Это сожрёт тебя заживо, любимый

Илье невероятно повезло, что Шейн Холландер — зануда. Все колкости, которыми он его осыпает, скрывают истину, которую он осознаёт только сейчас: Холландер — такой правильный, безупречный, скованный и скрытный — спас Илью от огромной душевной боли. Ему никогда не приходилось переживать из-за того, что на Шейна устремлены миллионы глаз — по крайней мере, не так. Каждый хоккейный болельщик знает его имя, и все негласно сходятся во мнении: он самый привлекательный игрок лиги. Если бы с хоккеем не сложилось, он с большим успехом мог бы стать моделью, и всё же Шейн не является объектом вожделения. Он слишком чопорный и правильный для этого. Ну, если не считать тот ужасный рекламный ролик, где его раздели до трусов. Но даже тогда его надменный взгляд давал понять: он недосягаем. И да, Илья дрочил на этот клип больше, чем готов признать. За эти годы у Шейна была уйма возможностей привлечь к себе внимание, но он всегда оставался сдержанным. До этого самого момента. Вся эта стабильность и уверенность рухнули в одно мгновение, бесцеремонно выбив мир Ильи из колеи. Вдобавок ко всему, ему пишет Марло. Сообщение гласит: «Господи Иисусе, какой же Холландер горячий», а следом — ссылка. Одну блаженную секунду Илья не придаёт этому особого значения. Может, Шейн снялся в очередной рекламе Rolex, где идеальный изгиб его носа и линия челюсти подсвечены так, что Илья почти готов признаться ему в любви. Но то, как Марло сформулировал сообщение, заставляет зазвенеть сигнал тревоги; оно звучит странно искренне. Сначала у него перехватывает дыхание от заголовка: «Все хотят Шейна Холландера». Ну уж нет, Шейн никогда бы не позволил написать о себе подобное, не то что опубликовать. Хотя, с другой стороны, Илья и подумать не мог, что после восьми лет их запутанных отношений Шейн пойдёт и начнёт встречаться с известной актрисой. В последнее время вся его уверенность касательно Шейна пошла прахом. Так зачем ему бояться ещё одного ошеломляющего удара? Он нажимает на ссылку, и его самообладание рушится. Илья не читает текст, взгляд сразу падает на снимок: там, мать его, Шейн Холландер, который ухмыляется в камеру с таким видом, словно всегда мечтал об этом, а не меньше девяти рук вцепились в его рубашку и джинсы. Это так не похоже на Шейна. По крайней мере, не на того Шейна, которого он обычно показывает публике. Такой Шейн только для Ильи. Такой, которого видит лишь он один за закрытыми дверями в те редкие моменты, когда Шейн в игривом настроении, когда Илья с лёгкостью, которой он так дорожит, может вызвать у него эту беззаботную улыбку. Он увеличивает изображение, вглядываясь в выражение его лица — такое открытое, не похожее ни на что, что Шейн позволял запечатлеть раньше. Выражение, которое должен был видеть только Илья. Затем он смотрит на открытый торс, рельефный пресс и идеальный выступ тазовой кости. У Ильи пересыхает во рту, язык неприятно прилипает к нёбу. Последней каплей становятся эти грёбаные следы помады. Илья даже думать не хочет о том, как именно их там оставили. Его сейчас вырвет. Обычно он придумал бы какой-нибудь язвительный ответ, но в голову ничего не идёт, потому что Марло прав, чертовски прав, и теперь весь мир это знает. Не только Илья. Любопытство берёт верх, и он листает дальше. Ужасная, чудовищная ошибка. Потому что это фото — далеко не самое худшее. О нет, оно даже рядом не стоит с другими. Там и бандажи, и бананы, и бассейны, и Шейн, его прекрасный Шейн, запечатлённый на камеру. Он залипает на одном снимке: Шейн придавлен гантелями, на ногах — дурацкие кружевные носки, он выгибается, будто пытается вырваться из хватки Ильи, пока тот снова и снова вдавливает его в матрас. Илья смотрит на эту фотографию несколько мучительных секунд, чувствуя, как начинает твердеть, и запоминает каждую деталь. Он хочет, чтобы все эти снимки выжглись в памяти идеальной копией, чтобы можно было вызвать их перед глазами в любой момент. Кажется, именно это Марло имеет в виду, когда говорит о своей «папке с фотками» для дрочки. «С тех пор как Шейна Холландера застали с кинозвездой Роуз Лэндри, интернет сходит с ума по главному красавчику НХЛ, и мы прекрасно понимаем почему». Илья не был слепым; разумеется, он заметил, что популярность Шейна вышла далеко за пределы хоккейной тусовки, но сейчас он осознаёт, насколько сильно недооценил масштаб этого безумия. При виде снимка с бандажом Илья чуть ли не кончает, даже не прикасаясь к себе, прямо в спортивках, которые он не стирал уже неделю. Это новый уровень падения. Настоящее, чёртово дно. Он листает дальше, и там его ждёт самое худшее. Это фото гораздо сдержаннее: никаких рук, никакого реквизита, никаких бассейнов. Только Шейн. Один. Руки над головой, ширинка расстёгнута, виднеется дорожка волос. Но это не самое страшное, о нет. Дело в его выражении лица. В том самом, какое бывает у Шейна, когда Илья прижимает его к кровати, сжимая запястья. Этот ошеломлённый, отчаянный взгляд человека, которого только что выебали до полного бесчувствия. Взгляд, предназначенный для Ильи. Только для Ильи. Но теперь он, скорее всего, разлетелся по Инстаграму, Твиттеру, Тамблеру, да по всему, блять, интернету. Не отрывая глаз от фотки, Илья кончает за каких-то десять секунд. Ясность, которая наступает вслед за этим, подобна ледяному душу. Ему почему-то стыдно. Хотя он уже тысячи раз кончал с мыслями о Шейне (чего уж там, он даже дрочил во время просмотра пары матчей «Монреаля», когда камера задерживалась на Холландере на пару секунд дольше положенного), сейчас всё гораздо хуже, и Илья не может понять почему. В висках начинает пульсировать. Он открывает Инстаграм и находит аккаунт Шейна, на который он, само собой, не подписан, но проверяет его каждый день. Что, если подумать, абсурдно, учитывая, что Шейн не публикует там ничего, кроме рекламы и постов о победе в Кубке Стэнли. Но вот он, тот самый пост, с какой-то дежурной благодарностью журналу за возможность сняться в выпуске. Мокрая футболка облепляет тело, линия тазовой кости — чёткая и острая, бицепсы напряжены. Илья чувствует, что теряет связь с реальностью. С решимостью человека, смирившегося с судьбой, он открывает комментарии. Они отвратительны. Все, независимо от пола, в голос твердят, что Шейн Холландер — самый сексуальный мужчина на свете. Что, в общем-то, чистая правда. Илья знает об этом уже почти десять лет, но когда другие произносят это вслух, в желудке образуется пустота. Он никогда не испытывал такой ревности — такой сырой, такой животной, такой тошнотворной. Как будто всей этой истории с Роуз Лэндри было мало. Видя, как все вокруг умиляются их паре, Илья едва не купил билет в один конец до Москвы. Он только-только сумел взять себя в руки после ревности, пожирающей его два месяца подряд. И даже когда Шейн подтвердил, что между ними всё кончено, и мягко признался в том отеле во Флориде, что он гей, Илья так и не успокоился до конца. Особенно после того, как Шейн вскользь упомянул, что именно Роуз подтолкнула его наконец выйти из тени и признать, насколько он сексуален. А теперь Илья сидит в своей бостонской квартире и кипит от ярости из-за того, на что у него нет никакого права злиться. Он стоит в душе под струями воды, рука зудит от желания схватить телефон, а мозг умоляет ещё хоть раз взглянуть на Шейна: полуголого, прекрасного. Может, написать ему? Позвонить? Припереться к его двери и умолять быть с ним? Или оборвать все контакты и наконец позволить Шейну жить своей жизнью, не омрачённой этими эмоциональными качелями? Он проводит добрых полчаса, пытаясь смыть с себя ревность, которая грозится сожрать его заживо. Это не помогает. Он застывает перед холодильником, тупо глядя на имбирный эль, который держит там на всякий случай. Ему нужно поесть; он должен поесть. Руки сами тянутся к телефону, и ему требуется вся сила воли, чтобы не разблокировать его. Эта тошнотворная волна ревности того не стоит — в итоге ему всё равно придётся подрочить, и, скорее всего, не один раз, прежде чем он успокоится. Шейн, к сожалению, всегда так на него действовал. Как ни странно, ревность — ещё не самое худшее. Дело в том, что Шейн даже не счёл нужным рассказать ему об этой рекламе. Обычно он вскользь упоминает свои спонсорские контракты, будь то Rolex, Reebok или любой другой бренд, жаждущий его внимания. Илье это нравится, он обожает, когда Шейн делится с ним этими маленькими, запутанными подробностями своей жизни, словно надеется, что по этим крупинкам Илья найдёт путь к его сердцу. В каком-то смысле Шейн всегда был его, и именно эту часть Илья не в силах отпустить. Годами он держал Шейна там, где хотел, а теперь, всего за пару месяцев, Шейн сжёг эту уверенность дотла, начав отношения с известной актрисой, которая, к тому же, девушка, и, наверное, она добрая и милая, уж точно не такая, как Илья. И, как будто этого было недостаточно, он пошёл и разделся перед камерой, явив всему миру тот факт, что он самый красивый человек на планете. И, наверное, хуже всего то, что Илье некого винить, кроме себя. После того, как Шейн сбежал, ему было невыносимо трудно, и поэтому, стоило ему затронуть эту тему в том отеле в Тампе, Илья замкнулся в себе. Уходил от ответа, отмахивался, отталкивал. Делал всё, лишь бы не встретиться с правдой лицом к лицу. Он этим не гордился. Шейн изо всех сил пытался быть честным, но какой в этом был смысл? И поэтому он ответил так, как привык: грубо, отрывисто, пытаясь защититься. «Чувствую что?» «Между нами не может быть чего-то большего, Холландер.» «Это, блять, не имеет значения!» «Я тебе не нравлюсь.» Всё, о чём он мог думать последние пару недель, — это голос Шейна, когда он так мягко признался: «Нравишься. Может… может быть, ты мне нравишься даже слишком». И его ответ: «Не надо, не делай, блять, этого, Холландер». А потом то, как Шейн забрался к нему на колени и обнял, когда Илью накрыло с головой из-за боли. Как он целовал его, словно пытаясь унять её, будто они были чем-то гораздо большим, чем десятилетие тайных встреч в дешёвых отелях. Как ему стоило нечеловеческих усилий не произнести эти три дурацких слова вслух. Телефон пиликает. Шейн. Ну конечно, блять, кто же ещё. К его раздражению, Шейн просто отвечает на сообщение о своём расписании и о том, когда будет в Бостоне. Через три дня. У них игра друг против друга. И ни слова о той дыре, которую он только что пробил в груди Ильи. Он открывает сообщение, затем выключает телефон. Пусть Шейн видит, что его проигнорировали. Пусть гадает, что это значит. А Илье всё равно. У него другие планы, в которых участвуют телефон и кулак. * Тренировка на следующий день — сущий ад. Все только и обсуждают эту фотосессию. Марло не даёт Илье ни минуты покоя. Едва он переступает порог спортзала, как Марло уже суёт ему под нос телефон с очередной фоткой. Пару месяцев назад этот гад точно так же бесил его новостями о Шейне и Роуз. И Илья бы решил, что тот делает это специально, если бы не знал, что у Марло банально не хватит мозгов пойти на такую подлость. — Чувак, он такой горячий, я просто не могу пове… — Если ты так считаешь, пригласи его на свидание. — Я примерный семьянин, Роз. Тем не менее, Марло пялится на фотку, будто раздумывая над тем, чтобы погулять разок. — Повстречался со знаменитостью, и теперь весь мир у его ног, вот же везучий ублюдок, — доносится до Ильи ворчание Кармайкла. — Да уж, это жесть, мужик. Моя жена вчера мне весь вечер эти фотки показывала. Всё спрашивала, почему я так не выгляжу, — добавляет Коннорс. Илья не произносит ни слова, потому что боится, что не сможет сдержать язык за зубами. Позже он отрабатывает упражнения с такой яростью, которую обычно выплёскивает в играх. Пот заливает спину, он выматывается до такой степени, что почти прогоняет образ Шейна: полуголого, в низко сидящих джинсах, с вызывающим взглядом. Почти. Но не полностью. * В тот самый момент, когда он осознаёт, что Шейн ему не принадлежит, Илья поддаётся своему капризному нраву и игнорит его сообщения уже почти сутки. И ненавидит себя за это. Они только-только начали залечивать раны, оставленные после Роуз Лэндри, а теперь он сам создаёт новые проблемы и не может заставить себя поговорить с Шейном. Дело не только в ревности или собственничестве. Дело в причине, стоящей за ними. Вот где кроется настоящая проблема. В кричаще очевидном факте, что он по уши влюблён в Холландера. И теперь Илья вынужден наблюдать за тем, как все вокруг сохнут по мужчине, на которого у него нет никаких прав. Это грёбаная пытка. Шейн поймёт, что Илья его специально игнорирует. Чаще всего он отвечает мгновенно. Ну, если только не игра, перелёт или разница в часовых поясах. Жалкое зрелище. Он обожает болтать с Шейном, но никогда не признается в этом его веснушчатой мордашке. Илья знает: Шейн заметил отсутствие ответа. Холландер наверняка расстроен, и это подло с его стороны, Илья это понимает, но по-прежнему не желает смотреть правде в глаза. Надо бы позвонить Марло, собрать пацанов и оторваться по полной. Напиться в стельку или найти кого-нибудь, кто ему отсосёт. Что угодно, лишь бы избавиться от этого гнетущего чувства под ложечкой. Но Илья знает, что не сделает этого. Он займётся другим: сожмёт руку вокруг члена и кончит ещё раз, глядя на одну из этих идиотских фотографий. Илья тяжело дышит, он уже близок к разрядке, глаза впиваются в острый изгиб тазовой косточки Шейна, и тут раздаётся звонок. Джейн просит созвониться по видеозвонку. О, какая горькая ирония. Илья не может ответить, но желание невыносимое. Он закрывает глаза, позволяя телефону звонить дальше, и вкладывает всю свою силу воли, чтобы не ответить. Он, наверное, кончил бы прямо в штаны, просто увидев лицо Шейна. Звонок наконец прекращается, и Илья чувствует, как к горлу подступает ком. Ему так хочется услышать его голос. Это залечило бы ноющую, зияющую рану в груди. Илья представляет Шейна на том конце провода: он наверняка злится. И у него есть на это полное право. Но чего он не ожидает, так это того, что экран телефона загорится снова. Шейн никогда не перезванивает. Обычно он просто принимает тот факт, что Илья не отвечает, и оставляет его в покое. Он до безумия прагматичен и никогда не стал бы тратить время, пытаясь привлечь его внимание, если первая попытка провалилась. Выдержка Ильи рассыпается в прах на третьем гудке. — Розанов, какого хуя ты меня игнорируешь? Шейн откинулся на подушку, на носу — очки, брови нахмурены. Илья открывает рот и снова его закрывает. Что он вообще может сказать? Что он влюблён в него и хочет заявить об этом всему миру? Что он хочет ответить на каждый чёртов комментарий и твит о полуобнажённом теле Шейна фразой «он занят»? Но Шейн ему не принадлежит, и злиться он не имеет права. Всё это проносится в голове за долю секунды, но вслух вырывается совсем другое: — Откровенная фотосессия, значит? На лице Шейна мелькает что-то вроде усмешки. Хотя усмешка в его исполнении — это скорее полуулыбка. Илья мог бы любоваться им всю ночь. — Ага. Тебе нравится? — Всему миру нравится. — Да, Роуз это уже сказала. Твиттер просто с ума сходит. У меня подписчиков в Инстаграме стало почти вдвое больше, меня это даже немного пугает. Илья впивается левой рукой в подушку, пытаясь подавить желание закричать. — Это на тебя не похоже, — выдавливает он из себя. — Хм, наверное, нет. Но это словно играть роль, понимаешь? Фотограф просто говорит, как встать и как смотреть в камеру. — Нет, я не об этом. Ты и сам умеешь делать все эти выражения. В постели со мной ты постоянно так смотришь. Шейн склоняет голову набок, в его глазах сквозит лёгкое веселье. — Ты так считаешь? — Думаешь, я не запомнил каждое твоё сексуальное выражение лица, Холландер? Шейн слегка ёрзает, и Илья испытывает хотя бы слабую тень удовлетворения от того, что всё ещё способен иметь влияние на мужчину, в которого безмолвно влюблён. И ведь в этом всё дело, правда? Вот почему так больно: теперь весь мир в курсе, насколько Шейн прекрасен, а он даже не может назвать его своим. Всё было бы иначе, если бы он мог просто заявить: да, это мой Шейн, мой прекрасный парень, и он чертовски сексуален. Но нет, теперь в личку Шейна стучатся миллионы людей, чтобы сказать ему, какой он красивый. Илья прикусывает нижнюю губу. Ситуация вышла из-под контроля, а значит, найдутся горячие парни, которые попытают удачу, просто чтобы проверить, есть ли у них шанс. И, возможно, они окажутся добрее, милее и проще, чем Илья. Может, они смогут дать Шейну шанс на нормальную, а не скрытую ото всех жизнь. — Так что ты имел в виду, говоря, что это на меня не похоже? Илья пожимает плечами в попытке изобразить равнодушие. Это умение давно стало для него второй натурой. Когда отец и брат получают огромное удовольствие, выводя тебя из себя, это неизбежно накладывает отпечаток. Но с Шейном почему-то всё иначе. Он выглядит озадаченным. Илья любит это выражение лица. — Я к тому, что обычно ты такой только наедине со мной. Шейн пожимает плечами: — Роуз говорит, что мне нужно чаще появляться на публике. Майлз знаком с одним фотографом и подкинул эту идею, им всё понравилось, и не знаю… я даже не заметил, как оказался раздетым. — Он смеётся, даже не догадываясь о бешено колотящемся сердце Ильи. — И знаешь, было весело. Может, мне стоит почаще так делать. — Это звучит почти как вопрос, словно он ждёт его одобрения. — Поклонников у тебя точно прибавится. — Поэтому ты меня игнорировал? Боишься, что я могу стать популярнее тебя? Илья опускает взгляд, внезапно заинтересовавшись текстурой деревянных половиц. Он пытается сформулировать хоть какой-то ответ, но английский, как всегда, подводит. Голос Шейна становится мягче: — Так тебе нравится? Илья просто кивает, боясь, что если откроет рот, ляпнет что-то не то. Губы Шейна чуть заметно опускаются, и он отводит взгляд в сторону. Боже, он в безвыходном положении: не может сказать правду, но и равнодушие не может изобразить, иначе Шейн расстроится. — Холландер, ты и так знаешь, что ты самый сексуальный мужчина на свете. Тебе не нужно моё подтверждение. Взгляд Шейна возвращается к экрану. — Кроме меня, разумеется. Шейн прячет улыбку в рукаве. Илья знает, что он недавно мыл волосы — они спадают на лоб. Очки отражают свет экрана. На щеках поблёскивает увлажняющий крем. Если Илья хотя бы на секунду отпустит реальность, то сможет представить, что он там, с ним, в их общей квартире, и они собираются лечь спать, и, что ещё лучше, они проснутся вместе, и Шейн на этот раз не сбежит. Не бросит его ради какой-то кинозвезды, оставляя у него на языке привкус тунца и горечь потери. Вместо этого он останется, и они будут целоваться и целоваться. И Илья позволит Шейну ответить на то чувство, которое сейчас прожигает дыру в груди. — Почему ты не можешь сказать прямо, что на самом деле думаешь, Илья? Если бы он не знал Шейна почти десять лет, он не уловил бы тревогу в его голосе. Голова кружится от мысли, что Шейну нужно его одобрение. Значит, хоть эту крупицу власти он над ним имеет. — Что? Хочешь знать, сколько раз я дрочил? Сколько раз думал о твоём красивом лице? У меня уже, блять, член болит. Я кончил, глядя на тебя в этих дурацких носках, Холландер. Это пиздец как унизительно. Меня нужно, как это… кастрировать? Когда он наконец замолкает, губы Шейна приоткрыты, а взгляд затуманен — на его лице то самое завораживающее выражение, которое появляется у него всякий раз, когда Илья подбирает нужные слова. — Достаточно прямо, Холландер? — Да, — выдыхает он, и Илья внезапно осознаёт, что изображение Шейна слегка подрагивает. — Ты трогаешь себя? Шейн выглядит как оленёнок в свете фар: шнурок от капюшона выпадает у него изо рта, когда он мотает головой. — Врёшь. Ты ужасный лжец. — Хочешь посмотреть? — сдаётся он. И как ему удаётся при этом звучать застенчиво? Когда его фотографии выставлены на всеобщее обозрение. Словно он не ходячий, блять, секс-символ НХЛ, всей Канады, да что уж там — всего мира. На одну безумную секунду Илья задумывается: может, есть какой-нибудь ночной рейс до Монреаля? Он бы отдал сотни, если не тысячи долларов, лишь бы оказаться внутри Шейна. Шейн опускает камеру, и Илья невольно усмехается, увидев тёмное пятно, расползающееся по паху его треников. Он всегда так сильно намокает, это сводит Илью с ума. Камера возвращается к лицу, и зрелище становится ещё слаще. Шейн откидывается на подушки, в глазах — вызов. — Наверное, у тебя член уже стёрся в кровь, пока ты дрочил на меня. Так что я отключусь и дам тебе отдохнуть. Его новообретённая уверенность — конец для Ильи. Он взвизгивает, дёргается вперёд и подносит телефон к лицу. — Только посмей, Холландер, только, сука, посмей! Как бы ни были хороши фотографии, живого Шейна они не заменят. Слаще, чем видеть его вот так, было бы только прикоснуться к нему. Боже, как же он этого хочет. Схватить, целовать, вылизать все следы чужих прикосновений. Сначала он запустил бы пальцы в волосы Шейна, стирая напоминание о стилисте. Потом расцеловал бы его нереально идеальное лицо, пока не исчез бы и визажист. Затем вылизал бы и покусал каждый сантиметр рельефной груди, стирая следы помады и заменяя их своими губами. Далее взялся бы за бёдра, потратив на них уйму времени, напоминая Шейну, кому они принадлежат. И, наконец, взял бы в рот его член, чтобы Шейн запомнил раз и навсегда: кто бы ни видел его распростёртым на страницах журнала, никто в этом мире не заставит его чувствовать то, что чувствует он с Ильёй. Шейн, похоже, поглаживает себя через штаны, издавая тихие, характерные стоны. Он на пределе, Илья это чувствует. Слава богу, значит, никто другой до него ещё не добрался. А он бы позволил? Так и хочется спросить, но это не его дело. Он уже отшил Шейна в том отеле, дав понять, что никогда не сможет дать ему большего. Сослался на Россию, но всё куда сложнее. Настоящая причина, которая его останавливает, возможно, ещё болезненнее. Шейн заслуживает лучшего. Кого-то из своего мира. Кого-то, кого легко любить. Кого-то, кто впишется в его жизнь с лёгкостью, которой у Ильи никогда не будет. Кого-то, кто понравится Хейдену и Джей-Джею. Кого-то, кого его родители примут с распростёртыми объятиями. Кого-то, кто не будет мучиться, подбирая слова для выражения своих чувств, и не будет срываться на нём, когда на душе больно. Он даже не может начать объяснять это. А даже если бы и мог, он скорее прошёл бы босиком по углям, чем признал бы это вслух. Поэтому вместо этого он уходит от ответа. Как и всегда. — Наверное, у тебя там директ разрывается? — Ревнуешь, Розанов? — Нет. Они всего лишь валяются в твоей личке. А я собираюсь довести тебя до оргазма по видеозвонку. Это разные вещи. Илья видит, что это заявление одновременно забавляет и заводит Шейна. Это видно по глазам и тому, как напряжена челюсть; он знает все оттенки выражений его лица. — Не знаю, там есть парочка интересных имён. Илью тошнит. Это какая-то извращённая месть? Шейн наказывает его за то, что он не ответил ему взаимностью в Тампе? Если бы он не знал Шейна так хорошо, он бы так и подумал, но Илья понимает: Шейн просто честен. И болит от этого не меньше. — Наверное, вот что бывает, когда выставляешь себя шлюхой в интернете. Илья жалеет о сказанном в ту же секунду. Боль в глазах Шейна — мгновенная, невыносимая. Он не это имел в виду, совсем не это; он просто так пиздецки зол из-за того, что не может назвать Шейна своим. Больше всего на свете Илья хочет оказаться в какой-нибудь другой, более милосердной вселенной, чтобы написать под тем постом: «Это мой прекрасный парень», и пусть все эти люди в его личке смотрят с завистью, как он целует его на глазах у всех. — Иди ты нахуй, Розанов. Звонок обрывается, и Илья, вопреки любому здравому смыслу, начинает рыдать. Он сидит и плачет, всё ещё полувозбуждённый, вдавливая кулаки в глаза так сильно, что перед глазами пляшут искры. Почему он никогда не следит за словами? Почему он всегда такой резкий, грубый и никогда не думает перед тем, как сказать? Где-то в глубине души он надеется, что сильно ранил Шейна. Тогда, может быть, Шейн сам сделает самую трудную часть — положит этому конец. Он сможет найти хорошего парня, остепенится, может, они даже поженятся, а Илья будет продолжать упиваться жалостью и ненавистью к себе. Если бы он был лучше, он бы не стал тянуться к нему. Разорвал бы эту связь раз и навсегда. Но, к сожалению, он зависимый от Шейна эгоист и собственник, поэтому набирает ему сообщение, затем другое, а затем ещё одно. Прости меня. Я не это имел в виду. Я веду себя как мудак. Перезвонишь? А потом, спустя мгновение, потому что единственным лекарством, которое у них всё заживляло, был секс, он отправляет: Я сделаю всё, чтобы ты не пожалел. Все сообщения прочитаны за считанные секунды, и Илья представляет Шейна на том конце провода. Он будет смотреть в телефон, ссутулившись, и покусывать губу. Будет знать, что это плохая идея. Но Илья надеется и молится, чтобы он перезвонил. Он этого не делает, и Илью начинает мутить всё сильнее. Как же это глупо. Ему нужно либо рассказать Шейну всю правду о том, что он на самом деле чувствует, либо оставить его навсегда. Шейн не заслуживает этой жестокости, а жестокость, к несчастью, единственное, что Илья знал долгие годы. Он звонит сам. Шейн не отвечает. * На следующее утро Илья просыпается с тяжёлой головой. Сегодня Шейн прилетает в Бостон. Илье срочно нужно его увидеть, и эта потребность пугает до чёртиков. Но когда он включает телефон, не видит никакого ответа. Он отправляет одно-единственное слово: «Пожалуйста». Сообщение прочитано через две минуты и пять секунд. Илья знает это, потому что отсчитывает каждую секунду. Ответа не следует. Шейн, наверное, уже в аэропорту, сидит между Хейденом и Джей-Джеем. Даже встречаться с ними было бы лучше, чем с ним, горько думает Илья. Когда он пытается запихнуть в себя кофе и остатки йогурта, который вот-вот испортится, его осеняет. Есть один способ, который точно привлечёт внимание Шейна. Возможно, в худшую сторону, но Илья готов рискнуть. Он заходит в его Инстаграм, дыхание тут же перехватывает при виде его груди, просвечивающей сквозь мокрую футболку. Он и правда до безумия красив. Илья ставит лайк, а через пару секунд, для верности, оставляет и комментарий — эмодзи огонька. Это безрассудно и по-детски. Илья не подписан на Шейна; за все годы их соперничества он не поставил лайк ни под одним его постом. Но сейчас он это делает. Если Хейдену можно комментировать, то почему ему нельзя? Публика, скорее всего, спишет это на какой-то предматчевый психологический трюк. Звонок раздаётся ровно через двадцать минут после того, как самолёт Шейна приземляется. — Илья, какого, блять, хрена? К огромному восторгу Ильи, Шейн, судя по всему, даже не заметил, что назвал его по имени. Интересно, а в мыслях он тоже зовёт его Ильёй? Когда остаётся один и засовывает в себя три пальца, срывается ли с губ его имя вперемешку со стонами? — Немедленно убери лайк. — Судя по лёгкому эху, Шейн в туалете аэропорта. Опирается, наверное, на раковину, проводит рукой по щеке и спускается ниже по шее, пытаясь унять раздражение. К его несчастью, Илья обожает, когда он командует. — Нет, ты выглядишь горячо. — Это грёбаный компромат, Розанов. — Расслабься, Холландер. Там столько лайков, все решат, что я просто присоединился к толпе. Никто не догадается, что это потому, что я трахаю тебя уже много лет. — Ага, а смайлик ты такой зачем отправил? — Потому что ты самый горячий мужчина на свете, забыл? — Тебе кто-нибудь говорил, какой ты невыносимый? — Вообще-то да, мне довольно часто об этом напоминают. — Ты обвиняешь меня в том, что я выставляю себя шлюхой в интернете, а потом лайкаешь мой пост. Ради всего святого, Розанов, ты хоть раз в жизни можешь быть нормальным? Илья чувствует знакомый, тошнотворный холодок в животе — тот самый, который появляется всякий раз, стоит ему слишком сильно испытать терпение Шейна. Он так зол на себя, но всё равно не может удержаться от идиотского порыва: — Обычно тебе нравится, когда я называю тебя шлюшкой. Из горла Шейна вырывается напряжённый, сдавленный звук. — Приедешь? — Нет, Розанов, с какой стати мне это делать? — Потому что Роуз Лэндри вряд ли когда-либо лизала твой зад, и ты соскучился по этому? Он слушает, затаив дыхание, как Шейн глубоко вдыхает. — Ты ведёшь себя невыносимо. — Приезжай, Холландер. Я извинюсь за то, что вёл себя как мудак, языком. — Я не приеду. — Правда откажешься от крышесносного оргазма? — Розанов, — Шейн звучит раздражённо, но Илья чувствует: он почти добился своего. — Холландер. — Ладно. Но секса не будет. Ты извинишься, я уеду, а завтра мы вас уничтожим. — Для тебя — всё что угодно, малыш, — тянет Илья, замечая, как сбивается дыхание Шейна, прежде чем тот бросает трубку. * Шейн впервые окажется в его квартире после того, как несколько месяцев назад так бесцеремонно оттуда ушёл. Илья нервничает сильнее, чем перед любой игрой. Он раз пять обходит квартиру, поправляя подушки и переставляя книги, и открывает холодильник в четвёртый раз за последние десять минут — мало ли, вдруг имбирный эль обзавёлся ногами и сбежал. Звук дверного звонка заставляет его подскочить на месте. Шейн входит в своей светло-синей толстовке — Илья её обожает — и с явным, непреклонным недовольством на лице. — Ты самый большой придурок на свете, — бормочет он, прислоняясь к кухонному островку и впиваясь в Илью взглядом, от которого тот чувствует себя нашкодившим ребёнком. — Да-да, Холландер, ты не первый, кто мне это говорит. Илья поворачивается, чтобы достать из холодильника имбирный эль, и его накрывает ужасное чувство дежавю. Шейну лучше не сбегать на этот раз. Он молча протягивает ему банку. — Ну и где мои извинения? — Чтобы я тебя вылизал, тебе нужно раздеться. Взгляд, которым Шейн его награждает, способен прожечь дыру в бетонной стене. — Я ухожу. Из горла Ильи вырывается какой-то жалкий, протестующий звук, и Шейн поднимает бровь. — Прости. Я веду себя как козёл. Я просто ревную. Ох, чёрт. Он не собирался признаваться в этом вслух. — Что? На секунду Илья хочет пойти на попятную, но он хотя бы немного обязан Шейну правдой. — Я ревную, хорошо? Ты и так это знал, просто хотел услышать это от меня. Шейн молчит и просто смотрит на него, совершенно ошеломлённый. — Холландер, ты же скучный, помнишь? Другим ты был только для моих глаз. А теперь это увидели все и… Меня это расстроило. Шейн резко вдыхает, протягивая руку к имбирному элю. Открывает банку, и Илья с каким-то безумным удовлетворением следит за тем, как движется его горло при глотках. — Ну ты и собственник. Шейн даже не представляет, насколько. Илья практически слышит, как в голове Шейна крутятся шестерёнки, пока тот перебирает в уме его прошлые поступки. Например, в Тампе, когда он отверг попытку Шейна создать ту самую возможность, в которой у Ильи, возможно… ну, может быть… могло бы появиться право на обладание им. — Наверное, — даже самому себе он сейчас напоминает капризного ребёнка. — Ты не имеешь права считать меня своей собственностью, Илья. Илья закусывает губу, пытаясь справиться с бурей эмоций, разрывающих его изнутри. — Я знаю. — Правда? Илья не может удержаться и вторгается в личное пространство Шейна, утыкаясь лицом в идеальный изгиб между шеей и плечом — место, созданное словно специально для Ильи. Дыхание Шейна сбивается, но он не отстраняется. — У меня для тебя кое-что есть. Илья тут же настораживается, а Шейн отстраняется и тянется к сумке, которую принёс с собой. Илья с недоумением наблюдает, как он достаёт журнал. Ему требуется несколько мучительно долгих секунд, чтобы понять, на что именно он смотрит. — Холландер, какой же ты мудак. Говоришь, это я? Да нет, это ты тут настоящий засранец. Все вокруг считают тебя хорошеньким, золотым мальчиком НХЛ Шейном Холландером, а на самом деле ты просто дразнишься и ведёшь себя как капризный ребёнок. Ненавижу тебя, — слова слетают с языка бессвязным потоком, когда он выхватывает журнал из рук Шейна. — Сказали, я могу забрать пару экземпляров пораньше. Для семьи и друзей, наверное. — Ах да, твоя мама поставит фотку лобковых волос своего сына в рамочку и будет ей любоваться? Шейн толкает его плечом, пытаясь изобразить раздражение, но улыбка всё равно прорывается наружу. — К завтрашнему дню от этих страниц ничего не останется. — Фу, Розанов, какая мерзость. — Это правда. Я не виноват, что ты самый сексуальный мужчина в мире. Самый сексуальный мужчина, который не даёт мне вылизать его за… — Ты просто, блять, ходячий кошмар, знаешь? — Если ты не избавишь меня от этих страданий, весь завтрашний матч у меня будет стояк. Илья замечает, что Шейна забавляет эта фраза; на его лице так и читается вопрос, где он её выучил, но он не хочет доставлять Илье удовольствие и снова демонстрировать, насколько им легко друг с другом. Он хочет сохранить видимость, что у него хватит самообладания оттянуть неизбежное. — Ну, я пришёл только услышать твои извинения и отдать журнал. — Пиздец, Холландер, какой же ты жестокий. Шейн пожимает плечами, в глазах вспыхивает лукавый огонёк. Ему это нравится, и Илья это знает. Нравится иметь над ним такую власть. Илье это тоже нравится, и он жалеет об этом. Так было бы гораздо проще, но, увы, нет на свете места, где он хотел бы оказаться больше, чем во власти Шейна Холландера. — Можно сходить в уборную перед уходом? Илья сверлит его взглядом, но кивает. Он разваливается на диване и открывает журнал. И видит перед собой ту самую фотографию с гантелями. Член тут же оживает. В голове созревает ужасная, но очень в его духе идея. С невероятной скоростью он стягивает штаны до бёдер и сжимает член в руке. Он уже был полувозбуждён от одного лишь присутствия Шейна. Смотреть на фотографии в печатном виде даже лучше, чем на экране телефона. Они кажутся более настоящими. Ещё более реальным было бы, если бы Шейн просто позволил ему прикоснуться к себе, но Илья знает, что обидел его, он это заслужил. Ему требуется меньше минуты, чтобы член встал окончательно, и он принимается за дрочку. — Ладно, Розанов, увидимся завтра на льду. Не плачь слишком сильно, когда мы выиг… Фраза обрывается на полуслове, когда Шейн выходит из-за угла и застаёт Илью с членом в руке, который с открытым ртом пялится на Шейна в этих дурацких кружевных носках. — Ох, ради всего святого, Илья. Он почти злится. Почти. — Что? Ты не собираешься мне помогать, вот я и помогаю себе сам. Пока-пока, Холландер, увидимся завтра. Илья насмешливо машет ему свободной рукой. Шейн выглядит так, будто отчаянно хочет уйти, но тело его не слушается. Илья приподнимает бровь: — У тебя что, ноги к полу приросли? Я думал, ты собирался получить свои извинения и уже уходишь? — Ага, ухожу. Илья усмехается: — Ладно, красавчик, — и возвращает взгляд к журналу. И если он стонет чуть громче, чем необходимо, что ж, так тому и быть. Шейн делает пару шагов в сторону коридора. — И дверь за собой закрой. Шейн резко разворачивается: — Ты… Ты грёбаный… Богом клянусь, ты самый невыносимый человек в мире. Илья лениво поднимает на него взгляд, нарочито медленно поглаживая член: — На какую из них мне кончить первой? — спрашивает он, поворачивая журнал в сторону Шейна. Шейн не произносит ни слова. Он просто роняет сумку, скидывает куртку и в одно мгновение оказывается на Илье. Илья принимает его. Волна удовлетворения растекается по телу. Это даже не поцелуй — скорее, вязкий обмен слюной и бессмысленные хватания за руки. Он сжимает бёдра Шейна и поднимает его, не размыкая губ. В прошлый раз, когда они делали это в гостиной, Шейн ушёл. Не самый обнадёживающий знак, и Илья не собирается рисковать. Он перемещает их в спальню и опускает Шейна на матрас. Ему здесь самое место — в постели Ильи. Его толстовка того же цвета, что и простыни, и новая волна собственничества сама собой поднимается к горлу. Его мужчина в его постели. Весь остальной мир может гореть в аду. Шейн такой только для Ильи. Шейн не тратит времени даром: сбрасывает одежду и запускает руку в ящик прикроватной тумбочки — разумеется, он уже давно знает, где лежит смазка. И только когда он начинает наносить её на пальцы, Илья начинает подозревать неладное. Шейн всегда позволяет ему растягивать себя, и это одна из величайших радостей в жизни Ильи: растягивать его, не торопясь, всё шире, пока тот не будет готов. Но он любит продолжать, потому что видеть, как Шейн рассыпается на части от его прикосновений, — чистое наслаждение, от которого поёт душа. — Что ты делаешь? — Держу слово. Трахать меня ты не будешь, но я хочу кончить, так что остановимся на этом. Илья издаёт сдавленный звук: — Нет, нет, нет, Холландер, пожалуйста. Это жестоко. У Шейна хватает наглости ухмыльнуться ему, прежде чем он погружает в себя палец. Илья забирается на кровать, но Шейн упирается правой ногой ему в плечо. Илья падает на простыни, издавая полный желания звук. — Шейн. Шейн смотрит на него с усмешкой и погружает внутрь ещё один палец. Лёгкость, с которой поддаётся его тело, означает, что он трогал себя там недавно, и от этой мысли у Ильи непроизвольно сжимается челюсть, а зубы скрипят. Может, он растягивал себя, глядя на все эти комментарии и сообщения, возбуждённый той лавиной желания, что обрушилась на него. Мысль о том, что Шейн, возможно, не думал о нём, пока трогал себя, вызывает тошноту. — Ты такой жестокий. В ответ Шейн только сбивчиво стонет. Илья наблюдает за ним с той же сосредоточенностью, что и за шайбой. Запоминает, как выглядит Шейн, когда проникает в себя тремя пальцами. — Можно мне прикоснуться к себе? — вопрос срывается с губ раньше, чем он успевает его обдумать. Илья никогда не спрашивает разрешения, он просто безжалостно берёт то, что хочет. Весь мир подчиняется его желаниям, но не Шейн. Не в этот раз. Шейн выглядит таким же удивлённым, как и Илья, а затем в его глазах вспыхивает желание. — Нет. — Шейн, пожалуйста, — это звучит жалко даже для него самого. Он так возбуждён, что зубы сводит. — Надо было подумать дважды, прежде чем вести себя как мудак только потому, что ты ревнуешь. На что у тебя нет абсолютно никакого права. Что ж, его только что уничтожили в собственном доме, пока он стоит с каменным стояком, истекая смазкой и полный отчаяния. Только Шейн Холландер мог устроить такую ситуацию, и только Шейн Холландер мог заставить его в этом участвовать. Марло вечно обвиняет его в том, что он сохнет по своей «монреальской девчонке». Если бы он только знал, как обстоят дела на самом деле. — Ты меня наказываешь за тот раз в Вегасе? — Я тебя наказываю за многое, Розанов. Туше. Илья готов лезть на стену. Он думал, что наконец-то сможет перевести дух после того, как извёлся из-за всех этих людей, которые теперь хотят Шейна. Думал, что наконец-то сможет заявить на него права, вернуть себе хотя бы иллюзию обладания. Даже если они не вместе, даже если никто о них не знает — по крайней мере, он мог бы заполучить Шейна, дрожащего под ним, и знать, что у него есть хотя бы это. Но нет, Шейн никогда не позволил бы ему получить что-то так легко. — Что мне сделать, чтобы прикоснуться к тебе? Почему, чёрт возьми, собственный голос звучит так отчаянно и сломлено? — Тебе просто нельзя, Розанов. — Шейн, умоляю. — Можешь продолжать сколько хочешь. Это ничего не изменит. Это жестокое и необычное наказание — наблюдать, как пальцы Шейна исчезают там, где должен быть язык Ильи. Он уже близок к разрядке, все признаки налицо. Илья может определить точный момент, когда Шейн попадает по простате, и наслаждается знанием: сколько бы людей ни увидели ту фотосессию, лишь он один знает, какое выражение появляется у Шейна в этот момент. — Прости. Ты же знаешь, я не имел это в виду, ничего из этого. Ты такой красивый, все должны об этом знать. Блять, пожалуйста, Холландер, просто позволь… пожалуйста. У тебя такая жадная дырочка, обожаю это. С Шейном всегда так: его потребность всё контролировать всегда означала, что ему нравится отдаваться во власть Ильи, позволяя себе утонуть в нём. Но время от времени Шейну доставляет удовольствие напоминать, кто здесь главный. И это он. Всегда только он. Даже когда кажется, что контроль у Ильи, он знает: на самом деле Шейн держит всё это в своих раскрытых ладонях. И он бы не хотел, чтобы это изменилось. Шейн не сдаётся. Он всегда был упрям до невозможности. И поэтому Илье приходится наблюдать, как самый красивый мужчина в мире, который ему не принадлежит, содрогается и кончает себе на живот. Илья издаёт полный боли звук, когда это происходит — он возбуждён до безумия и в то же время взбешён. Это он должен был стать причиной его оргазма. — Дай я тебя вытру. В выражении лица Шейна что-то меняется, и он кивает. Илья бросается к нему, чуть ли не трясясь от желания. И наконец-то он может прикоснуться к Шейну — хватает его за бёдра и проводит языком по животу, где скопилась сперма. Илья вылизывает Шейна, одновременно начиная тереться о его бедро. Шейн не останавливает его, лишь царапает затылок, запуская пальцы в кудри. Давление на член и вкус Шейна на языке подводят его ближе к раю, чем ему, наверное, суждено когда-либо быть. Они смотрят друг на друга. Шейн выглядит довольным собой, и Илья понимает: у него на лице, должно быть, то же самое выражение — ошеломлённое и вымотанное до предела, потому что именно так он себя и чувствует. Всё это закончится слишком быстро, и от этой мысли его накрывает острая печаль. Илье хочется остаться в этом моменте навсегда: чтобы Шейн смотрел только на него, его руки были в его волосах, а его вкус оставался свежим на языке. Вечность. Потому что в этот идеальный, бесконечно короткий миг Шейн принадлежит ему. Только ему. Это эгоистично, но он хотел бы оставить их здесь навсегда, отказавшись от всего внешнего мира: карьеры, друзей, жизни — ради этой драгоценной секунды. И в то же время Илья знает: если бы некое высшее существо предложило ему остаться в этом бесконечном мгновении, он бы отказался. Пусть это всё, чего он хочет, но он откажется, потому что не станет заточать Шейна в клетку. Он не сможет сделать Шейна своим. Шейн должен прийти к нему сам, иначе Илья этого не примет. И если этого больше никогда не повторится, если Шейн решит, что больше не хочет вращаться в его орбите, он смирится вопреки всем своим базовым инстинктам. Может, в конечном счёте, в этом и состоит суть любви: позволить ей существовать на чужих условиях. Но Илья может спросить. Если ничего другого не остаётся, он может хотя бы спросить: — Ты ведь мой, да? Шейн отводит взгляд. — Ты этого не хочешь, Илья. Ты сам так сказал в Тампе. Как Илья может объяснить, что он провёл черту, которую не переступит? Назад пути нет. Во время того судьбоносного звонка он сказал Шейну на русском, что, блять, любит его. И он выберет его вместо родины, семьи, воспоминаний. Вместо могилы матери. — Но да, Илья, я твой. Я твой уже давно. Бёдра Ильи напрягаются, живот сжимается, и он кончает. И если он выдыхает «я люблю тебя» на русском в кожу на животе Шейна в этот момент — что ж, Шейн всё равно не поймёт. Они дышат в этой тихой, неизведанной тишине несколько минут. Что-то изменилось. Они оба это чувствуют, и в какой-то момент им придётся поговорить. Разговор потребует от Ильи той честности, которой он так боится. Но сейчас можно сделать вид, будто ничего не случилось. Он лениво целует живот Шейна, его бёдра, приподнимает его правую ногу, чтобы поцеловать сгиб колена, затем лодыжку. Шейн молча за ним наблюдает. * Собираясь уходить — у них всё-таки завтра игра, — Шейн тихо смеётся себе под нос. — Роуз сказала, что это сработает, но я ей не поверил. Илья стонет: — При чём здесь Роуз Лэндри? Шейн отводит взгляд: — Ни при чём. — Я пытаюсь быть с тобой честнее, Холландер. Тебе стоит делать то же самое. — Ладно, только пообещай не злиться. Роуз сказала: если я хочу привлечь внимание парня, который мне нравится, — я, конечно, не говорил, что это ты, — то это лучший способ сделать это. — Так это было ради меня. Илью накрывает такая пьянящая волна удовлетворения, что он почти теряет сознание. — Не только ради тебя, мудак. Я пытаюсь… расширять горизонты. Илья фыркает: — Твоё расширение горизонтов обязательно должно делать меня таким твёрдым? Шейн одаривает его тем самым взглядом, и Илья молча загадывает желание: он просит будущее с Шейном, но не уточняет, каким именно оно будет. Он никогда не будет таким самонадеянным. Но он хочет быть рядом с ним — в любой роли, которую Шейн будет готов ему предложить.