Белый снег, согревающий душу

Я сидела у окна, медленно потягивая чай. Горячий пар едва касался повязки, создавая вокруг моего лица дымчатую завесу. В хижине воцарилась тишина, прерывавшаяся лишь тяжёлым, прерывистым дыханием мальчика. Я задавалась вопросом: зачем я его спасла? Ведь могла пройти просто мимо. Я знала, что он — сирота из столичных трущоб, один из тысяч таких же безымянных детей, чьи жизни сгорают в тени великого Саньлэ быстрее, чем свеча на ветру. В его карманах, когда я принесла его, не было ничего, кроме горсти дорожной пыли и кусочка чёрствого хлеба. Он был для меня абсолютно «чистым листом» — случайным встречным, чью жизнь я вырвала из когтей смерти просто потому, что... мне было скучно? Может и так, но мой самый заклятый враг не дал мне пройти мимо, а именно — моя совесть. Когда-то в прошлой жизни я читала сказку про кузнечика, который стал чьей-то совестью. Он сидел на плече и взывал к ней. Возможно, у меня на плече он тоже сидит, только вот я его не вижу. А зря — могла бы уже давно от него избавиться. Мальчик на кровати слабо дёрнулся. Его веки, испачканные сажей, дрогнули. Я даже не обернулась. Ведь я и так прекрасно знала, что он сейчас чувствует: дезориентацию, страх, резкую смену запаха нечистот на аромат чистого горного воздуха и полыни. — Как же скучно... — безразлично произнесла я вслух, хотя внутри меня внезапно поднялась самая настоящая паника. «И как мне следует себя вести? Что сказать? Мне следует быть нежной? Или, наоборот, грубой? Блин, блин, что делать?!» — мысленно паниковала я, судорожно перебирая варианты поведения, совершенно не вяжущиеся с моим величественным образом Богини. Пока Шэнь Юэ была погружена в свои хаотичные раздумья, мальчик медленно открыл глаза. Первое, что он увидел — безупречную, неподвижную спину женщины, чьи волосы казались сотканными из лунного света. Он не знал, кто она, как не знала и она, что этот маленький, испуганный ребёнок с повязкой на лице когда-нибудь станет тем, чьё имя будет греметь в веках, и чью трагическую судьбу она сама когда-то сопереживала, будучи обычной девчонкой из другого мира. В этот момент между ними ещё не было великой судьбы. Была только прохлада горного воздуха, тонкий запах чая и хрупкое, едва начавшееся равновесие между спасителем и спасённым. Шэнь Юэ просто ждала, когда он полностью придёт в себя, чтобы поскорее отправить его обратно — подальше от своего драгоценного покоя. Мальчик на циновке замер, боясь даже вздохнуть. Его единственный открытый глаз, тёмный и расширенный от испуга, метался по скромному убранству хижины, пока снова не остановился на белой фигуре у окна. Для ребёнка, привыкшего к пинкам, ругани и сырости сточных канав, это место казалось преддверием посмертия. Здесь не было боли. Здесь пахло лекарствами и горной свежестью. — Очнулся? — нарушила молчание Шэнь Юэ. Она не повернулась, но её ледяной, хрустальный голос заставил мальчика вздрогнуть и инстинктивно вжаться в стену, подтянув худые колени к груди. — Я... где я? — его голосок был едва слышным, хриплым от долгого плача и пережитого страха. Юэ медленно сделала последний глоток чая и с тихим стуком опустила пиалу на деревянный столик. Веер в её руке раскрылся с плавным, шуршащим звуком. Она поднялась, и складки её ханьфу заструились по полу, словно морозный туман. Сквозь плотную ткань своей повязки Шесть Глаз отчётливо видели, как бешено колотится маленькое, истощённое сердце ребёнка, и как нестабильно циркулирует его повреждённая Ци. — В месте, где тебя не убьют. По крайней мере, сегодня, — Юэ подошла ближе и опустилась на край деревянного помоста. Её движения были полны той самой аристократической лени, которую она так тщательно взращивала в себе, пряча за ней простое человеческое замешательство. Она протянула руку и коснулась его лба тыльной стороной ладони. Лоб был по-прежнему горячим, но лихорадка уже отступала под действием целебного отвара. Мальчик от этого прикосновения замер, как испуганный зверёк. Он ожидал удара, окрика, но холодные, нежные пальцы незнакомки принесли лишь облегчение. — Твои бинты на лице — грязные, — бесстрастно заметила Юэ, убирая руку. — Если их не сменить, твоя плоть просто сгниёт. Кто тебя так отделал? Те мальчишки на рынке? Ребёнок судорожно качнул базовой головой, пряча лицо в коленях. — Нет... Это... это старая рана. Я уродлив. Из-за этого меня все гонят. Шэнь Юэ едва заметно хмыкнула, и в её сознании промелькнула мимолётная, горькая мысль: «Уродлив? Малыш, если бы ты только знал, перед кем ты лежишь. Под этой повязкой у меня глаза, которые видят изнанку мира, и поверь, людские души куда уродливее любого шрама». Но вслух она, разумеется, этого не произнесла. Напустив на себя ещё более отстранённый вид, она потянулась к чистым льняным лентам, лежащим на подносе. — Мне плевать на твоё уродство, — лениво отозвалась она, принимаясь аккуратно срезать старые, пропитавшиеся грязью бинты с его лица. — И на твою историю тоже. Но раз уж я потратила свои персики и капусту, чтобы вытащить тебя из той канавы, я не позволю тебе умереть от заражения крови в моём доме. Сиди смирно. Мальчик послушно замер, затаив дыхание. Он крепко зажмурился, весь сжавшись в комок. Ребёнок явно ожидал привычного отвращения, криков или брезгливости — всего того, чем его обычно награждали суеверные жители столицы Саньлэ. Когда последняя грязная лента соскользнула с его лица, Шэнь Юэ невольно замерла. Её Шесть Глаз, улавливающие тончайшие энергетические структуры, зафиксировали нечто удивительное. Мальчик медленно, с затаённым страхом, приоткрыл глаза. И Шэнь Юэ, скрытая своей повязкой, слегка приподняла брови от удивления. У ребёнка была гетерохромия. Его правый глаз был совершенно обычным, тёмным, но левый... левый полыхал ярким, чистым багрянцем, точно спелый гранат или драгоценный рубин. В восприятии Шести Глаз этот левый глаз пульсировал странной, концентрированной энергией, резко выделяясь на фоне блеклого, истощённого тела мальчика. «Надо же... Гетерохромия? И из-за этого его так избили?» — пронеслось в её голове. В её прошлом мире, такую черту посчитали бы потрясающе красивой и уникальной, но здесь, в погрязшем в предрассудках древнем мире, этот ребёнок явно стал изгоем. На мгновение Шэнь Юэ почувствовала глухую злость на жестокость местных людей, но тут же привычно подавила эмоции. Лицо её осталось спокойным и холодным, как безупречный белый нефрит. Она мягко, без тени колебания или брезгливости, нанесла прохладную мазь из снежного лотоса на кожу вокруг его глаз. Мальчик тихо зашипел от резкого укола холода, но не отвёл взгляда. Он был по-настоящему потрясён тем, что эта неземная, величественная женщина смотрит на его «проклятие» без капли страха или отвращения. — Как тебя зовут, дитя? — спросила она, ловко и быстро накладывая новую, чистую повязку, которая снова бережно скрыла его левый глаз от жестокого мира. Ребёнок открыл свой правый, тёмный глаз, удивлённо глядя на неё сквозь свежие белые нити ткани. — У меня нет имени, — тихо ответил он, опустив взгляд на свои грязные пальцы. — Все зовут меня просто... поганцем. Или уродцем. Из-за глаза. В груди Шэнь Юэ что-то болезненно кольнуло. Тот самый назойливый «кузнечик-совесть» на её плече яростно завопил, требуя проявить хоть каплю тепла к забитому сироте. Юэ вздохнула, со щелчком закрывая веер. Маска ледяного безразличия давала трещину, но она упрямо удерживала её, возвращаясь к образу ленивой и строгой хозяйки. — Что ж, «Поганец» мне не нравится. Слишком много букв, — отрезала она, поднимаясь на ноги и возвращаясь к своему столу. — Пока ты здесь, я буду звать тебя Хун-эр. Красный ребёнок. Твой левый глаз... да и твоя одежда была в красных пятнах от крови. Пусть будет так. Мальчик — маленький Хун-эр — уставился на её спину. В его здоровом глазу, где ещё минуту назад царила беспросветная тьма трущоб, вдруг загорелся крошечный, но удивительно яркий и преданный огонёк. Ему дали имя, вдохновлённое тем самым цветом, который все презирали. Его не прогнали. Его раны обработали без единого слова осуждения. — Спасибо... госпожа, — прошептал он, и этот шёпот показался Юэ слишком громким в тишине бамбукового леса. — Не благодари, — лениво бросила она, не оборачиваясь. — Я сделала это от скуки. Завтра, как только спадёт жар, ты уйдёшь. А сейчас — спи. Твоё дыхание всё ещё мешает мне наслаждаться тишиной. Она снова села у окна, подперев щеку рукой и делая вид, что полностью погрузилась в созерцание тумана. Но её Шесть Глаз продолжали внимательно следить за тем, как Хун-эр послушно укладывается обратно на циновку, бережно прижимая к себе край чистого одеяла, словно самую большую драгоценность в своей маленькой, разрушенной жизни. Она даже не подозревала, какую роль этот спасённый «красный ребёнок» сыграет в истории этого мира... и в её собственной судьбе.