To long only for you

      Так и поднимая глаза девушка смотрит на силуэт перед собой. В глазах темно, но Грейс точно может сказать, что это мужчина. Она не понимает стоит ли ей опасаться. Сейчас у нее есть два варианта это вернуться в офис или быстро спуститься в метро.       Но черт как она не хотела возвращаться в офис. Она просто хотела домой. Туда, где ее никто не беспокоит. Она набирается решимости и идет быстрым шагом к метро.       — Грейс, постой, — слышит знакомый голос девушка оборачивается. Этот тембр, она не спутает ни с чьим другим. Она видит Леона.       — Леон? — произносит, так будто сама не верит своим глазам. Она очень рада видеть его вновь. Они виделись пару раз в офисе. Но это были рабочии встречи на составлении отчета из-за Элписс. В основном их допрашивали, что с ними было на миссии.       — Ты напугал меня, — выдыхает Грейс, и только сейчас понимает, что это чистая правда. Сердце все еще колотится где-то в горле, но тонкие пальцы разжимаются, отпуская мертвую хватку на ремне сумки. — Я думала, что… неважно.       Леон делает шаг вперед, и свет уличного фонаря падает на его лицо, выхватывая из темноты резкие скулы и внимательные глаза. Он выглядит так же, как и в их последнюю встречу в офисе: собранный, напряженный, словно пружина. Но сейчас в его взгляде мелькает что-то еще — то, что Грейс не может сразу распознать.       — После всего, что случилось… — он не заканчивает фразу, но она понимает. После Элписа. После того, как их показания перепроверяли раз за разом, словно они были подозреваемыми, а не жертвами. После того, как компания решила сделать вид, что ничего не произошло, но взяла в разработку образцы.       — Я просто хотела домой, — тихо говорит Грейс. Она смотрит на вход в метро, тускло освещенный в конце улицы. — И сейчас я туда иду.       — Я провожу.              Это не вопрос. Леон уже разворачивается, вставая с ней рядом, и Грейс чувствует исходящее от него тепло. Ей следовало бы отказаться, сказать, что она взрослая девочка и сама доберется. Но слова застревают в горле, потому что, черт возьми, последние три дня она чувствовала себя так, будто плывет по течению одна в ледяной воде. А сейчас рядом оказался кто-то, кто был там же, внизу, кто видел то же самое.              — Не нужно, — все же произносит она, но шаг не сбавляет.       — Знаю, — Леон легко касается ее локтя, направляя в сторону лестницы. — Но я все равно пойду.              Они спускаются в метро, и гул приближающегося поезда заполняет пространство. Грейс украдкой бросает взгляд на его профиль. Ей хочется спросить, как он нашел ее здесь, зачем ждал у офиса, почему ему не все равно. Но вместо этого она просто выдыхает:              — Ты тоже не спишь по ночам?              Леон поворачивает голову, и их взгляды встречаются. В его глазах — та же тень, что она видит в зеркале каждую ночь.       — Да, в последнее время меня мучает бессонница, — произносит так тихо, что Грейс приходится подойти поближе. — Тебя тоже мучает?       — Есть такое, — кивает девушка, замирая с того, как близко к ней Кеннеди, — Леон, все хорошо?       — Да, чувствую себя на миллион баксов.       — Уверен? Просто зрачки такие расширенные. — Девушка замечает эту небольшую странность, хоть в вагоне достаточно светло. Следовательно зрачки должны быть меньше.       — Да, не знал, просто зрение слегка расфокусируется. — Мужчина наклоняет голову к девушке, — Грейс, у тебя такие вкусные духи.       — А что? На мне нет духов…       Воздух между ними становится тяжелым, вязким. Грейс делает полшага назад, но вагон покачивает, и она вынуждена схватиться за поручень, чтобы не потерять равновесие. Леон, напротив, остается неподвижен, словно качка его вовсе не касается.       — Как это — нет духов? — его голос звучит ниже обычного, почти мурлыкающе. — Мне казалось... — он замолкает, и в тишине вагона, где кроме них осталось только двое сонных пассажиров в другом конце, это молчание кажется оглушающим.       Грейс смотрит на его зрачки. Они действительно огромны — почти закрыли радужку, оставив лишь тонкий ободок серо-голубого. В тусклом свете вагона это выглядит неправильно. Ненормально.       — Я не понимаю, что происходит. Леон, ты пугаешь меня…       Улыбка исчезает с его лица. Леон делает шаг к ней — медленно, плавно, почти неслышно. Грейс инстинктивно отступает, но спина упирается в холодную пластиковую панель у двери.       — Леон, ты будто поменялся, будто на тебя как-то странно действует Элпис.       — Ты права, — тихо говорит он, наклоняясь так, что его губы оказываются почти у ее виска. — Что-то поменялось. Я чувствую запахи, которые не чувствовал раньше. Я слышу, как бьется твое сердце. Я вижу, как под кожей у тебя текут вены. — Он замолкает, и Грейс слышит, как он делает вдох. Долгий, медленный. — И я не знаю, что со мной происходит. Но я знаю, что не хочу быть далеко от тебя. С того самого дня. Ты понимаешь?       Сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Грейс не может дышать. Не потому что страшно — страшно было минуту назад. Сейчас — что-то другое. Сейчас она чувствует жар, исходящий от его тела.       — Леон, — шепчет она, — тебе нужно показаться врачу. Ты не сдавал анализы?       Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. В его расширенных зрачках отражается ее собственное лицо — бледное, испуганное, чужое.       — Сдавал. — Его голос становится жестче. — Они сказали, что все в норме. Что показатели стабильны. Что я здоров.       На секунду его лицо искажается — Грейс не успевает понять, боль это или злость. Но выражение быстро сглаживается. Будто он выдохнул, не сделав действия на самом деле.       — Извини, — говорит он ровно. — Я не хотел тебя пугать. Просто… — он проводит рукой по лицу, и только сейчас Грейс замечает, что пальцы у него дрожат, — мне казалось, что если я тебя увижу, то смогу убедиться… Что все нормально… Как тогда в баре, когда мы напились после того дурацкого отчета-допроса.              Поезд тормозит, двери с шипением открываются.       — Выходим, — говорит Леон. И снова это звучит не как вопрос.       Они выходят на платформу, и Грейс замечает, что он держится ближе, чем нужно. Не касается, но так, что она чувствует его присутствие каждой клеткой. Воздух здесь, на станции, пахнет сыростью и металлом, но Грейс ловит себя на мысли, что пытается уловить его запах. Потому что он сказал про духи. Потому что она точно знает — на ней нет ничего, кроме дезодоранта и утреннего геля для душа с нейтральным запахом.              Люди на эскалаторе оборачиваются, но Леон, кажется, не замечает ничего вокруг. Он смотрит на нее снизу вверх, и свет ламп выхватывает его лицо то ярко, то пряча в тень.              —Вот даже сейчас, я чувствую... — он замолкает, когда эскалатор выносит их наверх, к выходу в город. Ночной ветер треплет волосы, и Леон щурится, как от боли. — Я чувствую тебя. Не так, как раньше. Я слышу, как ты дышишь. Я чувствую тепло твоей кожи с того места, где мы стояли в вагоне. Я чувствую запах твоего шампуня, твоей пасты, твоего...       Он не договаривает. Грейс видит, как его кадык дергается, словно он сглатывает что-то, что не должен произносить.       — И это не прекращается, — продолжает он тише. — Ни на минуту. Я думал, если увижу тебя, если убежусь, что ты в порядке, что с тобой все хорошо — это утихнет. Но сейчас, когда ты стоишь передо мной...       — Что? — шепчет Грейс. — Что сейчас?       Он делает шаг к ней. Один. Второй. И Грейс не отступает, хотя ее тело кричит о том, что надо, ведь так будет неприлично. Потому что в его глазах — не угроза. Там что-то другое. Что-то, что она видела в своем отражении, когда вставала среди ночи и смотрела в зеркало, пытаясь понять, та ли она еще.       — Сейчас я хочу быть еще ближе, — его голос срывается на хрип. — И это пугает меня больше, чем тот день. Потому что тогда я хотя бы знал, с чем имею дело. А сейчас я понимаю, что это так неправильно, я… Ты такая молодая…       Грейс смотрит на него, и в голове проносится миллион мыслей. Но ни одна не успевает зацепиться — они тонут в том, как он произнес последние слова. Ты такая молодая. В них нет снисходительности, нет покровительства. Только горечь. Только борьба с самим собой.       — Мне двадцать три, — тихо говорит она. — И я была там же, где и ты. Я видела то же самое. Я…       Она замолкает, потому что не знает, что хотела сказать. Что она тоже просыпается по ночам от того, что слышит шаги в коридоре, которых нет? Что она тоже ловит себя на мысли, что ищет его взглядом, хотя его даже рядом быть не должно?       — Ты не должен… — она сглатывает, — не должен чувствовать себя неправильным из-за этого. Из-за того, что произошло.       Леон замирает. Ветер бросает прядь волос ему на лицо, но он не отводит ее, не моргает. Он смотрит на нее так, будто она сказала что-то, что рушит его последнюю защиту.       — Ты не понимаешь, — его голос ломается. — Я чувствую не то, что должен. Я стою здесь, смотрю на тебя, и мне хочется… — он сжимает челюсть так сильно, что Грейс видит, как ходят желваки. — Мне хочется прижаться носом к твоей шее и не отпускать. Мне хочется узнать, насколько ты теплая. Мне хочется быть настолько близко, что я перестану понимать, где заканчиваюсь я и начинаешься ты.       Он замолкает, и в тишине ночной улицы эти слова звучат оглушающе.       Грейс не двигается. Она должна была бы испугаться. Должна была бы развернуться и уйти, забыть этот разговор как страшный сон. Но она не делает ничего из этого. Потому что в глубине ее собственного сознания — она должна ему помочь.       — Леон, — ее голос звучит ровнее, чем она ожидала. — Когда ты сдавал анализы, они брали кровь на Элпис?       Он медленно кивает.       — И что сказали?       — Что концентрация в пределах нормы. Что вещество полностью выведено из организма. Что никаких долгосрочных последствий не зафиксировано. Т-вирус полностью излечен.       

***

             Грейс не может дать себе ответ, почему Леон Кеннеди сейчас распластался на ее диване. А она поднимает с пола одну из подушек. Она встает. Делает шаг к дивану. Потом еще один.       — Ты сказал, что хочешь прижаться к моей шее, — она опускается на колени перед диваном, оказываясь с ним на одном уровне. — Хочешь узнать, насколько я теплая.       — Грейс...       — Сделай это.       Его глаза расширяются. В тусклом свете комнаты она видит, как в них отражается ее лицо. Она сама не знает, откуда в ней эта смелость. Может быть, оттуда же, откуда взялась решимость идти к метро, несмотря на страх. Из глубины, где больше нет сил бояться. Или тот факт, что рядом с ним она чувствует аномальное чувство безопасности.       — Я не знаю, что произойдет, — шепчет Леон. — Я не контролирую это. Я не...       — Я знаю, — она кладет ладонь на его колено. Чувствует, как напряжены мышцы под тканью брюк. — Я знаю, что ты не причинишь мне вреда. Я знала это еще на платформе. Я не знаю, откуда я это знаю, но... я знаю.       Леон делает вдох. Медленный, глубокий. А потом протягивает руку и касается ее лица.       Пальцы у него все еще холодные. Но когда они скользят по скуле, по шее, зарываются в волосы у затылка — Грейс чувствует, как этот холод начинает отступать. Или это ее жар передается ему?       — Ты пахнешь, — говорит он, наклоняясь ближе, — как... как дом. Я не знаю, откуда я знаю этот запах. У меня нет такого места, что я зову домом. Но это — он.       Его нос касается ее шеи. Грейс задерживает дыхание, чувствуя, как его пальцы сжимаются в ее волосах — не больно, но крепко, будто она — единственная опора, которая держит его на земле.       Он делает вдох. Долгий, медленный, жадный. И выдыхает так, будто из него выходит что-то, что жило внутри слишком долго.       — Леон, — шепчет она.       — Тише, — его голос вибрирует у ее кожи. — Пожалуйста. Дай мне минуту. Просто... минуту.       Он прижимается лбом к ее плечу. Грейс чувствует, как его дыхание выравнивается. Как напряжение покидает его тело — медленно, волнами, будто он наконец-то позволяет себе утонуть.       Она не двигается. Не говорит. Только кладет руку на его затылок, чувствуя, какие у него волосы на затылке, и думает о том, что впервые за три недели в ее груди действительно тихо. Никакого стука сердца в горле. Никакого ожидания шагов в коридоре.       Только он. Только здесь и сейчас.       — Спасибо, — шепчет Леон ей в плечо. — За то, что не убежала.       — Я не умею бегать, — так же тихо отвечает она. — Никогда не умела. Да и ты сам видел как я пыталась убегать от зомби.       Он поднимает голову. Их лица оказываются так близко, что Грейс видит каждую ресницу, каждую трещинку на губах. Его зрачки все еще расширены, но теперь в них нет того пугающего блеска. Только усталость.       — Я не позволил им тебя съесть, а ты помогла мне выжить…       — Леон… — она готова потеряться в шторме его глаз.       — Господи, Грейс, знала бы ты как я борюсь с собой, — прозносит мужчина, чувствуя дыхание на своем лице. — Чтобы не поцеловать тебя…       Леон закрывает глаза. Его дыхание становится глубже, прерывистее. Когда он снова открывает их, в них нет ничего, кроме нее.       — Если я перестану бороться, — говорит он медленно, — я не смогу остановиться. Я не знаю, где этот предел.       Она не понимает, кто делает первый шаг. Может быть, она. Может быть, он. Но в следующую секунду ее губы оказываются прижаты к его, и мир перестает существовать.       Поцелуй начинается почти робко — будто они оба проверяют, не исчезнет ли это, если нажать слишком сильно. Грейс чувствует соленый привкус —будто его слезы. Но потом Леон издает звук — что-то между стоном и вздохом облегчения — и притягивает ее ближе, крепче, так, что она оказывается у него на коленях, прижатая к груди, а его руки скользят по ее спине, зарываются в волосы, сжимают талию, будто он пытается убедиться, что она настоящая.       Она чувствует его жар сквозь ткань своей рубашки. Слышит, как бьется его сердце — быстро, неровно, в унисон с ее собственным. Он целует ее так, будто она — воздух, которого ему не хватало все эти дни. Будто она — ответ на вопрос, который он боялся задать.       — Грейс, — выдыхает он ей в губы, и это имя звучит как молитва. — Грейс…       Она отвечает тем же — пальцами сжимает ткань его рубашки на плечах, тянет на себя, чувствуя под пальцами напряженные мышцы. Он пахнет кожей, ветром и чем-то еще — тем самым, что ее собственное сознание помечает как безопасность. Как дом.              — Я не отпущу тебя, — шепчет Леон, отрываясь от ее губ ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. Его зрачки все еще расширены, но теперь в них нет ничего пугающего. Только она. Только обещание. — Что бы ни происходило со мной. Что бы ни говорили анализы. Я не отпущу.       — Леон, пожалуйста, — произносит девушка, чувствуя, что сегодня она не намерена останавливаться, — не отпускай меня…       И целует его вновь в губы. Удобнее устраиваясь на его коленях. Чувствуя что мужчина её хочет, она слегка двигает на нем своими бедрами. То как стонет ей в рот, она хотела бы запомнить на всю жизнь. Его руки будто не знают куда себя деть.       — Грейс, — тяжело выдыхает мужчина, — Мы не должны, я вдвое…       Его снова целуют не давая договорить.       — Я знаю, просто… — еще один короткий поцелуй, — Мне кажется это нужно нам обоим.       Его руки дрожат. Грейс чувствует это — мелкую, едва уловимую вибрацию, когда его пальцы скользят по ее спине, замирают на талии, снова поднимаются к лицу. Он будто не может решить, где ей место, где граница, за которую нельзя заходить. Но Грейс стирает эту границу сама — прижимается ближе, теснее, так, что между ними не остается ни воздуха, ни сомнений.              — Мы не должны, — повторяет Леон, но его голос теряет убедительность, тонет в ее губах, в том, как она проводит языком по его нижней губе, как кусает, заставляя выдохнуть с хрипом. — Ты не представляешь, что со мной происходит, когда ты так…       — Тогда покажи, — шепчет она. — Я тебе доверяю…       Он смотрит на нее, и в его глазах что-то ломается. Не плохое. Нет. То, что держало его на расстоянии, что заставляло говорить про возраст, про «мы не должны», про анализы и нормы. Это рушится под тяжестью того, что он чувствует, того, что она ему разрешает.       — Ты пожалеешь, — говорит он, но руки уже тянут подол ее рубашки из брюк, касаются голодной кожи поясницы. — Я не смогу остановиться.       Его губы находят ее шею — не сразу, не жадно, а так, будто он позволяет себе идти по пути, который выбрал не он. Грейс запрокидывает голову, открывая доступ, и чувствует, как его дыхание сбивается. Он целует кожу у ключицы, у яремной ямки, там, где бьется пульс, и на секунду замирает.              — Ты даже не представляешь, — шепчет он, и голос его звучит иначе. Глубже. Темнее. — Как сильно я хочу…              Он не заканчивает. Зубы касаются ее шеи — не больно, скорее предупреждающе. Легкое давление, от которого у Грейс перехватывает дыхание. А потом он отстраняется, резко, будто его ударило током, и смотрит на нее с таким выражением, от которого у нее сжимается сердце.       В его глазах — ужас. Не перед ней. Перед самим собой.       — Что со мной происходит? — его голос ломается. — Грейс, я… когда я касаюсь тебя, я чувствую, как под кожей у тебя бьется кровь. Я слышу это. Я чувствую это. И мне хочется…       Он не договаривает. Сжимает челюсть так, что Грейс видит, как напряглись мышцы на скулах. Его руки все еще на ее талии, но пальцы разжались — он больше не держит, только касается, будто боится, что если сожмет, то не сможет остановиться.       — Я хочу тебя укусить, — выдыхает он, и в этом признании столько стыда, столько борьбы, что у Грейс переворачивается что-то внутри. — Я слышу, как бьется твое сердце, и я хочу… это неправильно. Это ненормально. Я не должен этого хотеть.       Его слова повисают в воздухе, тяжелые, как свинец. Но Грейс не чувствует страха. Только странное, почти болезненное возбуждение — не физическое даже, а то, что рождается где-то глубже, в самом основании позвоночника, там, где страх и желание сплетаются в один узел.       — Останавливаться, — она проводит пальцами по его скуле, чувствуя подушечками щетину, напряжение челюсти, — это тоже выбор. Ты хочешь его сделать?       Леон смотрит на нее так, будто она только что предложила ему прыгнуть с обрыва. И в его глазах — желание прыгнуть. Желание, которое он сдерживал так долго, что мышцы лица сводит от усилия.       — Я хочу, — выдыхает он, и в его голосе — все, что он не говорил. Все ночи, проведенные без сна. Все моменты, когда он ловил себя на мысли, что ищет ее в толпе, хотя знал, что ее там нет. — Я хочу тебя больше, чем чего-либо в этой жизни. Но я боюсь, что если начну...       Его взгляд падает на ее шею — туда, где бьется пульс, где тонкая кожа почти просвечивает в полумраке комнаты. И Грейс видит, как его зрачки расширяются еще больше, почти стирая цвет глаз.       — Что? — шепчет она. — Что случилось?       — Я хочу укусить тебя, — выдыхает он, и в этом признании стыда больше, чем в чем-либо, что он мог бы сказать. — Боже, Грейс, прости. Это неправильно. Это…       — Укуси, — Сама неожидая таких слов произнесла девушка, — Ну то есть, ты дакажешь себе, что с тобой все впорядке.       — А что если я стану как эти чертовы зомби? Что если я тебя сожру?       — Ты бы давно бы это сделал, еще у офиса… — Грейс, чувствует как бьется ее собственное сердце.       Его дыхание сбивается. Она чувствует, как напряглось все его тело — каждая мышца, каждый нерв. Он смотрит на нее так, будто она дает ему разрешение на то, что он сам себе запретил. И в этом взгляде — борьба, которая длилась три недели, три дня, три минуты. Вся сразу.       — Ты не понимаешь, — шепчет он, но его пальцы уже сжимаются на ее талии крепче. — Я чувствую твой пульс. Я чувствую, как кровь движется под кожей. Это… это не нормально. Это не…       — Если бы ты был опасен, я была бы уже мертва. Ты мог бы сделать это в офисе. В метро. На улице. Но ты не сделал. Потому что ты — это не вирус. Ты — это ты.       Он закрывает глаза. Его ресницы дрожат.       — Я не знаю, кто я теперь.       — Леон…       Она видит, как его кадык дергается. Как он сглатывает — тяжело, с усилием, будто проглатывает собственный страх. А потом его руки скользят выше, к ее плечам, к шее, и он наклоняет ее голову чуть в сторону, открывая изгиб, где пульс бьется чаще всего.       — Если я причиню тебе боль, — его голос — хриплый шепот, — Действуй... Сразу. Ты ударишь меня, оттолкнешь, сделаешь что угодно. Обещай.       — Обещаю.       Он медлит еще секунду. И Грейс чувствует, как его губы касаются ее шеи — не там, где ключица, не там, где ямка, а там, где бьется жизнь. Самый центр. Самая суть.       Поначалу это просто поцелуй. Нежный, почти благоговейный. Но потом Грейс чувствует зубы — легкое давление, предупреждение. А затем — резкий, короткий укол.       Она не вскрикивает. Только хватает ртом воздух и сжимает пальцы на его плечах, потому что ощущение странное — не боль, нет. Что-то другое. Что-то, что заставляет все внутри сжаться в тугой узел, а потом расслабиться, поплыть, потерять берега.       Леон издает звук — низкий, горловой, почти животный. И Грейс чувствует, как его руки дрожат, как он сдерживает себя из последних сил. Он не кусает дальше, он будто высасывает кровь. Он замирает, прижавшись губами к ее коже, и дышит так, будто только что пробежал марафон.       — Грейс, — выдыхает он в ее шею, и имя звучит как заклинание. — Господи, Грейс…       Она чувствует, как его язык касается места укуса — легонько, будто он пытается залечить то, что только что сделал. А потом он поднимает голову, и она видит его глаза.       Зрачки все еще расширены. Но теперь в них нет ни страха, ни борьбы. Только удивление. Только она.       — Ты как… — он не находит слов. Проводит пальцами по ее шее, смотрит на кончики пальцев, на них ее кровь. — Я не… Я не хотел делать больно. Я просто…       — Тише, — она накрывает его губы поцелуем, чувствуя на своем языке привкус — не крови, нет. Что-то другое. Что-то, от чего у нее кружится голова. — Со мной такое впервые, я так не хочу, чтобы ты останавливался...       Она снова целует его, и на этот раз он отвечает иначе. В его поцелуе нет сдерживания — только жадность, только благодарность, только то, что копилось внутри так долго, что теперь не удержать. Он прижимает ее к себе так, что она чувствует каждый миллиметр его тела, каждый вздох, каждый удар сердца.       — Что со мной? — шепчет он ей в губы. — Что с тобой?       — Не знаю, — она тянет его рубашку, расстегивает пуговицы, одну за другой, чувствуя под пальцами его кожу — горячую, живую, настоящую.       Он помогает ей — стягивает ткань с плеч, отбрасывает куда-то в сторону, и на секунду замирает, когда их тела оказываются так близко, что грань между ними стирается окончательно. Его руки скользят по ее спине, поднимаются выше, снова опускаются, будто он не может насытиться, будто каждое прикосновение — как первый глоток воды после долгой жажды.       — Может быть, мы оба сошли с ума, — она проводит пальцами по его волосам, чувствует, как он выдыхает, расслабляясь под ее прикосновениями.       Он целует ее шею, ведет губами к укусу, и Грейс выгибается, когда его язык касается ранки. Не больно — наоборот. Тянущее ощущение внизу живота становится острее, когда он делает вдох, будто пробуя ее на вкус.       — Тебе нравится, — он произносит это как открытие, поднимая голову. — Тебе нравится, когда я так делаю.       — Я не знаю, — она говорит правду. Не знает, что это за чувство желания и полной потери себя. — Но не останавливайся.       Он смотрит на нее секунду, и в его взгляде что-то меняется. Сдерживание, которое держало его последние минуты, последние часы, последние три недели — оно лопается, как слишком тонкая нить.       — Я не буду, — говорит он низко, почти рычаще. — Но я хочу слышать тебя. Хочу знать, что тебе хорошо. Хочу чувствовать…       Он не договаривает. Вместо этого его руки находят подол ее рубашки, и Грейс помогает ему стянуть ткань через голову, оставаясь в тонком белье. Леон замирает, глядя на нее, и в этом взгляде нет ничего, кроме восхищения.       — Боже, — выдыхает он. — Ты даже не представляешь, как ты выглядишь сейчас.       Он притягивает ее ближе, и его губы находят ключицу, спускаются ниже, к краю кружева. Каждое прикосновение — горячее, почти жгучее, но Грейс не хочет, чтобы он останавливался. Она хочет больше. Хочет чувствовать его везде. Под набором их тел, спинка дивана не выдерживает и падает.       — Леон, — она тянет его имя, устраиваясь сверху, чувствуя, как его руки скользят по ее спине, сжимают бедра, притягивают ближе.       Он смотрит на нее снизу вверх, и в тусклом свете его глаза кажутся почти черными. Но улыбка, которая появляется на его губах, не пугает — она обещает что-то, от чего у Грейс перехватывает дыхание.              — Ты знаешь, — говорит он медленно, проводя пальцами по ее позвоночнику, заставляя выгнуться, — когда я впервые увидел тебя на той улице, я подумал, что ты слишком хороша для всего этого дерьма.       — И что теперь? — она наклоняется, позволяя ему расстегнуть застежку на спине, чувствуя, как белье скользит вниз, открывая его взгляду.       — Теперь я думаю, что ты — единственное, что я должен защитить.       Он переворачивает их так быстро, что Грейс не успевает моргнуть. Теперь он сверху, нависает над ней, опираясь на локти, и в его глазах — вопрос. Последний вопрос.       — Ты уверена?       Вместо ответа она тянет его за ремень, расстегивает пряжку, чувствуя, как его дыхание сбивается. Она хочет сказать что-то, но слова теряются, когда его губы снова находят ее шею, возвращаясь к укусу.       — Прости, — шепчет он, и в этом шепоте — столько желания, что у нее темнеет в глазах. — Я не могу… Ты такая…       Он кусает снова — не сильно, легонько, но этого достаточно, чтобы мир вокруг сузился до одной точки. Грейс вскрикивает, выгибается, чувствуя, как его язык гладит ранку, собирая капли крови. И это ощущение — странное, интимное, запретное — разжигает внутри что-то такое сильное, что она не может сдержать стона.       — Боже, тебе так нравится…       Она чувствует это. Каждое его движение, каждое прикосновение — все острее, ярче, чем должно быть. Или чем было раньше. Она не знает. Она вообще перестает понимать, где заканчивается она и начинается он.       — Леон, — она тянет его вниз, в поцелуй, чувствуя на губах привкус металла, и это сводит с ума. — Я хочу тебя. Сейчас.       Он стягивает остатки одежды, торопливо, почти грубо, и Грейс не возражает. Она хочет чувствовать его кожу, его жар, его вес. Когда он наконец оказывается внутри нее, оба замирают, и этот момент длится вечность — и всего одно дыхание.       — Грейс? — шепчет он, и его голос дрожит.       — Пожалуйста…       Он начинает двигаться, медленно, глубоко, и каждое движение отдается внутри Грейс вспышкой. Но это не все. Когда он снова наклоняется к ее шее, когда его губы находят укус, когда она чувствует, как он делает глоток — мир взрывается.       Она не знает, как это возможно. Не знает, почему его губы на ее шее, его язык, собирающий кровь, заставляют ее тело реагировать так, будто она на грани. Но это так. Каждый глоток отзывается где-то внизу, сжимает, разжимает, толкает все ближе к краю.       — Леон, — она не узнает свой голос. Он срывается, ломается, когда он двигается быстрее, когда его руки сжимают ее бедра так, что наверняка останутся синяки. — Пожалуйста…       Он не находит слов, и это лучше любых комплиментов. Он двигается быстрее, глубже, и каждый толчок — в унисон с ее сердцем, с ее дыханием, с тем, что нарастает внутри.       Он снова кусает — чуть ниже, туда, где кожа еще не тронута, и Грейс вскрикивает, чувствуя, как оргазм накрывает ее с головой. Волна за волной, и в центре этого — он. Его руки, его губы, его тело, которое содрогается над ней, когда он находит свое освобождение.       Губы Леона замирают на ее шее, дыхание сбивается, становится прерывистым, почти болезненным. На секунду Грейс пугается — не того, что он сделал, а того, что сейчас происходит в его голове. Она чувствует, как его пальцы впиваются в ее бедра, как напрягаются мышцы спины под ее ладонями. Он не отпускает ее, но и не двигается дальше — просто лежит на ней тяжело, сбивчиво дышит в ложбинку между шеей и плечом.       — Леон? — ее голос звучит хрипло, и она проводит пальцами по его волосам, чувствуя, какие они влажные у корней. — Ты здесь?       Он не отвечает. Его сердце колотится так быстро, что кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Грейс ждет секунду, другую, а потом его тело начинает дрожать. Не от холода — от чего-то другого. От того, что он сдерживал слишком долго, а теперь не знает, как отпустить.       — Я здесь, — наконец выдыхает он, и голос его звучит глухо, будто из-под толщи воды. — Я... Господи, Грейс...       — Не смей… — произносит тяжело Грейс, — Это было замечательно… Я еще никогда не чувствовала себя так спокойно с мужчиной… чтобы переспать…       — А? — в этом звуке Леон умудрился вместить непонимание, удивление и осуждение самого себя, когда до него дошло. — Грейс, я не знал…       — Все нормально, — тут же оправдывается девушка, — но пожалуйста, дай мне пространства, а то мне уже тяжело.       Он приподнимается на локтях, чтобы посмотреть на нее, и в свете, просачивающемся из окна, его лицо выглядит почти испуганным. Просто человек, который только что понял, что переступил черту, и не знает, что ждет по ту сторону.       — Я сделал тебе больно? — его пальцы касаются ее шеи, туда, где два следа от укусов уже начинают темнеть, превращаясь в синяки. Он смотрит на них с ужасом, будто видит не отметины, а приговор.       — Нет, все замечательно. — он слышит ответ Грейс, но готов проводится сквозь ад.       Вместо этого он просто наклоняется и целует ее — мягко, медленно, будто пробуя на вкус каждую секунду этой тишины.       — Можно я останусь? — спрашивает он, отрываясь от ее губ. — Не для того, чтобы... Просто. Я не хочу быть один сегодня. Я не хочу, чтобы ты была одна.       Грейс кивает, чересчур активно. Он улыбается — впервые за весь вечер. Улыбка получается усталой, сломанной, но настоящей. И Грейс понимает, что готова смотреть на нее вечность.       — Нам нужно... — он кивает в сторону ванной, — привести себя в порядок. Твоя шея...       Она прикасается к месту укуса, чувствуя под пальцами припухшую кожу. Наверное, это будет заметно завтра. Наверное, придется придумывать объяснения. Но сейчас это кажется таким неважным.       — Поможешь?       Он поднимается первым, протягивает ей руку, и Грейс замечает, что его пальцы больше не дрожат. Он поднимает ее так легко, будто она ничего не весит, и на секунду прижимает к себе, пряча лицо от ее взора. .       — Но если ты сейчас же не отведешь меня в душ, я передумаю.       Он смеется — тихо, почти беззвучно, но Грейс чувствует вибрацию в его груди. И в этом звуке — все, что было до. И все, что только начинается.