствуя, как воздух между ними меняется еще раз, и теперь уже не в сторону тяжелого, почти осязаемого напряжения, а в сторону чего-то гораздо более тихого и, пожалуй, еще более опасного.       Агент Шедоу, которую он привык знать быстрой, точной, язвительной, всегда на полшага впереди, вдруг сидела перед ним с ярко горящими щеками и говорила о собственной растерянности так, будто сама до конца не верила, что произносит это вслух.       — Поэтому, — сказала она уже чуть быстрее, — если хочешь, мы можем просто пойти в кровать, на диван или прям тут.       Кеннеди застыл на месте, словно бы его окатили холодной водой.       Изначальная мысль о ней в его постели, о ее волосах на его подушке, о том, как легко этот вечер мог бы снова скатиться в тот знакомый жар, который уже однажды сжег между ними все лишнее, не была для него ни чужой, ни нежеланной.       Еще час назад, когда мужчина сидел один перед ноутбуком и кусал изнутри щеки, ожидая номер телефона, вся эта история действительно начиналась именно с желания.       И сейчас, когда Шедоу сидела перед ним такая непривычно смущенная, с румянцем и неровным блеском глаз, в отчаянной попытке спрятать свое нетипичное замешательство за привычной темой про секс, он вдруг с почти раздражающей ясностью понял, что не хочет позволить ей снова ускользнуть в единственную форму близости, которая не требует разговора.       Леон медленно отстранился ровно настолько, чтобы дать ей вдохнуть, взял со стола коктейль и протянул Шедоу, глядя уже не сверху вниз, а как-то мягче, внимательнее, будто сам пытался на ходу понять, что делает и почему именно так.       Все внезапно обрело ровно другой смысл, явив обнаженную до стыда правду, о которой не хотелось думать такое долгое время.       — Давай просто посидим. — он постарался улыбнуться, когда в груди сердце выплюнуло короткий укол боли.       Черные зрачки расширились, поглотив синеву глаз.       То недоумение, с которым рыжая уставилась на мужчину перед собой, приоткрыв рот, будто он только что сказал нечто совершенно невозможное, не укладывающееся ни в один из известных ей сценариев, словно выросло внутри нее.       Несколько секунд девушка просто смотрела на Леона, потом почти машинально взяла стакан из его рук и, все еще не отводя взгляда, залпом отпила добрую половину, так много, что агент невольно вскинул бровь.       Девушка проглотила, поморщилась совсем чуть-чуть, провела кончиком языка по нижней губе и только потом выдохнула:       — Не такого я ожидала. А как же… — она неопределенно повела рукой в воздухе, подбирая слова, — Леон, как же все это — страсть, секс и… И просто?..       Леон опустился на стул напротив гостьи, открыл еще одно пиво и, прежде чем сделать глоток, несколько секунд просто смотрел на тонкую пену, поднявшуюся у горлышка банки, словно надеялся, что в ней вдруг отразится внятный ответ на вопрос, который она задала не только ему, но и, кажется, самой себе.       — Я сам не знаю, что сейчас происходит… — признался он наконец, поднимая взгляд. — Но думаю, что это правильно. Впервые…       Ему все еще хотелось ее, может быть, даже острее, чем прежде, потому что теперь к знакомому жару добавлялась еще и эта новая, нестерпимая близость. Девичий скромный румянец, живой блеск в глазах, сбивчивость слов и дыхания. Но одновременно с этим Леон остро ощущал, что если сейчас они просто снова рухнут в постель, то он, получив все желаемое, упустит нечто иное, что вероятно более ценно.       Шедоу помолчала еще несколько секунд, потом, будто не выдержав веса собственной неловкости, резко отвела взгляд, слишком поспешно взмахнула рукой, словно хотела отмахнуться и от темы, и от него, и от самой себя в эту секунду, и стакан в ее пальцах опасно качнулся.       В миг показалось, что он сейчас соскользнет со стола и с острым звоном разобьется об пол, но агент среагировала быстрее, чем звук успел оформиться в реальность. Ее рука метнулась вниз на чистом рефлексе, ладонь перехватила стекло у самого края, так что еще и алкоголь не пролился на пол, и все это произошло настолько резко и точно, что Леон, до этого сидевший напротив нее с еще не остывшим внутри напряжением, только выдохнул и невольно усмехнулся.       Рыжая выпрямилась, вернула стакан на стол уже осторожнее и только после этого подняла на мужчину синие глаза, в которых все еще жило смущение, но к нему уже возвращалась и привычная живая искра.       — Вот видишь, — пробормотала она, — в обычной жизни я катастрофа.       — В обычной жизни, — повторил Леон, глядя на стекло, которое так и не долетело до пола, — ты все еще ты. На миссиях такая же.       Шедоу тихо фыркнула, опуская взгляд.       — Работу из жизни все равно не выкинуть.       — Понимаю. Более чем.       — Хотя, если уж на то пошло, — заметила девушка, переводя тему, — ты тоже, видимо, не можешь отпустить ситуацию и не контролировать даже кружки в собственном доме. Они у тебя стоят слишком ровно, агент Кеннеди. Подозрительно ровно. Батальон керамики прям.       Леон обернулся на шкафчик, потом снова посмотрел на нее, и, к его собственному раздражению, из груди вырвался короткий смешок.       — Значит, вот до чего мы дошли… — хмыкнул он. — Теперь ты анализируешь мой характер по расстановке посуды. Это что-то от Фен-шуй?       — Что? Это чисто поведенческая психология людей с травмами. — невозмутимо ответила Шедоу, поднося стакан к губам. — Кстати, а покажи мне, что ты там уже написал по отчету, вдруг все так же ровно расставил, вплоть до пунктуации.       Леон поморщился, как в страшном сне вспоминая файл:       — Нечего показывать.       — Неправда. — тут же возразила Шедоу, что все еще нервно металась взглядом по сторонам, но начала постепенно расслабляться. — Я же видела, что там хоть что-то да написано.       Мужчина отвел взгляд, уже заранее чувствуя, как эта тема обернется против него.       — Это только первая страница.       — И?       — И там два предложения.       На секунду Шедоу замерла, будто не до конца поверила. Потом медленно опустила стакан, встала из-за стола и, ничего не говоря, двинулась в комнату. Леон обреченно пошел следом, уже заранее поднимая ладонь к лицу.       Когда девушка остановилась у ноутбука, склонилась к экрану и начала читать, он действительно прикрыл глаза рукой.       — Господи. — пробормотал с трудом. — Мне за это стыдно.       Агент продержалась ровно столько, сколько нужно было, чтобы дочитать до конца второй строчки, после чего все-таки рассмеялась, так тепло и неожиданно заразительно, что даже мужчине самому стало чуть легче.       — Леон, — выдохнула она сквозь смех, — это не отчет. Это будто ты пятилетка, который пишет личный дневник: «прибыл-убыл, пришел-нашел»!       Он опустил руку с лица и мрачно посмотрел на экран, даже без попыток что-то оспорить.       — Спасибо. Очень поддержала.       — Не переживай, — уже мягче сказала Шедоу, все еще улыбаясь. — Время у тебя есть. Нам же дали месяц на сдачу, верно?       — Да. — кивнул агент. — Подожди. А ты свою часть уже написала?       Шедоу оторвалась от экрана, чуть повернулась к нему и совершенно спокойно ответила:       — Да.       — Как так? — он искренне удивился. — Когда ты успела?       Девушка только пожала плечом:       — Я достаточно быстро пишу.       — Это что вообще значит? — аквамариновые глаза уперлись в чужие с наигранной тоской. — Нас неделю таскали по проверкам, анализам и кабинетам.       — И между кабинетами существовали вечера. — гордо напомнила, вздернув рыжую голову. — Кроме того, моя часть была труднее. Первую половину миссии я занималась всякой токсикологической херней, пока ты там просто громил все на право и на лево.       Шедоу снова перевела взгляд на экран, легко постучала пальцем по крышке ноутбука и добавила уже с мягкой насмешкой:       — В отличие от некоторых.       Леон тихо выдохнул, оперся плечом о дверной косяк и покачал головой, а потом, чуть помедлив, все же спросил:       — Ты правда так быстро пишешь?       В ее лице что-то изменилось, агент это заметил и невольно губы у него растянулись, почувствовав приятное облегчение. Улыбка у рыжей не исчезла, стала другой, чуть более светлой, даже немного застенчивой, будто он случайно задел не рабочий навык, а нечто личное, что она таила и лелеяла в себе.       Кеннеди расслабился. Позволив взять контроль Шедоу над ситуацией, он был рад тому, что та хоть немного начинает вести себя по обычному, хоть и более сбитая с толку, она постепенно, словно начинала открывать что-то новое ему.       — Вообще-то, — сказала она медленнее, — я просто люблю писать.       — Отчеты? — передразнил мужчина.       Шедоу скривилась так выразительно, что он все же усмехнулся.       — Нет. Не отчеты. С ними у меня по принуждению. Я имею в виду… Писать вообще.       Леон уже открыл рот, собираясь сказать что-то вроде того, что, может быть, тогда это он должен был бы принести ей виски с газировкой и усадить за отчет, но девушка, будто заранее угадав ход его мысли, сразу подняла ладонь, предупреждая:       — Даже не начинай. Все равно это останется на тебе.       — Какая ты жестокая. Никогда никакой пощады.       В полумраке комнаты, рядом с ноутбуком, кроватью и рассеянным светом лампы, разговор вдруг стал тише и ближе. Кеннеди кивнул в сторону постели, предлагая девушке присесть, а сам опустился на кресло перед столом, разворачиваясь вполоборота. Шедоу села осторожно, поджав под себя одну ногу, поставила стакан на тумбочку рядом.       — И что ты пишешь? — спросил Леон. — Давно?       Рыжая посмотрела на него несколько секунд, словно решая, смеяться ли или отвечать всерьез, потом выдохнула и все же призналась:       — Давно. И много.       — Насколько много?       — Достаточно, чтобы мне было стыдно говорить об этом вслух.       — Теперь, разумеется, я хочу услышать поподробнее. — он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, не в силах скрыть улыбку, что так и рвалась наружу.       Шедоу, которая всегда ускользала, оставляя после себя теплый древесный аромат духов и пустоту в груди, которую Кеннеди старался игнорировать. Всегда путающая следы так, что невозможно было разобрать, была ли она тут вообще или это воспаленное воображение. Рассказывающая легенды, в которых невозможно было отыскать правду. Сейчас она сидела напротив, готовая приоткрыть хоть одну занавесу в собственной жизни.       Девушка закатила глаза, но улыбнулась:       — Чаще всего я пишу детские сказки.       Леон моргнул. Ему показалось, что он ослышался, но лицо Шедоу было совершенно серьезным, разве что в глубине глаз уже начинало поблескивать ожидание его реакции.       — Детские… Сказки? — переспросил, а в голосе смешались искреннее изумление и неприличная степень интереса.       — Только не смейся. — быстро сказала она, и тут же, словно понимая, что поздно просить об этом после такой фразы, добавила уже тише, — Я выкладываю их на один форум. Некоторые читают их детям перед сном. Иногда пишут отзывы. Иногда просят продолжение. Иногда благодарят за то, что детям понравилось.       Леон смотрел на нее молча.       Перед ним сидела женщина, которую он слишком хорошо знал как язвительную, опасную, умеющую за доли секунды просчитать, кого и как соблазнить, как войти в доверие, как подкрасться, вытащить из западни, вскрыть ложь и поймать стакан у самого пола.       Девушка, что на заданиях могла идти рядом с автоматом, так же хорошо с ним управляться, забирая сотни жизней. И теперь эта же самая женщина, сидя у него на кровати в растянутых домашних штанах и большой клетчатой рубашке, почти смущенно признавалась, что пишет сказки для детей.       Кеннеди не засмеялся. Напротив, глаза действительно округлились, и в его изумлении не было ни грамма насмешки.       — Я, честно говоря, поражен, — признался он. — и искренне изумлен.       Она опустила взгляд, но на этот раз, кажется, уже не из стыда, а потому, что в глубине души ей было приятно. Пальцы чуть покрутили край рубашки, потом она все-таки добавила:       — Я пишу не только сказки. Иногда еще начинаю какие-то романы, рассказы, что-то длинное. Но у меня вечно одна и та же проблема — я умею начать. Очень красиво, эмоционально, с ощущением, что вот сейчас напишу нечто грандиозное. А потом все бросаю на полпути. У меня целая коллекция не законченных историй.       — То есть у тебя дома лежат папки с рукописями? — он невольно улыбнулся.       — Не папки… — буркнула девушка. — Хаос. Красивый, литературный, местами очень трагичный хаос.       Шедоу тихо рассмеялась, потом, будто поняв, что слишком долго говорит только о себе, чуть встрепенулась и перевела тему.       — Ладно. Хватит с тебя культурного шока на один вечер. Чем ты занимаешься в свободное время?       — Ничем особенным. Иногда выезжаю ночью. На мотоцикле или на машине. Просто катаюсь по городу, слушаю музыку, пока улицы не станут пустыми и не начнут казаться менее… Шумными. Иногда включаю старые фильмы, но, если честно, не всегда их даже смотрю. Чаще просто сижу, пялюсь в экран с бутылкой пива и в какой-то момент понимаю, что половину происходящего не услышал. А если кто-то из соседей что-то просит починить — замок, выключатель, дверцу шкафа, да хоть что угодно, то делаю это. В общем… Всего понемногу. Ничего такого, что я мог бы назвать любимым делом.       — Звучит достаточно грустно. И одиноко. — Шедоу поджала губы.       Мужчина едва заметно повел плечом.       — Как есть. — Он чуть усмехнулся, но вышло сухо. — По барам я не хожу, по шумным местам тоже. Мне там не нравится. Не хочется стоять в толпе и невольно прикидывать, кто из них окажется мудаком, который однажды решит взорвать весь бар просто потому, что ему подали теплое пиво.       — Да, в целом… Понимаю. — девушка поднесла стакан к губам, отпила чуть меньше, чем прежде, и уже спокойнее добавила, — Я тоже не люблю все эти шумные места. Мне гораздо проще сидеть дома. Вязать что-нибудь, писать, иногда рисовать. Не так, чтобы я была прям профессионалом хоть в одном из этих дел, но мне кажется, так проще думать. Руки чем-то заняты, голова не забита лишним гулом, и все становится чуть тише внутри. Я тоже, в общем-то, не люблю выходить из дома. Но люблю гулять ночью. Зайти в какой-нибудь круглосуточный магазинчик, взять кофе, может, какую-то булку, и потом бесцельно шататься по парку или вдоль воды. Город я терпеть не могу, если честно, но уехать отсюда не могу, потому что ближе до работы. Так что приходится искать в нем хотя бы те куски, которые можно стерпеть.       — Ночью девушке опасно гулять одной. — внезапно сказал Леон, почти не задумываясь, и только когда слова уже прозвучали, понял, как именно они, вероятно, прозвучали со стороны.       Шедоу медленно повернула к нему голову и посмотрела так странно, так выразительно, что агент сразу понял свою слишком искреннюю ошибку. Во взгляде синих глаз смешались недоумение, легкое раздражение и почти комичное желание спросить, действительно ли он только что произнес это вслух.       — Мистер Леон С. Кеннеди, — проговорила нарочито вежливо, даже слишком снисходительно, — ты вообще понимаешь, кому именно ты это говоришь?       Мужчина осекся, потом негромко рассмеялся и, потерев пальцем край банки, покачал головой.       — Да, ладно. Понял. Прости. — Но уже в следующую секунду лицо его снова стало серьезнее, — Я не о том. Я не имею в виду, что ты не справишься с каким-нибудь алкашом или идиотом, решившим, что ночь дает ему право на дурь. Я как раз знаю, что справишься. Просто… — он запнулся, подбирая точнее, — Как агент, ты сама понимаешь, что дело не только в бомжах и пьяных. За тобой может быть слежка. Кто-то может запомнить маршрут. Кто-то может просто долго смотреть и ждать подходящего момента. И мне, честно говоря, не нравится мысль о том, что ты ходишь по ночам одна, даже если я знаю насколько ты бываешь беспощадной.       — Такова жизнь. Я же не могу вечно сидеть дома. А ночью людей меньше, и мне так лучше. Тем более я гуляю не в отключке, втыкаю только один наушник, второй оставляю свободным, так что ситуацию я, в принципе, контролирую.       Леон снова усмехнулся, но уже мягче:       — В этом я не сомневаюсь, агент.       Несколько секунд он помолчал, потом подался вперед, поставив банку пива на край стола, и сказал спокойнее, будто сам не до конца хотел, чтобы его слова прозвучали как что-то слишком глубокое, чтобы вновь не спугнуть девушку:       — Когда ты в следующий раз захочешь прогуляться, позвони мне. Если я не буду на миссии, я могу составить тебе компанию. Теперь у тебя есть мой номер. Я не против ночных прогулок, и… — он запнулся ровно на миг, — так мне будет спокойнее.       — Ты действительно считаешь меня слабой? — спросила рыжая уже успев нахмуриться. — Думаешь, я настолько слаба?       — Это не вопрос слабости. — спокойно пояснил Кеннели, — И я не собираюсь тебя контролировать, Шедоу. Не собираюсь запрещать тебе что-то, следить за тобой или изображать, что знаю лучше. Я просто… — он выдохнул, чуть отвел глаза, а потом снова посмотрел на нее, — Хочу быть рядом... - а потом поспешно добавил, - Если вдруг что-то случится.       — До сих пор ничего не случалось.       — Я знаю, — кивнул он. — И все равно. Теперь у тебя есть мой номер. И, может быть, было бы неплохо, если бы мы иногда гуляли вместе по вечерам. Или ночами. Когда получится.       Шедоу молчала еще секунду, потом чуть опустила ресницы и очень тихо кивнула.       — И… — Кеннеди сделал вид, что говорит это между прочим, хотя по собственному голосу слышал, что не получается, — Ты не против, если в следующий раз, когда я решу сделать кружок по городу на машине или на мотоцикле, возьму тебя с собой?       Во взгляде девушки на секунду мелькнуло что-то очень яркое, почти детское, будто эта мысль и правда неожиданно ей понравилась, и она не успела вовремя спрятать реакцию.       — Звучит заманчиво.