Тень проекта "ХЕЛЬ"

      Шедоу на мгновение застыла, задумавшись и посмотрела на Леона. Блеск сапфировых глаз чуть померк, погрузившись в глубину сознания или воображения. Будто примеряла мысль о ночных поездках, о чужом присутствии рядом, о городе, который будет течь мимо уже не в одиночестве, а в компании человека, которого она до смешного долго знала.       Улыбка невольно затронула губы, и рыжая тут же встрепенулась, словно не желая дать хмелю пропустить тепло куда-то глубже.       Кровать скрипнула, когда та резво вскинула руку с почти пустым стаканом, сделала финальные глотки, опустошив его и протянула Кеннеди. Игривые искры в зрачках снова появилисьли и то было отражение экрана ноутбука…       — Тогда, пожалуй. — протянула, — Тебе придется сделать мне еще один. Раз уж ты взял на себя функцию ответственного за мой досуг.       Агент расслабил плечи, которые все это время были напряжены в ожидании хоть какой-то реакции и тихо хмыкнул себе под нос. Корпус подался вперед, чтобы забрать стекло из рук Шедоу. Та тоже потянулась вперед, ленясь встать. И в следующую секунду в комнате прозвучал звонкий, громкий хруст.       Стакан едва не выскользнул из ее пальцев, но федерал перехватил его раньше, чем стекло успело удариться о пол. Одновременно, почти не думая, он подался ближе, придержал корпус девушки бедром, чтобы она не завалилась в сторону, и другой рукой уже мягко, уверенно взял за предплечье, легко потянув.       Мужчина не спрашивал, в нем не было сомнений. И даже пару банок пива не могли выбить из его головы знаний того, как вправить плечо рыжей, которое подводило не единожды.       Резко втянув воздух сквозь зубы, Шедоу на мгновение зажмурилась. Второй щелчок прозвучал уже глуше, короче, и почти сразу после него напряжение в ее лице начало отпускать.       Облегчение наступало постепенно, но Леон не спешил отпускать ее руку, а внимательно всматривался в женское лицо, пытаясь уловить по эмоциям. Его ладони уже не мокли от паники и незнания, что делать, как в первый раз. Дыхание не было сбитым, пока девушка легко шевелила плечами, проверяя состояние.       — Вошло? — все-таки спросил парень.       — Да. — открыв глаза, промычала в ответ.       Неровные выдохи постепенно замедлялись, возвращаясь в норму, но Кеннеди чувствовал ее бешенный пульс на радиальной артерии, прямо там, где остановились его пальцы. Внезапно его ладони взмокли, но уже не от стресса.       Он смотрел на то, как растрепались волосы, чувствовал грудью теплоту ее дыхания, а из-за того, что Шедоу закусила губу, у нее вновь появились ямочки.       Сглотнув, агент плавно отпустил ее руку, все еще удерживая в другой стакан, который, похоже, за этот вечер успел пережить больше, чем иная кухонная утварь за всю свою мирную биографию.       — Ну вот. — неловко почесав затылок, стараясь отвести взгляд, сказал Кеннеди, — Второй раз. Сегодня у этого стакана уже целых два дня рождения. Похоже теперь он станет моим любимым.       Шедоу фыркнув, осторожно повела плечом еще раз, будто досаживая на место все то, что после таких вещей еще ныло и тянуло, потом потерла ладонью шею.        Отложив на второй план коктейль и пиво, Леон поставил стакан на тумбочку рядом, снова склонился к девушке, осторожно коснулся, прощупывая мышцы. Прикосновение было старательно профессиональным, собранным, но от этого не менее ощутимым: его пальцы медленно прошлись по линии сустава, по напряженной дельте, по мышцам шеи и плеча, которые под кожей ощущались слишком плотными и твердыми.       — Мышцы каменные. — сказал блондин после короткой паузы, все еще осторожно держа руки у ее шеи. — Я сейчас сделаю тебе новый коктейль. А потом, если ты не против, снимешь рубашку и ляжешь. Разомну плечо, чтобы завтра тебе это не аукнулось.       — Напомни, пожалуйста, в какой момент жизни ты стал таким добреньким. — пробормотала она.       Леон уже направился на кухню, но на пороге комнаты обернулся.       — Всегда был. — отозвался, — Просто ты не замечала.       Рыжая тихо усмехнулась, проводила мужчину взглядом, и, оставшись на секунду одна в теплой, полутемной комнате, кинула взгляд на часы, стрелки которых перевалили за полночь.       За окном дышала ночь, по стеклу скользили редкие огни машин, из кухни уже доносились приглушенные звуки стекла и льда.       Непослушно дрожащие пальцы сжались на клетчатой ткани, чтобы хоть как-то унять этот тремор, но все же конечности не поддались.       Когда Кеннеди вернулся со стаканом, в котором янтарная жидкость и прозрачные пузырьки вновь смешались до знакомого, мягко мерцающего цвета, Шедоу уже успела стянуть рубашку.       Он протянул ей коктейль, не говоря ничего лишнего, и только потом, чуть кивнув на кровать, добавил уже спокойнее:       — Пей. А потом ложись. Иначе к утру это плечо опять раздует.       Отхлебнув, агент вернула стакан, слишком поспешно устраиваясь на чужой кровати, стараясь скорее спрятать лицо, которое удерживать было все труднее. В нос ударил запах свежего белья, аромат геля для душа Кеннеди. Мужчина устроился сверху, не опускаясь всем весом.       — Если будет больно, скажешь. — негромко произнес он.       — Я, вроде, как умею разговаривать. — буркнула она в ответ.       — Поразительное открытие. К сожалению. Ты забыла добавить: «к сожалению».       Леон перевел ладонь чуть выше, к основанию шеи, и начал медленно, очень аккуратно разминать зажатую мышцу у края плеча, не спеша, не вдавливаясь в нервные сплетенья сразу, а словно сначала расспрашивая ее тело, где именно оно готово подпустить его, а где еще нет. Шедоу напряглась под первым нажимом и рефлекторно дернулась, но тут же, с выдохом, сама же попыталась отпустить напряжение.       Пальцы то и дело сбивались с ритма, цеплялись за ткань топа и рвали весь процесс, не принося ни облегчения, ни наслаждения.       Без задней мысли Кеннеди пропустил руки под ее одежду, чтобы хоть так нормально прощупать и размять комок сцепившихся нервов, как вдруг, раздался недовольный рык, и слегка выгнувшись, девушка сорвала текстиль в одно движение.       Мужчина не остановился и даже не обратил на это внимание, он работал осторожно и сосредоточенно, большим пальцем и основанием ладони, переходя от сустава к мышцам шеи, потом обратно к лопатке, где напряжение сидело особенно глубоко. Словно бы ювелир, что работал над тонкой огранкой драгоценного камня.       Иногда Шедоу едва заметно вздрагивала, когда Леон попадал в особенно забитый узел, иногда, наоборот, совсем замирала, будто в такие моменты прикосновение превращалось в легкое наслаждение.       — Здесь? — спросил мужчина, чуть сильнее надавив у внутреннего края лопатки.       Она втянула воздух сквозь зубы.       — Да. И чуть выше тоже.       Леон переместил руку и услышал, как ее выдох стал длиннее, глубже, уже не нервным, а устало-благодарным.       Комната к этому времени будто совсем отгородилась от остального мира. Шум машин за окном остался где-то очень далеко, на кухне тихо гудел холодильник, на тумбочке у кровати стоял забытый коктейль, в воздухе смешались запахи ткани, алкоголя, теплой кожи.       Шедоу лежала молча довольно долго, откликаясь лишь редкими, тихими замечаниями всякий раз, когда его пальцы находили очередное особенно забитое место, и с каждым новым выдохом ее тело под его руками становилось все менее жестким, все менее настороженным, будто напряжение, въевшееся в плечи, в шею, в самую линию ее спины, наконец начинало нехотя, но все же сдавать свои позиции.       Медные волосы сползли еще ниже, тяжелой, теплой волной рассыпались по подушке и простыне; несколько прядей уткнулись в ткань, одна тонкая, выбившаяся, легла на девичью щеку, и Леон поймал себя на совершенно неуместной, почти опасной в своей простоте мысли о том, что ему хочется убрать ее. Просто отвести назад. Провести по бледной скуле. Коснуться кожи, не потому что так нужно, не потому что в этом есть хоть какой-то смысл, а потому что он уж слишком долго смотрит на нее, и с каждым мгновением все яснее понимает, насколько невыносимо ему хочется этой тихой, невесомой и долгожданной близости.       И, не успев толком одернуть себя, все же поддался порыву.       Кончики пальцев мужчины едва ощутимо скользнули по ее щеке, осторожно подцепляя выбившуюся прядь. Прикосновение получилось таким легким, что он убедил бы себя, будто этого недостаточно, чтобы потревожить ее внимание. Но веки Шедоу распахнулись мгновенно.       Она чуть повернула голову и посмотрела на блондина через плечо, медленно, внимательно, так, что приподнявшаяся бровь сказала, куда больше любого вопроса. А Леон так и застыл на месте, с рукой у ее лица, внезапно слишком ясно ощущая себя тем, кого поймали за чем-то слишком личным, слишком человеческим и потому непозволительным.       Несколько секунд между ними не было ничего, кроме этого взгляда и слов, что не были произнесены вслух слишком долго.       Потом Шедоу чуть повела бедрами, вынуждая Кеннеди отстраниться ровно настолько, чтобы перевернуться на спину. Волосы рассыпались еще сильнее, рыжим пламенем легли вокруг лица и плеч, и теперь она смотрела на него прямо.       Сапфировые глаза, все еще чуть затуманенные алкоголем, вновь вспыхнули опасным огнем, уперлись в его ровно на один удар мужского сердца, а потом девушка потянулась вперед, схватившись пальцами за ворот домашней футболки, и притянула Леона к себе.       Он оказался застигнут врасплох, и даже не самой мыслью о поцелуе, а тем, как быстро и безошибочно Шедоу вновь попыталась вернуть все туда, где ей проще. Туда, где не нужно выдерживать эту тихую, болезненную откровенность, не нужно разбираться в собственной неловкости, в смущении, в том странном и непривычном желании быть увиденной без роли и без защиты.       Их губы мягко соприкоснулись.       В поцелуе не было вопроса, не было неуверенной пробы, не было того осторожного касания, которым проверяют, дозволено ли приближаться.       От девушки пахло виски, сладковатой газировкой, теплом кожи и чем-то еще. Ее собственным, домашним ароматом. Леон моментально ответил, потому что, черт возьми, хотел этого слишком сильно, чтобы изображать невозмутимость. Широкая ладонь легла ей на талию, другая запуталась в огненных волосах, и на одну короткую секунду все снова стало до боли знакомым: ее губы, его дыхание, это знакомое напряжение, которое между ними всегда вспыхивало быстрее, чем они успевали задуматься хоть о чем-то.       И именно потому Леон остановился первым.       Мягко, почти неохотно, оставив у ее губ еще одно короткое, теплое прикосновение, прежде чем чуть податься назад. Его лоб коснулся ее виска, дыхание все еще оставалось слишком близко.       — На сегодня ты мой пациент, — произнес мужчина, голос был тихим, ниже обычного, с едва заметной хрипотцой. — Так что… Обратно.       Шедоу смотрела на него снизу вверх, раскрасневшаяся, с чуть припухшими от поцелуя губами, и в первые секунды в ее лице ясно читалось желание возразить.       — Ты ужасный человек, агент Кеннеди. — пробормотала девушка почти неслышно, одними губами, когда в глазах сверкнула странная неуверенность.       — Ты каждый раз мне это говоришь. — отозвался Леон, и уголок его рта дрогнул.       Она еще несколько мгновений удерживала на нем взгляд, словно пытаясь понять, не шутит ли, не передумает ли, не поддастся этому пленящему вожделению, а потом, выдохнув сквозь нос, перекатилась обратно на живот и устроилась на подушке. Под ткань вырвалось что-то совсем невнятное, больше похожее на бурчание, чем на слова, и от этого Кеннеди едва заметно усмехнулся.       Мужчина вернул ладони на ее плечи, стараясь унять бешенный стук сердца в груди. В тусклом свете лампы ее кожа казалась почти золотистой; россыпь веснушек на плечах, на верхней части спины и по линии рук проступала мягче, но оттого была еще заметнее, а между ними местами виднелись тонкие, почти выцветшие шрамы. Мелкие, светлые, как нити, оставшиеся после давних столкновений с чем-то острым, слишком опасным, слишком привычным для людей их профессии.       Под его руками мышцы продолжало понемногу отпускать, но теперь к усталости примешалось и другое.       Сначала он заметил, как ее дыхание стало глубже и ровнее, потом, как пальцы, до этого время от времени цеплявшиеся за край простыни, окончательно разжались; а еще через несколько минут по плечам, по спине, по рукам пробежала короткая, беспорядочная волна мышечных подергиваний.       Леон невольно улыбнулся.