Часть 2
14 апреля 2026 г., 23:33
Грейс смотрит на то как уже шестой раз за последний две недели Леон остается у нее в квартире. Мужчина встречает её после работы и оговаривается с ней. И ей становится неудобно перед ним. Он все таки её спас и они так и не поняли что с ним. Девушка пыталась найти информацию, что с ним было.
Т-вирус лечили. Люди возвращались к нормальной жизни. Никто не жаловался на обостренные чувства, на непреодолимую тягу к чужой крови, на расширенные зрачки, которые не сужались даже при ярком свете.
— Ты опять не спала? — голос Леона раздается из коридора, и Грейс вздрагивает, захлопывая ноутбук. Отрицательно махает головой.
Она не слышала, как он проснулся. Не слышала шагов. А ведь раньше ей казалось, что в этой квартире скрипит каждая половица.
— Я не знаю, зачем ты врешь, — он появляется в дверях спальни, опираясь плечом о косяк. В одних домашних штанах, растрепанный, со следами от подушки на щеке, он выглядит почти нормально. Почти. Если не считать глаз. — Ты ищешь что-то про меня. Я видел историю поиска в твоем телефоне, когда ты оставила его на кухне.
Грейс чувствует, как краснеет. Ей не должно быть стыдно — она пытается помочь. Но почему-то стыдно.
— Я волнуюсь, Леон. Ты не спишь по ночам. Ты слышишь то, чего не должен слышать. И ты... — она замолкает, не решаясь продолжить.
— Я кусаю тебя, — заканчивает он за нее. Без эмоций. Констатация факта. — Каждый раз, когда мы занимаемся любовью. Я не могу остановиться. Я пробовал. Я думал, что если не буду... но ты сама просишь. И я не могу отказаться. Каждый раз.
Он проходит в комнату, садится на край кровати, и Грейс замечает, что он держит дистанцию. В последние дни он делает это часто.
— А сейчас, ты что чувствуешь? — Грейс замечает его глаза, будто он сейчас в чем-то отказывает.
— Сейчас? — его будто поймали с поличным. — Жажду, жажду тебя, твоей крови.
— А что тебя заставляет это чувствовать?
— Такое ощущение, что у тебя должны начаться месячные, я бы это сравнил, что мне вот-вот принесут только что приготовленный стейк в ресторане.
Грейс замирает. Сравнение настолько неожиданное, настолько неподобающее, что она не знает — смеяться ей или ужасаться. Но Леон не шутит. Его лицо серьезно, почти мрачно, и в складках у губ залегла глубокая тень.
— Ты сравниваешь меня с... — она не заканчивает, потому что он перебивает.
— Я знаю, как это звучит. — Он проводит рукой по лицу, и Грейс замечает, что пальцы у него все еще подрагивают. Утром, после ночи, они никогда не дрожат. Только когда он говорит об этом. — Я знаю. Но я не могу подобрать других слов. Это не про секс. Это про... потребность. Физическую. Как будто мое тело знает, что ему нужно, раньше, чем я успеваю подумать.
— Это как минимум странно, — говорит она, но голос ее звучит неубедительно даже для самой себя.
— Знаю. — Леон не отводит взгляд. В расширенных зрачках — ни тени раскаяния. Только правда. Такая, какая есть. — Но это происходит. Каждый раз, когда ты рядом. Когда ты далеко — легче. Я могу притворяться, что я нормальный. Могу пить кофе, разговаривать с людьми, улыбаться. А потом ты заходишь в комнату, и я чувствую, как у тебя участился пульс, потому что ты меня увидела. И все. Я снова хочу тебя пробовать на вкус.
***
Они не говорят об этом три дня. Леон приходит после работы, варит кофе, садится на диван с ноутбуком и делает вид, что работает. Грейс делает вид, что читает. Но она чувствует его взгляд. Всегда. Даже когда он смотрит в экран, она знает — он следит за ней. За тем, как она перелистывает страницы. За тем, как поправляет волосы. За тем, как дышит. — Ты могла бы попросить меня уйти, — говорит он в четверг вечером, когда Грейс задерживается в дверях спальни, не решаясь войти. — Я не обижусь. Я пойму. — Я знаю. — Но ты не просишь. Это не вопрос. Грейс опускает взгляд на свои пальцы, сжимающие край футболки. Его футболки. Она надела ее утром, потому что своя была в стирке, а теперь не может заставить себя снять. Потому что ткань пахнет им. Потому что этот запах — единственное, что успокаивает ее по ночам. И это знание — о том, что она стала зависима от его запаха так же, как он от ее крови — пугает ее больше, чем его расширенные зрачки. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — говорит она тихо, даже с учетом того, они не могу сегодня переспать. Однако с ним легче не нервничать. — С тобой мне спокойнее, но я не знаю, кто мы теперь друг другу. Ты не мой парень. Ты даже не мой... — она замолкает, потому что не знает, какое слово подойдет. Леон молчит. Его профиль в свете кажется высеченным из камня — такой же твердый, такой же неподвижный. Но Грейс видит, как дрожит его ресницы. — А что, если я причиню тебе вред? — его голос срывается на шепот. — Что, если однажды я не смогу остановиться? Что, если я... — Ты не причинишь. — Откуда ты знаешь? — Потому что я знаю тебя. — Она берет его руку, переплетает пальцы. Его ладонь — холодная. Всегда холодная по утрам, перед тем как он выпьет ее кровь. А после — горячая, живая, почти нормальная. — Я знаю, что ты скорее убьешь себя, чем сделаешь мне больно. И это знание пугает меня больше, чем любая жажда. — Иди сюда, — говорит он наконец. Не приказ. Приглашение. Грейс делает шаг. Второй. Останавливается перед ним, и он тянет её за руку, усаживая к себе на колени. Так они сидят молча — его подбородок у неё на плече, руки обхватывают талию, дыхание щекочет ключицу. Это почти нормально. Почти. Потом Леон отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на её шею. — Дай мне… Он не заканчивает. Его пальцы осторожно отводят ворот футболки в сторону, и Грейс видит, как меняется его лицо. Брови сдвигаются, губы сжимаются в тонкую линию. Он смотрит на следы — два укуса, которые успели зажить, и один свежий, от прошлой ночи, всё ещё багровый на бледной коже. — Их стало больше, — говорит он тихо. Грейс не нужно уточнять, о чём он. — Здесь… — он проводит пальцем по самому старому, у ключицы, — уже почти не видно. А здесь… — Леон, всё нормально. Они не болят. — Просто смотрит, как долго они заживают… — он гладит их, — вдруг из-за меня у тебя будет дефицит крови, анемия и еще черт знает что… Грейс… Грейс хочет ответить, сказать что-то утешительное, но в этот момент живот скручивает коротким, резким спазмом. Она замирает. Дыхание перехватывает — не от боли, нет, от внезапности. Спазм проходит так же быстро, как начался, но оставляет после себя тянущее, ноющее ощущение где-то внизу. — Ты в порядке? — Леон напрягается, чувствуя, как она изменила позу. — Да, просто… — Она прислушивается к себе. И понимает. Опускает взгляд на свои колени, на его руки, которые всё ещё лежат на её талии. — Чёрт. — Что? — Ты был прав. — Грейс чувствует, как краснеет. Неловкость, граничащая со стыдом, поднимается откуда-то из груди. — Насчёт… стейка. Она видит, как до него доходит. Леон моргает раз, другой, потом его лицо становится абсолютно нейтральным — тем самым выражением, которое она уже научилась распознавать как «я делаю вид, что ничего не происходит». — А. — Он аккуратно убирает руки с её талии. — Тебе нужно… Я принесу? — Нет, я сама. Она встаёт, стараясь не делать резких движений. Направляется к ванной, чувствуя его взгляд на своей спине. Дверь закрывается за ней с тихим щелчком, и только тогда Грейс позволяет себе сморщить лоб. Девушка стоит у раковины, вцепившись в холодный керамический край. Живот скручивает снова — глубже, настойчивее. Она смотрит на своё отражение: бледное, растерянное, с пятнами на шее, которые уже не спрятать даже под высоким воротом. — Грейс. — Голос Леона за дверью звучит глухо, но в нём появилось что-то новое. Что-то, от чего у неё по спине бегут мурашки. — Открой. — Я сейчас выйду. Просто… — Она не знает, что сказать. — Просто дай мне минуту. Дверная ручка дергается. Щелчок — он не нажимал на защёлку? Грейс замирает. В следующую секунду дверь открывается, и Леон стоит на пороге. В одной футболке, босиком, но его поза — не расслабленная. Он напряжён, как перед атакой, и глаза… глаза стали почти чёрными. — Я же закрыла, — шепчет она. — Замок сломался, — отвечает он ровно. Но они оба знают, что это неправда. Он просто приложил усилие — и металлический язычок поддался, как картон. Он делает шаг внутрь. Ванная комната маленькая, и между ними теперь не больше вытянутой руки. Грейс инстинктивно отступает, упираясь поясницей в раковину. — Леон, выйди. Пожалуйста. Мне нехорошо, я хочу побыть одна. — Я знаю, что тебе нехорошо. — Его голос низкий, почти ласковый, и это страшнее, чем если бы он кричал. — Я чувствую это. Запах… — он закрывает глаза и делает вдох, медленный, глубокий, — стал сильнее. Ты теряешь кровь. И я… Он замолкает, открывает глаза. В них — голод. Не метафорический. Настоящий, животный, который делает его челюсть квадратной, а пальцы — дрожащими. — Ты хочешь мою кровь, — Грейс произносит это вслух, и слова повисают между ними, тяжёлые, как свинец. — Сейчас. Ты хочешь… пока у меня… — Да. — Он не отрицает. Не оправдывается. — Но я могу помочь тебе. Я могу сделать так, что боль уйдёт. — Как? Он сглатывает. Кадык резко дёргается. — Я читал. В каких-то форумах, после того, что случилось… Другие люди писали. Они говорили, что женщинам во время этих дней…. что если… — он проводит языком по губам, — если ублажить, боль проходит. Женщины писали, что это лучше любых таблеток. Грейс смотрит на него и не верит своим ушам. — Ты предлагаешь… сделать мне куни… прямо сейчас? Когда у меня… — Да. — Он шагает ближе. Кладёт ладони на раковину по обе стороны от неё, замыкая в ловушку. — Я хочу твоей крови, Грейс, но не хочу делать тебе больно. А сейчас… сейчас она течёт из тебя сама. Я не сделаю тебе больно. Мы оба получим то, что нам нужно. — Мне это не нужно, — выдыхает она. — Мне нужна гигиеническая прокладка и таблетка ибупрофена. А не… — Ты не пробовала. — Он наклоняет голову, и его нос почти касается её волос. — Ты не знаешь, поможет тебе или нет. Но я знаю. Я чувствую. Если ты позволишь… я сделаю так, что ты забудешь о боли. Её сердце колотится где-то в горле. Каждая клетка тела кричит, что это неправильно. Что граница, которую он сейчас продавливает, — та самая, которую нельзя переступать. Но Леон смотрит на неё так, будто она — единственный источник воды в пустыне. И в его взгляде нет злости. Только голод. Только отчаяние. — А если я скажу нет? — шепчет она. Леон замирает. Его челюсть сжимается так сильно, что Грейс слышит скрежет зубов. — Тогда я… — Он закрывает глаза. Делает вдох. Ещё один. — Тогда я попытаюсь уйти. Но я не знаю, получится ли. Я не знаю, смогу ли я развернуться и выйти из этой двери, когда ты так пахнешь. Когда каждая клетка моего тела кричит, что ты — моё. — Ты пугаешь меня, Леон. — Я знаю. — Он открывает глаза, и в них сметение от собственных действий. — Я знаю, Грейс. И я ненавижу себя за это. Но я не могу… Я не могу это контролировать. Помоги мне. Просто… не отказывай. Дай мне попробовать. Если тебе станет противно — я остановлюсь. Клянусь. Она смотрит на его руки. Они дрожат, впиваясь в край раковины. Белые костяшки, напряжённые сухожилия — он сдерживается из последних сил. — Я боюсь, что ты не остановишься. — Я остановлюсь. — Его голос ломается. — Я всегда останавливался. Ты помнишь? В прошлый раз, когда ты сказала «хватит» — я убрал руки. Сразу. — Это было другое. Тут моя… — девушка придерживает низ живота, — Господи, я переживаю… — Да. — Он делает выдох, и его дыхание касается её щеки — горячее, почти жаркое. — Это другое. Но я тот же. Я тот же человек, Грейс. Я не ужасен. Не до конца. Пожалуйста… Она не знает, что её ломает. Его голос? Её собственная боль, которая снова скручивает низ живота, заставляя поморщиться? Или то, что в глубине — там, где стыд и желание сплетаются в один узел — ей вдруг становится любопытно? — Ты обещаешь? — шепчет она. — Если я скажу «стоп» — ты сразу… — Сразу. — Он почти падает перед ней на колени, задирая подол его футболки, которая на ней. — Я обещаю. Только дай мне… Дай мне попробовать. Она не говорит «да». Она не говорит «нет». Она просто закрывает глаза и позволяет ему стянуть с неё бельё, чувствуя, как прохладный воздух ванной касается разгорячённой кожи. Леон замирает на секунду. Она слышит, как он дышит — часто, прерывисто, как будто только что пробежал марафон. А потом его пальцы ложатся ей на бёдра, разводя их шире, и она чувствует его дыхание там, внизу, — горячее, почти обжигающее. — Боже, — выдыхает он. — Ты даже здесь пахнешь как… Он не заканчивает. Вместо этого Грейс чувствует его язык — сначала осторожно, пробуя, будто он касается раскалённого металла. А потом — глубже, настойчивее, и в этом движении нет ничего нежного. Только голод. Только жажда, которую он сдерживал слишком долго. Она вскрикивает — не от боли, нет. От неожиданности. От того, как его рот присасывается к ней, как он пьёт, как его язык вылизывает каждую складку, собирая то, что течёт из неё. — Леон… Он издаёт звук — низкий, горловой, почти животный. Его пальцы впиваются в её бёдра, наверняка оставляя синяки, и он тянет её ближе, заставляя почти впечататься в него. Грейс хватается за его волосы, не зная — оттолкнуть или притянуть ещё сильнее. Боль в животе… она уходит. Правда. С каждым движением его языка, с каждым глотком спазмы становятся слабее, а потом исчезают совсем. Остаётся только тянущее, ноющее ощущение — но уже не болезненное. Требующее. Голодное. — Леон, пожалуйста… — она не знает, о чём просит. Чтобы он остановился? Чтобы продолжал? Его рот не отрывается от неё, и она чувствует, как её тело начинает дрожать — не от страха, от того, что нарастает внутри. Он поднимает глаза. Смотрит на неё снизу вверх, и его подбородок блестит от её крови. В его взгляде — торжество. И благодарность. И что-то ещё, от чего у Грейс перехватывает дыхание. — Ты такая сладкая, — шепчет он, и его голос вибрирует прямо у её клитора. — Я не знал… Я думал, будет... Но ты… Боже, Грейс, ты — лучшая, которую я пробовал в своей жизни. Он снова припадает к ней — жадно, почти грубо, и Грейс выгибается, вцепляясь пальцами в его волосы так сильно, чуть не вырывает несколько прядей. Но он не останавливается. Не может. Его пальцы стимулируют клитор, пока язык движется быстрее, глубже, находит то место, от которого у неё темнеет в глазах, и она кричит — громко, не сдерживаясь, потому что в этой маленькой ванной, с этим мужчиной между её ног, который пьёт её кровь, нет места стыду. Оргазм накрывает её внезапно — волной такой силы, что подкашиваются ноги. Она сползает по раковине, и Леон подхватывает её, прижимая к себе, не отрывая рта от её тела, продолжая пить, пока она содрогается в его руках. — Хватит, — выдыхает она наконец. — Леон. Хватит. Он не останавливается сразу. Грейс чувствует, как его язык всё ещё двигается — медленнее, но не прекращая. Она дёргает его за волосы, сильнее, почти больно. — Я сказала — хватит. Он отстраняется. Поднимает голову, и Грейс видит его лицо — раскрасневшееся, мокрое, с прилипшими ко лбу волосами. Его глаза всё ещё с расширенными зрачками, но в них больше нет того жуткого голода. Только сытость. И что-то, похожее на раскаяние. — Прости, — шепчет он. — Я… на секунду я перестал слышать. Прости. Она не отвечает. Просто стоит, тяжело дыша, прислонившись к раковине, и смотрит на него. На его подбородок, на котором блестит красное. На его руки, которые всё ещё держат её за бёдра — крепко, собственнически. — Ты обещал, — говорит она тихо. Голос не слушается. — Ты сказал, что остановишься, когда я скажу. — Я остановился. — Он смотрит на неё с вызовом. — Я остановился. Ты сказала «хватит» — и через секунду я убрал рот. — Через секунду. — Она усмехается — горько, безрадостно. — Ты не захотел? — Грейс… — Отпусти меня. Он разжимает пальцы. Медленно, будто каждое движение причиняет ему физическую боль. Грейс отступает в сторону, нашаривает на полке полотенце, прижимает к себе — не потому что замёрзла. Потому что нужно чем-то прикрыться. Потому что чувствует себя голой. Не телом — душой. — Мне нужно принять душ, — говорит она, не глядя на него. — Выйди. — Грейс, я… — Выйди. Он поднимается с колен. Его домашние штаны промокли на коленях — тёмные пятна на серой ткани. Он не смотрит на неё. Просто разворачивается и выходит, закрывая за собой дверь. На этот раз без усилия. На этот раз — бережно, почти виновато.
