To long only for you

      После того вечера в ванной они не говорили о случившемся. Ни сразу, ни на следующий день, ни через неделю. Леон просто продолжал приходить — каждый вечер, с неизменным пакетом продуктов и вопросом «Как ты себя чувствуешь?», на который Грейс неизменно отвечала «Нормально».       Но «нормально» было неправдой.       Что-то сломалось в ту ночь. Не между ними — внутри нее. Грейс ловила себя на том, что подолгу смотрит в одну точку, не в силах заставить себя пошевелиться. Что забывает поесть, если Леон не ставит перед ней тарелку. Что просыпается в три утра с четким пониманием: ничего не имеет смысла.       Она начала вести блокнот. Сначала просто списки — что купить, что сделать. Но строчки быстро превратились в нечто другое. В исповедь, которую она никому не могла произнести вслух.       Леон замечал. Конечно, замечал. Как замечал, что она перестала красить губы, что ее любимая кружка неделю стоит в одном и том же месте у раковины, что она больше не спорит с ним по вечерам. Он пробовал заговаривать — осторожно, как сапер, идущий по минному полю. — Может, сходим куда-нибудь? — предложил он как-то, глядя, как она водит пальцем по краю чашки уже пятнадцать минут. — В кино. Или просто погуляем. — Зачем? — Грейс подняла на него глаза. В них не было злости. Только пустота. — Чтобы я притворялась, что мне весело? А ты притворялся, что не замечаешь, как я смотрю на часы, чтобы отсчитать время, когда можно будет вернуться домой и лечь?              Он замолчал тогда. Но не ушел.       Сегодня Грейс вернулась с работы раньше обычного — сослалась на головную боль и ушла, не дожидаясь окончания планерки. Дома она скинула туфли, прошла на кухню, налила стакан воды. И села за стол, глядя в пустоту.       Блокнот лежал на краю. Она открыла его на первой чистой странице. Ручка дрожала в пальцах, но строчки ложились ровно — будто кто-то другой водил ее рукой. Слова лились быстро, без остановки, без раздумий. Словно плотину прорвало, и все, что копилось неделями, хлынуло наружу черными чернилами.       Леон, у меня лишь один вопрос к тебе, что я не могу озвучить...       Она писала, и с каждым словом становилось легче. Тяжесть в груди не уходила, но хотя бы переставала душить. Когда ручка замерла на последней точке, Грейс выдохнула и откинулась на спинку стула.       — Грейс?       Она не слышала, как он вошел. Не слышала шагов — а ведь слышала всегда, даже когда он пытался ступать бесшумно. Но не сегодня. Сегодня она была где-то далеко, в той черной комнате, куда не проникал ни один звук.       Леон стоял в дверях кухни, все еще в куртке, с пакетом в руке. Волосы мокрые — на улице шел дождь. Он смотрел на нее, потом на блокнот, раскрытый на столе, потом снова на нее.       — Ты в порядке? — спросил он, осторожно кладя пакет на столешницу. — Я звонил. Ты не ответила.       — Разрядился телефон, — машинально ответила Грейс. И только потом поняла, что телефон лежит перед ней на столе. С полным зарядом. Леон проследил за ее взглядом. Ничего не сказал. Просто снял куртку, повесил на спинку стула — жест, который стал уже привычным, почти домашним. И подошел к столу.       — Я принес твои любимые йогурты. И те самые печенья, которые ты…       Он замолчал. Потому что его взгляд упал на блокнот.       Грейс заметила это слишком поздно. Она дернулась было, чтобы захлопнуть страницы, но Леон уже протянул руку. Не вырывая — просто положил ладонь на край блокнота, останавливая ее движение.       — Дай посмотреть, — сказал он тихо.       — Не надо, там…       — Грейс.       Он не повышал голос. Но в этом единственном слове было столько, что она замерла. И смотрела, как его глаза бегут по строчкам. Как брови сдвигаются. Как меняется лицо — медленно, будто кадры в замедленной съемке. От непонимания к осознанию. От осознания — к чему-то, что она не могла прочитать.        Леон читал ее мелкий почерк, останавливаясь на местах, где кажется, она сама останавливалась.       “Да сейчас я в норме, если это конечно можно назвать нормой. То что я делаю обычную рутину по инерции являешься ты. Я просто не хочу тебя расстраивать, ведь ты столько сил в это вкладываешь. Да, я понимаю, что мне нужна помощь с головой. Потому что, когда я не с тобой мысли о том, чтобы прекратить это все слишком огромны. Они сдавливают мои мозги, не давая мне рационально мыслить. Я просто хочу, чтобы все прекратилось. Я честно стараюсь, но это кажется сильнее меня. Но это так больно каждый раз осознавать, что я никому не нужна. Нет правда на работе меня заменят на раз два. Друзей почти и нет. И ничего не поменяется, если меня вдруг не станет. Может ты единственный кто заметит, Грейс Эшкрофт — мертва. А может и не сразу узнаешь, если будешь на миссии. Господи, какая я бесполезная. ”       Леон читал не один раз. Она видела, как его взгляд возвращается к началу, пробегает заново, останавливается на каких-то фразах дольше, чем на других. На этих. Я никому не нужна. Ничего не поменяется, если меня вдруг не станет. Господи, какая я бесполезная.       Он стоял, не двигаясь, не дыша, кажется. А потом медленно, очень медленно, положил блокнот на стол и поднял на нее глаза.       — Грейс, — сказал он, и в его голосе не было той привычной командирской стали. Был усталый, выветренный голос человека, который слишком долго носил бронежилет и наконец снял его. — Повернись.       Она не повернулась.       Грейс сидела, вцепившись пальцами в край стола. Она смотрела в окно — туда, где дождь размывал очертания фонарей, превращая город в акварельный рисунок, который кто-то забыл досушить. Она не могла повернуться. Не потому что не хотела — потому что если бы она сейчас увидела его лицо, то разбилась бы вдребезги. А она и так чувствовала, как трещины расходятся по всему телу, стоит ей только вздохнуть глубже.              — Грейс. — Леон обошел стол. Медленно, так, чтобы не спугнуть. Остановился напротив, опираясь бедром о столешницу. — Посмотри на меня.              Она мотнула головой. Один раз. Резко, как ребенок, который не хочет есть суп.              — Не заставляй меня, — попросила она тихо. — Пожалуйста. Я не выдержу, если ты начнешь жалеть меня. Или говорить, что все будет хорошо. Или…       — Я не собираюсь тебя жалеть.              Голос Леона звучал ровно — не жестко, нет. Но в нем не было и той фальшивой бодрости, которую используют, чтобы утешить. Он просто говорил правду. Такую, какая есть.              — Я собираюсь спросить тебя кое о чем. И я хочу, чтобы ты ответила честно. Даже если тебе будет больно. Даже если мне будет больно. Хорошо?              Грейс медленно подняла голову. Ее глаза — покрасневшие, но сухие — встретились с его. В них читалось удивление: он не ругал ее, не уговаривал, не говорил, что она все придумала. Он просто смотрел. Ждал.              — Когда ты написала это? — он кивнул на блокнот. — «Мысли о том, чтобы прекратить это все». Ты имела в виду… прекратить жить?              Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как свинцовая штора. Грейс почувствовала, как горло сжалось. Она могла бы солгать. Сказать, что это просто фигура речи, что она имела в виду уйти с работы, перестать мучиться, прекратить эти странные отношения с ним. Но она устала врать. Ей самой себе — тем более.              — Да, — выдохнула она. — Я имела в виду это.              Леон не изменился в лице. Ни один мускул не дрогнул. Но Грейс заметила, как его пальцы — те, что лежали на столе рядом с блокнотом — сжались в кулак. Белые костяшки, натянутая кожа.              — Как давно?       — Не знаю. — Она пожала плечами и тут же почувствовала, как это движение причиняет физическую боль — будто плечевые суставы натерли наждачкой. — Наверное, всегда после смерти матери. Но последние недели… сильнее. После того вечера в ванной. Когда ты… перестал приходить за мной и ко мне.              Она не закончила. Не нужно было. Леон и так понял.              — Из-за меня, — сказал он. Не спросил. Утвердил.       — Нет. — Грейс покачала головой. — Не из-за тебя. Из-за меня. Из-за того, что я не могу быть одна. Из-за того, что я проснулась на следующее утро и поняла: я готова на все, лишь бы ты снова смотрел на меня так, как смотрел тогда. Как на еду. Как на единственное, что имеет значение. А потом я испугалась. Потому что если я готова на все ради твоего взгляда — то кто я тогда? Не человек. Вещь.              Леон молчал. Его челюсть была сжата так сильно, что Грейс видела, как ходят желваки. Но он не перебивал. Не оправдывался. Просто слушал — и это было хуже всего. Потому что в его молчании не было осуждения. Было только понимание. И от этого хотелось выть.              — Ты не вещь, — сказал он наконец. Голос сел, стал хриплым, будто он накричался где-то далеко и теперь остался только на шепоте. — Ты никогда не была вещью. Даже в тот вечер. Даже когда я… — он провел рукой по лицу, — когда я делал то, что делал. Я видел тебя. Не кровь. Не запах. Тебя. И ты… ты позволила мне не потому, что ты слабая. А потому что ты сильная. Потому что ты решила довериться человеку, который сам не знал, кто он. И это… это не делает тебя вещью. Это делает тебя…              Он замолчал, подбирая слово. Грейс смотрела на него, затаив дыхание.              — …моим якорем, — закончил он. — Ты не представляешь, как сильно я цеплялся за тебя эти недели. Не только за твою кровь. За то, что ты встаешь утром. За то, что ты здесь. Живая. Дышишь.              Он шагнул ближе. Опустился перед ней на корточки, так, чтобы их лица оказались на одном уровне. И Грейс увидела его глаза вблизи — расширенные зрачки, да, но не от голода. От чего-то другого. От страха.              — Если ты уйдешь, — сказал он тихо, почти беззвучно, — Ты говоришь, что ты никому не нужна. Но ты нужна мне. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту, когда я не слышу твоего дыхания, я схожу с ума. Это не жалость, Грейс. Это эгоизм. Я не хочу тебя терять. Потому что без тебя я — просто окажусь монстром, который умеет притворяться человеком.              У Грейс задрожали губы. Она сдерживалась из последних сил — не хотела плакать, не хотела показывать, как сильно каждое его слово раздирает ее изнутри. Но когда он протянул руку и осторожно, будто она была сделана из стекла, коснулся ее щеки — она сломалась.       Слезы полились не красиво, не киношно — грязно, с всхлипами, с кашлем, с тем уродливым звуком, когда уже не можешь дышать, потому что нос заложило, а в груди что-то разрывается на части. Леон не говорил «тише» и не вытирал ей слезы. Он просто обнял ее — крепко, почти до боли — и прижал к себе, уткнувшись лицом в ее макушку.              — Прости, — шептал он в ее волосы. — Прости, что не заметил раньше. Прости, что я был занят собой. Своей жаждой. Своим страхом. Прости, что я… что я сделал с тобой. Что позволил себе…       — Не извиняйся, — всхлипнула она в его плечо. — Пожалуйста. Если ты начнешь извиняться, я подумаю, что ты считаешь меня сломанной. А я не сломанная. Я просто… устала. Очень.       — Я знаю. — Он гладил ее по спине — медленно, успокаивающе, так, как гладят перепуганное животное. — Я знаю. И ты имеешь право устать. Ты имеешь право злиться. Иметь право хотеть, чтобы все закончилось. Но только не так. Не одна. Пожалуйста. Если когда-нибудь эти мысли вернутся — а они вернутся, я знаю — ты скажешь мне. Не в блокнот. Мне. Хорошо?              Грейс кивнула, не поднимая головы. Она чувствовала, как бьется его сердце — быстро, неровно, словно он только что пробежал марафон. И впервые за долгое время ее собственное сердце начало подстраиваться под его ритм.              — Леон? — сказала она, отстранившись.       — Мм?       — Убери блокнот. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты еще раз это читал.              Он кивнул. Встал, взял блокнот со стола, посмотрел на него — на эти страницы, исписанные ее болью — и убрал в ящик комода. Туда, где лежали старые счета и неработающая зарядка. Туда, где они не будут натыкаться на него каждый день.              — Ты голодна? — спросил он, возвращаясь на кухню. — Я принес те йогурты.       — Немного.              Она не знала, зачем сказала это. Ей не хотелось есть. Не хотелось йогурта, не хотелось печенья, не хотелось ничего из того, что существовало вне его рук, его голоса, его дыхания, которым он сейчас касался ее щеки, вытирая последние соленые дорожки.       Леон подвинул к ней табурет, сел напротив. Разорванная дистанция — колени почти касаются, и Грейс смотрит на его руки, которые лежат на столе ладонями вверх. Жест открытости. Жест, который говорит: я здесь, я не уйду, я слушаю.       Она смотрела на его губы — потрескавшиеся, бледные, без кровинки. И вдруг поняла, что хочет их. Не так, как раньше — не с той животной тягой, которая заставляла ее терять голову. А иначе. Так, будто если она сейчас не коснется его, то рассыплется на части, которые уже не собрать.              — Леон, — позвала она. Он поднял брови, ожидая. — Наклонись.              Он подчинился без вопросов — просто подался вперед, сокращая расстояние, и Грейс, не давая себе времени подумать, прижалась губами к его губам.       Поцелуй вышел неуклюжим. Она промахнулась уголком, задела нос, смутилась на долю секунды, но не отстранилась. Леон замер — весь, от пальцев до плеч, — будто не понимал, что происходит. А потом его руки поднялись со стола и легли ей на затылок — осторожно, будто она могла разбиться.       Он не углублял поцелуй. Просто принимал то, что она давала: короткие, нервные касания, влажные от слез, с привкусом соли и отчаяния. Грейс целовала его, и в голове не было ни одной мысли. Только чувство: если я перестану, то упаду. Если я перестану, то вернусь туда, где ничего не имеет смысла.              — Грейс, — выдохнул он ей в губы, когда она на секунду оторвалась, чтобы перевести дыхание. — Что ты делаешь?       — Не знаю, — честно ответила она. — Я не знаю, зачем я это делаю. Может, потому что ты единственный, кто меня сегодня увидел. По-настоящему. Может, потому что я боюсь, что ты уйдешь, и я снова останусь одна с этим блокнотом и этими мыслями. А может, потому что…       Потому что если бы она произнесла его вслух, то уже не смогла бы сделать вид, что все нормально.              — Потому что что? — спросил Леон. Его голос дрожал. Он все еще держал ее лицо в ладонях, и Грейс чувствовала, как его пальцы вибрируют — мелко, едва уловимо.       — Потому что, когда ты целуешь меня, я перестаю думать о том, чтобы умереть, — выдохнула она.       Леон смотрит в ее глаза и только богу известно, как он хочет, чтобы она никогда не нуждалась в его вечном присудствии. Для него это одновременно больно, и так восхитительно, что он ей нужен.       — Я с тобой, Грейс. Я не знаю, как помочь. Я не умею говорить правильные слова. Но я могу быть здесь.       — Обними меня, — прошептала она. — Пожалуйста. Просто обнимай.              Он обнял. Крепко, накрывая ее целиком, как одеялом, и Грейс уткнулась носом в его шею, вдыхая знакомый запах — кожи, ветра, дома. Она чувствовала, как его руки гладят ее спину — медленно, ритмично, убаюкивающе.       А потом, не разжимая объятий, подхватывая ее на руки. Грейс вскрикнула от неожиданности и машинально обхватила его за шею, прижимаясь ближе.              — Леон, я тяжелая...       — Нет, — ответил он коротко и понес ее в комнату.              В спальне было темно — только уличные фонари пробивались сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на потолке дрожащие золотистые полосы. Леон опустил ее на кровать осторожно, будто она была сделана из стекла, и сам лег рядом, на бок, лицом к ней.       Грейс открыла глаза. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, твердая линия подбородка, внимательные глаза, которые даже сейчас, в темноте, блестели неестественно ярко. Но она уже привыкла к этим глазам. Они больше не пугали.       — Я хочу чувствовать, — ответила Грейс. Голос дрожал, но она не стала его успокаивать. — Я хочу чувствовать только тебя. Помоги мне.              Леон смотрел на нее долгую секунду. А потом медленно, очень медленно, провел пальцами по ее щеке — от виска к подбородку, по губам, вниз, по шее, туда, где бился пульс.       Губы скользили по ее телу медленно, без спешки — ключица, плечо, внутренняя сторона локтя, запястье. Он целовал каждый сантиметр, будто учил ее заново: вот здесь у тебя бьется пульс, вот здесь кожа особенно нежная, вот здесь ты вздрагиваешь, когда я касаюсь языком.              — Ты пахнешь грустью, — сказал он, зарываясь носом в ложбинку между ее грудями. — И солью. И еще чем-то… надеждой, наверное. Очень слабой, но она есть.       — Откуда ты знаешь?       — Я чувствую. — Он поднял голову, и в оранжевом свете ночника его глаза казались почти золотыми. — С тех пор, как все случилось, я чувствую слишком много. И твою грусть — сильнее всего. Она как… как черный шум на заднем плане. Я привык к нему. Но сегодня он громче.              Грейс закрыла глаза, потому что смотреть на него было невыносимо. Слишком много правды в одном взгляде.              — Что ты чувствуешь сейчас? — спросила она шепотом.              — Твое сердце. — Он положил ладонь ей на грудь, туда, где бился самый главный мотор. — Оно бьется неровно. Слишком быстро для человека, который лежит. Но не от страха. От… — он замолчал, прислушиваясь к себе. — От того, что ты начинаешь расслабляться. Ты борешься с этим. Но я вижу. Твои плечи опустились на миллиметр.              Его губы коснулись ее лба — мягко, сухо, почти по-отечески. Потом — уголка глаза, соленого от слез, которые она не заметила. Потом — скулы, носа, уголка губ. Он целовал ее везде, кроме рта, и от этого каждое прикосновение становилось острее, значимее.              — Леон, — выдохнула она, когда его губы замерли у ее уха, — перестань быть нежным. Я не разобьюсь.              — Я боюсь, — признался он хрипло. — Не за тебя. За себя. Если я позволю себе… я не знаю, смогу ли я снова собраться.              — А ты и не собирайся.              Она потянула его за ворот футболки, и он поддался — навис над ней, опираясь на локти, заслоняя от тусклого света. В темноте его глаза казались двумя провалами, но Грейс не отводила взгляда. Она хотела видеть его — всего, без остатка. Даже то, что он пытался спрятать.              — Поцелуй меня, — попросила она. — По-настоящему.              Он поцеловал. Не так, как в прошлый раз — исступленно, жадно, с привкусом крови на губах. Иначе. Глубоко, медленно, будто пробуя на вкус каждую секунду, каждое движение. Его язык скользнул по ее нижней губе, и Грейс застонала — тихо, почти беззвучно, но этого хватило, чтобы он напрягся всем телом.              — Хочешь укусить меня? — спросила она спокойно. — Хочешь?       — Да, — выдохнул он. — Боже, да. Но я не могу. Сегодня не могу. Ты и так… ты слаба. Ты плакала. Ты… скоро из-за меня анемию заработаешь…       — Леон. — Она взяла его лицо в ладони, заставляя посмотреть на себя. — Я сказала, что хочу чувствовать. Если ты укусишь меня — я почувствую. Если ты сделаешь мне больно — я почувствую. Если ты будешь нежным — я тоже почувствую. Просто… не оставляй меня в пустоте. Пожалуйста.              Он закрыл глаза. На секунду его лицо исказилось — борьба, которую она видела уже столько раз, борьба между тем, кем он был и тем, кем становился. А потом он открыл глаза, и в них не было сомнений.       Он целовал — мягко, почти ласково, но Грейс чувствовала, как под этими поцелуями нарастает напряжение. Его губы всасывали кожу, втягивали, терлись, и через несколько секунд она ощутила знакомое покалывание — там, где капилляры лопаются под давлением, оставляя багровый след.              — Леон, — выдохнула она, когда он отстранился, чтобы посмотреть на свою работу. — Ты… ты делаешь мне засос.              — Да, — он усмехнулся — уголками губ, безрадостно, но с каким-то странным удовлетворением. — Старомодно, знаю. Но это не больно. И ты не потеряешь ни капли крови. Только покроешься синяками, как подросток после первых свиданий.              Он наклонился снова — теперь к другому плечу, симметрично. Его язык прошелся по коже, смачивая ее, прежде чем губы сомкнулись в томном, тягучем поцелуе-укусе без зубов.       Стянул с неё футболку — ту самую, свою, в которой она ходила уже третий день — и отбросил в сторону. Грейс осталась в одних трусах, и холодный воздух комнаты заставил её поежиться. Леон накрыл её собой, передавая тепло, и его руки скользнули по её рёбрам, талии, бёдрам — везде сразу, будто он не мог выбрать, где остановиться.              — Я хочу тебя всю, — прошептал он ей в шею, покусывая кожу там, где ещё не было следов. — Я хочу запомнить каждый сантиметр. Каждый звук, который ты издаёшь. Каждый раз, когда твоё сердце бьётся быстрее.              Он опустился ниже, проводя языком по ложбинке между грудей, по животу, обводя пупок. Грейс застонала, когда его пальцы скользнули под резинку трусов, но не спешили снимать — просто гладили через тонкую ткань, дразня, разогревая.              — Леон, пожалуйста, — не узнавая собственный голос. Он был хриплым, срывающимся, умоляющим.       — Что «пожалуйста»? — он поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то озорное. Почти нормальное. Почему-то от этого зрелища у Грейс защемило в груди. — Скажи. Я сделаю всё, что ты захочешь.       — Сними их.              Он повиновался. Медленно, сантиметр за сантиметром, целуя каждый новый участок обнажающейся кожи. Когда трусы полетели на пол, Грейс почувствовала, как жар прилил к лицу — не от стыда, а от того, как он смотрел на неё. Снизу вверх, с колен, с таким выражением, будто она была единственным чудом в его новом мире.              — Ты такая красивая, — сказал он, и в его голосе не было лести. Только факт. — Даже сейчас. Особенно сейчас.              Он наклонился и поцеловал её между ног — легко, почти невесомо, только губами. Грейс вздрогнула, когда его язык провёл по клитору, но он не стал углубляться. Вместо этого Леон поднялся, навис над ней, опираясь на одну руку, а другой потянулся к ремню своих штанов.              — Помоги мне, — попросил он.              Грейс села, пальцы дрожали, когда она расстёгивала пряжку, молнию, стаскивала ткань вниз, по его бёдрам. Леон помог, избавившись от остатков одежды, и на секунду они замерли — голые, в полумраке, друг напротив друга.       Она провела рукой по его груди — там, где билось сердце. Сильные удары, ровные, уверенные. Не как у неё. Он чувствовал себя живым. По-настоящему. Она хотела того же.              — Ложись, — сказала она, толкая его в плечо.              Он удивился, но подчинился — откинулся на спину, глядя, как она устраивается сверху. В свете фонарей его лицо было расслабленным, почти беззащитным. Грейс опустилась на него, медленно, позволяя себе чувствовать каждое движение, каждое сокращение мышц. Леон застонал — низко, гортанно, вцепившись пальцами в её бёдра.              — Грейс, — выдохнул он, когда она начала двигаться. — Господи…       — Не говори, — повторила она, закрывая глаза. — Просто чувствуй.              Она двигалась медленно, раскачивая бёдрами, и каждое движение отзывалось внутри теплом, которое расползалось по телу, разгоняя холод. Леон водил ладонями по её спине, бокам, груди — везде, где доставал. Его дыхание сбивалось, становилось прерывистым, когда она ускорялась.              — Ты меня убьёшь, — прошептал он, и в этом шепоте было столько благодарности, что у Грейс защипало в глазах.       — Не бойся, — ответила она, наклоняясь к его губам. — Я не дам тебе умереть.              Она поцеловала его — глубоко, жадно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Спасибо. Не уходи. Я здесь. Ты нужен мне. Леон ответил — руками притянул её ближе, углубил поцелуй, и его язык сплёлся с её в танце, который не нуждался в музыке.       Она чувствовала, как внутри нарастает напряжение — медленно, сладко, как карамель, которая тает на языке. Леон сбивал её ритм, приподнимая бёдра навстречу, заставляя вскрикивать в поцелуй. Её пальцы вцепились в его плечи, наверняка оставляя красные полосы, но он не жаловался. Наоборот — простонал, переворачивая их.       Теперь он был сверху, нависал над ней, и Грейс смотрела в его глаза — тёмные, бесконечные, с тем самым голодом, который она так боялась и так хотела.              — Можно? — спросил он, проводя губами по её шее. — Я буду осторожно. Я обещаю.       — Да, — выдохнула она. — Да, Леон. Пожалуйста.              Его зубы коснулись её шеи — там, где пульс бился сильнее всего. Лёгкое давление. Потом — короткий укус, от которого Грейс вскрикнула, выгибаясь. Он не пил — просто держал, чувствуя, как кровь пульсирует под его губами. А потом начал двигаться — глубоко, ритмично, и каждое движение заставляло её хватать ртом воздух.       Он целовал место укуса, зализывал, и это смешивалось с его толчками, с её стонами, с тем, как простыня сбилась под ними в тугой комок. Мир сузился до одной точки — до него. До того, как он шептал её имя, будто молитву. До того, как его пальцы переплелись с её, прижимая к постели.              — Я близко, — выдохнул он ей в шею. — Грейс, я…       — Я тоже, — ответила она, сжимая его руками, ногами, всем телом. — Не останавливайся. Пожалуйста.              Он продолжал для нее, и мир взорвался — сначала внутри нее, волной, заставляя кричать в его плечо. А потом и он замер, прижавшись к ней всем телом, и Грейс чувствовала, как он прижимается к ней, как его дыхание сбивается, как он шепчет что-то неразборчивое в её волосы.       Они лежали так долго — минуту, десять, час. Грейс не знала.              — Грейс, — сказал он наконец, отрываясь от её шеи.       — Мм?       — Ты нужна мне. — Он поднял голову, и в тусклом свете его глаза были серьёзны, почти суровы. — Ты нужна мне не потому, что я спасаю тебя. А потому что ты спасаешь меня. Каждый день. Каждый раз, когда ты открываешь дверь. Каждый раз, когда ты позволяешь мне остаться. Ты не обуза. Ты — причина, по которой я ещё держусь.              Она кивнула, потому что слова застряли в горле. Он поцеловал её в лоб — легко, будто благословляя — и скатился на бок, притягивая к себе.              — Спи, — сказал он. — Я буду здесь.              Грейс закрыла глаза. Впервые за много дней — недель? — она почувствовала, как тяжесть в груди становится легче. Не исчезает, нет. Но становится терпимой. Как будто он взял часть её ноши на себя.       Леон лежал, глядя в потолок, слушая ее ровное дыхание, чувствуя тепло ее тела, прижатого к его боку. Его зрачки все еще были расширены — они всегда были такими после ее крови. Но сейчас это не пугало. Сейчас это было просто частью него. Частью их.       Он осторожно вытащил руку из-под ее головы, поднялся, прошел на кухню. Открыл ящик комода, достал блокнот. Посмотрел на страницы, исписанные ее почерком. Подумал секунду — и убрал его не обратно в ящик, а в рюкзак, который всегда брал с собой на миссии. В отделение, где лежали документы, запасные обоймы и фотография, которую он никогда никому не показывал.       Вернувшись в спальню, Леон лег рядом, осторожно притянул Грейс к себе. Она что-то пробормотала во сне, прижалась ближе, и он улыбнулся — впервые за много ночей.              — Я никуда не уйду, — пообещал он тихо. — Даже если ты попросишь.