Контакт

Кеннет Маккормик помнил холод.

      Не тот мелкий, щиплющий холод зимы в Южном Парке, от которого можно отряхнуться, войдя в дом. А глухой, костный, проникающий в самую сердцевину холод бетона под спиной и грязного снега, въевшегося под куртку.       В ту ночь он поздно возвращался от Стэна, срезая путь через пустырь за заброшенными гаражами на окраине. За несколько часов до этого события они сидели своей четверкой, играя в файтинг и пили пиво, которое Рэнди Марш подогнал своему чаду, чтобы «мальчики могли нормально расслабиться как настоящие мужчины». Всё было как всегда. Их типичный вечер — Картман как обычно сливал, виня во всем Кайла, причём не важно, что в этот момент делал сам еврей: играл против него или сидел рядом, отвечая назойливой матери и потягивая пиво. Кайл лишь фыркал на каждое «жид» в свой адрес и просил Эрика заткнуться. Стэн усмехался с этих маленьких перепалок, ведь они вели себя как в детстве, только теперь в их шестнадцатилетнем возрасте это выглядело очень комично. Кенни же был по большей части наблюдателем, но любил вставлять нередкие едкие комментарии. — Ты опять отсосал, жирный, — засмеялся блондин, улыбаясь довольно и давая «пять» Маршу, который раз-таки выиграл, — ну, что? Рот разработал?       От таких комментариев Картман фыркал и сжимал контроллер, говоря, мол, ещё одно такое высказывание и он сам лично разработает рот Кеннету, на что Стэн и Кайл заливались смехом, ведь блондин подначивал и не затыкался, показывая знакомый пошлый жест толчка языком во внутреннюю сторону щеки.       И это правда был прекрасный вечер. Они выпили немного пива, чтобы расслабиться и чтобы от них не пахло им, смеялись друг над другом, играя в приставку, а потом немного поговорили про школу и планах на завтра. Время было позднее, они расходились уже, обнявшись на прощание втроём, кроме обиженного Эрика. Кенни шел домой в приподнятом настроение, пиная по дороге какой-то камешек. Он думал, что его сестрёнка Карен наверное уже спала, отец возможно тоже, а вот график матери он не помнит, возможно она даже на ночной, а не дома. Кевин давно уже выбрался из их конуры и уехал учиться и работать в соседний город, и, судя по тому, что он стабильно отсылает деньги на «хотелки» младшей сестре, у него все очень неплохо. По крайней мере в их семье жаловаться не принято (только если это не пьяный в сопли Стюарт).       Воздух пах железом, талым снегом и чем-то горьким — может, горелой изоляцией. В ушах мягко гудело от пары банок пива. Ему было вовсе не стрёмно идти по малоосвещённой местности, хотя слышал краем уха, что в городе стали пропадать люди. А зря.       Он слышал какие-то шаги. Сначала размеренные, затем они ускорились засеменили, а потом — резкая боль в затылке. Удар. Мир покосился, поплыл. Его повалили лицом в рыхлый, грязный снег. Он попытался вырваться, закричать, но тяжелое колено вдавило его между лопаток в землю, лишив воздуха. Голоса — хриплые, сорванные, незнакомые — смешались с гулом в ушах. Двое? Трое? Он не видел лиц, только тени, длинные и безобразные в свете далёкого уличного фонаря. Руки вывернули за спину. Послышался звук рвущейся ткани — его потрёпанной куртки. Холодный воздух обжёг поясницу. Кенни бился, как рыба на крючке, издавая хриплые, захлёбывающиеся звуки. Его перевернули на спину. Над ним нависли силуэты, безликие, как кошмар. Он ожидал, что массивные силуэты изобьют его до смерти, пырнут ножом, пристрелят, но не так… Не того, что было дальше… «Перестань дрыгаться!»       Пьяный выкрик и звук, впившийся в голову на веки, после чего мысли погрузились в вакуум. Первый разрыв был безумием боли. Острый, раздирающий, огненный взрыв там, где боли быть не должно никогда. Он вскрикнул, но чья-то ладонь грубо накрыла его рот, придавила к земле, другие держали, касались, сжимали… Хотелось блевать, хотелось исчезнуть навсегда. Дыхание с перегаром, смешок прямо над лицом. Боль стала ритмичной, животной, всепоглощающей. Она вытеснила все: мысли, страх, даже ощущение холода. Было пусто, было… Ничего… Он смотрел в чёрное, беззвёздное небо над городом и видел только пустоту. Каждый толчок был ударом молота по раскалённому гвоздю, вбиваемому ему в самое нутро. Время расползлось, превратилось в бесконечную пытку. Он слышал собственные подавленные стоны, хруст снега под чужими телами, отрывистые ругательства. Чувствовал свои слёзы, которые не прекращали литься из глаз.       А потом — новый уровень агонии. Один из них сменил другого, боль стала глубже, невыносимее. Что-то внутри рвануло с ужасающим, мокрым звуком. Теплая, липкая волна хлынула по его внутренней стороне бедер. Кенни перестал бороться. Его сознание, пытаясь спастись, начало отползать, наблюдать за происходящим словно со стороны. Вот его тело, мелкое и хрупкое, дергающееся под тяжестью насильников. Вот его глаза полные слёз, широко открытые, смотрящие в никуда. Он почувствовал странное, леденящее спокойствие. Скоро всё закончится. Должно.       Но это словно не кончалось, а длилось часами: силуэты сменяли друг друга, смеялись, трогали, душили, тянули за волосы… С тяжёлым дыханием один из них пнул его в бок сапогом. Это закончилось? «Никому ни слова, ублюдок, а то прикончим по-настоящему».       И блондин был бы очень рад, если бы они с самого начала это сделали, даже благодарен. Они скрылись в темноте, оставив его лежать в грязной каше из снега, крови и семени. Кенни попытался пошевелиться, но новая, острая боль, как от удара ножом, пронзила низ живота. Он скрючился, закашлялся, чувтвуя во рту привкус крови и земли. Внутри всё горело и пульсировало, а потом резко утихло, оставив гул и звон в ушах. Он понял, что умирает. Не так, как раньше — от нелепой случайности, от монстра, от взрыва. Он умирал медленно, мучительно, истекая кровью изнутри, осквернённый и сломанный. Слёзы, горячие и бесполезные, потекли по вискам, смешиваясь с грязью. Он смотрел на тусклый свет фонаря и думал о маме, о сестре, о Стэне, о Кайле… даже о Картмане. Они никогда не узнают. Для них его просто не будет завтра в школе. А потом… а потом они забудут. Как всегда. Боль стала белым шумом, заполняющим вселенную. Потом — темнота.

***

      Утром он очнулся в своей кровати. Солнце било в заляпанное окно его комнаты в доме. Тело было целым. Не было ни боли, ни крови, ни липкой грязи, никаких следов на чистой коже. Он судорожно ощупал себя под одеялом. Ничего. Совсем ничего. Как будто это был сон. Но это не был сон.       Память врезалась в мозг ледяным осколком. Каждый звук, каждый запах, каждый момент унижения и боли — всё было здесь, яркое, ясное, неизгладимое. Его тело было чистым, но сознание — осквернённым навсегда. Кенни вскочил с кровати и побежал в ванную, запирась. Его вырвало в ободок унитаза желчью и слюной, а тело пробрало дрожью. Потом он стоял под ледяным душем, скрёб кожу мочалкой до красноты, но ощущение чужих рук, их запах, их вес — ничто не смывалось. За завтраком мама, Карен, даже отец — все было как всегда. Мир был прежним, но он — нет. Он видел, как Стэн и Кайл машут ему у ворот школы, их лица — обычные, озабоченные своими подростковыми проблемами. Они не знали. Они не помнили. Они никогда не узнают. Его проклятие бессмертия, которое в детстве еврей во время игр в супергероев называл «крутым», снова обернулось против него.       Первые дни Кеннет двигался как автомат. Отвечал односложно, шутил похабно по привычке, но шутки звучали плоскими, мёртвыми. А потом энергия кончилась и он замолчал, просто появляясь рядом как факт, как фон. Слова застревали в горле комом. Юмор, его щит и оружие, рассыпался в прах. Что могло быть смешного в этом мире? В мире, где такое возможно? Где он пережил это, умер, а мир просто перезагрузился, оставив его одного с этой пыткой в памяти?       Он начал курить за школой, воруя сигареты у отца и матери. Дым обжигал лёгкие, но хоть как-то перебивал тот другой, фантомный запах — перегара и пота. Потом добавился алкоголь — дешёвая, обжигающая горло водка, украденная у того же отца. Она на несколько часов тушила пожар внутри, превращала острую боль в тупое, тяжелое онемение. Он стал тенью в буквальном смысле: приходил, сидел на задней парте, смотрел в окно, не видя ничего, и уходил, не прощаясь. Фирменный грязный юмор умер в ту ночь на свалке, как и либидо, одежда сменилась снова на закрытую — она стала коконом, скрывающим не бедность, а то, что он считал своим изъяном, своей грязной тайной.       Друзья заметили, конечно. Стэн сначала злился, что блондин сливается с их посиделок и не идет с ними в столовую, потом беспокоился. Он хлопал Кенни по плечу, пытался вытащить куда-то, но получал в ответ лишь вздрагивания и отстранение. Касания стали невыносимы. Любые прикосновения, даже дружеские, заставляли его внутренне сжиматься, вспоминать тяжесть на себе, а кожа горела так, будто на нём оставили клеймо, а не просто положили руку. Эрик Картман, к всеобщему изумлению, первое время молчал, перестав отпускать свои обычные шуточки про бедность Маккормиков и «грязных бомжей». Однажды, когда Кенни, побледнев, вышел из класса после неудачной шутки о «недотрогах», Картман, кряхтя, встал и пошел за ним, застав его в туалете, судорожно умывающегося ледяной водой. — Что с тобой, придурок? — спросил Эрик без обычной злобы, скорее с недоумением. — Слушай, может ты… заболел чем? Кенни посмотрел на него мокрыми, пустыми глазами. — Отвали, Картман. И Эрик отвалил, однако в его жирном лице было странное, непривычное выражение — не злорадство, а растерянность. Он даже как-то незаметно подкинул Кенни шоколадный батончик из своего запаса, бросив его на парту со злобным «На, объешься, нищеброд». Жест был типичен для жирного, но смысл — другой.       Но хуже всего было с Кайлом. Кайл Брофловски с его острым умом и ещё более острым чувством справедливости, который не лез с похлопываниями, как Стэн, и не делал неуклюжих попыток, как Картман, а наблюдал. Его зелёные глаза, всегда такие уверенные, теперь смотрели на Кенни с тихой, нарастающей тревогой. Он пытался до него достучаться осторожно, словно Кенни был миной, готовой взорваться. — Кен, хочешь, прогуляемся после уроков? — тихо спрашивал он, наклоняясь к его парте. — Не сегодня, — бубнил в ответ Кенни, уткнувшись в телефон, на котором ничего не было. — Может, просто посидим у меня? Никого. Можно просто молчать… — Нет, Кайл. Спасибо. — оборвал он рыжего, не дав закончить. И тот сдался на секунду.       Каждое «спасибо» звучало как ножевой удар по живой связи между ними. Кайл чувствовал, как Кенни ускользает в какую-то тёмную бездну, куда ему нет доступа. И это сводило его с ума. Он злился — на ситуацию, на свое бессилие, даже на Кенни за это молчание.       Однажды, после очередного отказа, он не выдержал и схватил Кенни за локоть, когда тот уже поворачивался уйти. — Что с тобой происходит, чёрт возьми?! — выкрикнул Кайл, и в его голосе дрожали и гнев, и боль. — Мы же друзья! Почему ты ничего не говоришь?! Кенни вздрогнул от прикосновения, как от удара током. Его лицо исказилось такой первобытной, животной паникой, что Кайл мгновенно разжал пальцы, будто обжёгся, а второй отшатнулся, дыхание стало его частым и поверхностным. — Не трогай меня… — прошептал он хрипло, и в голубых глазах был не просто страх, а ужас. Ужас, который Кайл не мог понять. — Просто… не трогай меня никогда… И он убежал, оставив рыжего стоять, сжав кулаки, с комом невысказанных слов и леденящим душу предчувствием в груди. Он что-то сломал. Но что? Что было настолько ужасным, что даже прикосновение лучшего друга вызывало такую реакцию?

***

      Прошло пару недель. Фантомные боли стали его привычным состоянием. Иногда это была просто тяжесть внизу живота, а иногда — острая, спазмирующая боль, от которой темнело в глазах, и он замирал на месте, цепляясь за стену, пока волна не отступала. Кеннет не мог смотреть на девушек, не в том смысле, что они были некрасивы, а в том, что сама идея близости, секса, даже простого поцелуя — вызывала у него тошноту и холодный пот. Он был эмоциональным калекой, не чувствовал ничего, кроме постоянного, гнетущего фона страха, стыда и отчуждения.       Вскоре начало казаться, что все знают, шепчутся за его спиной… Что в тишине между словами Стэна, в изучающих взглядах Кайла, даже в молчании Картмана — сквозит знание. Презрение? Жалость? Он ловил себя на том, что по сто раз прокручивал в голове тот вечер, ища свое оправдание. Может, не надо было идти одному? Может не надо было срезать той дорогой? Может, надо было кричать громче? Бороться сильнее? Хотя он знал — это не имело значения. Зло было бессмысленным и случайным, как падение метеорита. И оно упало именно на него. Как всегда на него.

И однажды холодным утром, Кенни проснулся и понял, что больше не может.

      Это не было внезапным решением. Оно созревало, как гнойник, и теперь лопнуло, наполнив все его существо тихим, ледяным спокойствием. Он не чувствовал ни страха, ни даже особой грусти. Только абсолютную, оглушительную усталость. Усталость от того, чтобы каждое утро просыпаться целым и невредимым в теле, которое было лживым фасадом. От фантомных болей, пронзавших его в самые неожиданные моменты — посреди урока истории, в очереди в столовой, когда Стэн говорил что-то смешное. От панического ужаса при любом неожиданном прикосновении. От необходимости притворяться человеком, когда внутри был только призрак, застрявший в одном бесконечно повторяющемся дне кошмара его проклятия. Он встал, оделся в свою обычную парку, натянув капюшон, и вышел из дома. Мама что-то крикнула ему вслед, но звук слов не долетел. Мир был как под толстым слоем льда.       Он шел по знакомым улицам Южного Парка, видел все те же лица, но они казались куклами, разыгрывающими бессмысленный спектакль, в котором у него не было роли.       Ноги принесли его к железнодорожным путям на окраине города, где товарные составы проносились с глухим, предупреждающим гулом. Кенни стоял на обочине, смотрел, как приближается длинный состав, вагоны клацали стыками, мерно, гипнотично. Воздух вибрировал. Он сделал шаг вперед, на щебень. Еще один. Мысль была простой: быстро. Громко. Окончательно. Может, если сделать это достаточно сильно, если размажет в труху его проклятие сломается. Может, он наконец останется там, в темноте, в покое. Без памяти и боли…       Он закрыл глаза, готовясь сделать последний шаг под колеса. Но в его сознании, с болезненной яркостью, всплыло лицо Карен, его любимой сестренки. Потом — лицо Стэна, с его туповатой, но абсолютно искренней ухмылкой. И Кайла… Кайла, который смотрел на него так, будто пытался разгадать страшную загадку, от которой зависело всё… И отшатнулся назад, как раз в тот момент, когда ветер от проносящегося состава с силой рванул его куртку. Сердце бешено колотилось. Он не смог. Даже в этом он был чёртовым трусом.       Отчаяние, теперь уже смешанное с яростью на самого себя, привело его домой, пока родители были на работе. В ванной, глядя на свое бледное отражение в зеркале, он нашел бритвенные лезвия отца. Они лежали ржавые и тупые, в пакете под раковиной. Идеальный инструмент для нищего неудачника. Боль от порезов была острой, чистой, реальной, хоть и приходилось прикладывать усилия для глубоких порезов. Эта боль была иной… Совсем не такой, как фантомная. Он наблюдал, как темно-алая кровь медленно, лениво растекается по воде в старой, потрескавшейся ванне, окрашивая ее в розовый. Становилось холодно, темнело в глазах, и Кеннет впервые почувствовал облегчение, даже позволил себе лёгкую безумную улыбку. Наконец-то конец. Он выбрал контроль. Хоть в этом.       И снова яркий солнечный свет пробивался через окно. Проснулся Кенни опять в своей кровати. Сердце дико колотилось, лёгкие ловили воздух, как после пробежки. Он судорожно сдёрнул рукав пижамы, обнажая чистую, гладкую, без единой царапины кожу на запястьях. Тихий, безумный смешок вырвался из его горла и он зажал рот ладонью, чтобы не закричать или не рассмеяться.

Ничего не изменилось…

Он даже не мог нормально убить себя, а остался в ловушке.

Вечной, совершенной ловушке.

***

      Это стало его новой, ужасной рутиной. Он искал способы: пробовал выпить упаковку таблеток из домашней аптечки — проснулся посреди ночи с дикой головной болью и сухостью во рту, но живым. Пытался повеситься на ремне в чулане — очнулся на полу, задыхаясь и трогая свою шею, на которой также не было следов. Каждое утро он открывал глаза в своей постели, и отчаяние накатывало новой, более тяжелой волной. Он был бессмертен в самом страшном смысле этого слова — обреченным на бесконечное возвращение в свою искалеченную жизнь. Три самоубийства за одну ночь. Три пробуждения. Его сознание было похоже на разбитый витраж, где каждый осколок отражал один и тот же ужасный момент: петлю, хруст, черноту, а затем — жестокий, обманывающий свет нового утра.       Он не услышал, как дверь в его комнату скрипнула. Просто почувствовал присутствие, повернул голову и увидел в дверном проеме, подсвеченную тусклым светом лампы, свою мать Кэрол.       Но это была не та Кэрол — вечно уставшая, пьяная, всклокоченная, кричащая или плачущая. Она стояла тихо, закутавшись в старый, порыжевший халат. Ее лицо казалось исхудавшим, а глаза, с которых словно слетела пелена вечного опьянения, смотрели на него с такой усталой, древней скорбью, что у Кенни похолодело внутри. Женщина вошла, закрыла за собой дверь беззвучно и села на край его кровати, отчего пружины жалобно взвизгнули. От неё пахло не дешёвым пивом, а табаком и чем-то горьким, непонятным. — Кеннет, — произнесла она. Её голос был хриплым, но тихим, без привычной истеричной ноты. Он звучал неожиданно чётко. — Три раза за прошлую ночь. Три, блять, раза. — Я… я не понимаю, о чём ты, — прохрипел он, отводя взгляд. Ему было стыдно, что чёртово проклятие наблюдали и понимали только его пьяные и уставшие родители. — Не понимаешь, — она не спросила, а констатировала. Глухой, усталый смешок вырвался у неё. — Мальчик мой, я тебя рожала прошлой ночью. Снова. И снова. И ещё раз. Схватки. Боль. Кровь. Пот. Этот проклятый, знакомый до тошноты ужас, когда выталкиваешь из себя младенца, который уже должен быть мёртв. Она немного помолчала, смотря то на лицо, то на руки своего сына и продолжила. — Мне это надоело… просыпаться в холодном поту с дикой болью в животе и с этим… знанием. Что мой сын снова решил, что игра не стоит свеч. Что он снова попытался сбежать. И что мне, его матери-алкашке, придётся тащить это знание в себе дальше. Потому что я — единственная, кроме тебя, кто не может забыть. Кенни сидел, не в силах пошевелиться. — Почему… почему ты никогда ничего не говорила? — Его голос звучал чужим, детским. — А что сказать? — она пожала плечами, и жест был полон такого отчаяния, что стало страшно. — «Сынок, перестань вешаться, а то у меня живот болит»? — Она хмыкнула и тяжело выдохнула, качая головой. Кэрол не умела говорить слова поддержки, лишь только поднялась с постели, уходя обратно к себе и обернулась, — Найди причину жить, а не просто не умирать. Хоть одну…       Дверь закрылась, и Кенни понял, что ему вообще не легче, но слова матери врезались ему в голову.

***

      С каждым днём его искалеченный мозг стал подкидывать больше испытаний в этом мире и обществе. Паранойя росла, питаясь его тайными попытками. Маккормику начало казаться, что друзья догадываются. Не об изнасиловании, нет, а о другом. О том, что он не в себе. Что он опасен. Для себя. Для них.       Стэн, например, стал слишком внимательным. «Эй, Кенни, ты в порядке? Выглядишь бледным», — спрашивал он, и в его глазах Кенни видел не просто беспокойство, а подозрение. Ему чудилось, что Марш заметил следы на запястьях, которых не было, что он слышал, как Кенни рыдал в школьном туалете, что он знал о таблетках.       Картман однажды за обедом мрачно, без обычного злорадства, заявил: «Некоторые люди просто не справляются. Слабаки. Им нужно внимание». И Кенни был уверен — он смотрел прямо на него. Что он знает? Может, он нашел пустую пачку таблеток в мусоре? Может, он видел его у путей? Эта мысль сводила с ума: если даже Эрик, тупой, самовлюбленный, видит его сумасшествие, то оно уже на поверхности. Оно уже заметно всем.       Но хуже всего был Кайл. Он перестал задавать вопросы, перестал пытаться достучаться. Теперь он просто… наблюдал. Молча. Его зелёный, аналитический взгляд был повсюду и видел, как Кенни вздрагивал от звонка, как он избегал толпы в коридоре, как его руки иногда начинали дрожать без причины. И это молчаливое наблюдение было для Кенни хуже любых расспросов. Ему казалось, что Кайл собирает данные, строит логическую цепочку и скоро, очень скоро, он придет к правильному выводу. Не к тому, что было на самом деле, — это было невозможно, — а к тому, что Кенни сошел с ума. Что он псих, которому нужна помощь. И тогда они все отвернутся. Или, что еще хуже, начнут жалеть, вызывать врачей, сажать на таблетки… Запирать.       Он начал слышать шепот. В гулкой школьной столовой, в шуме на перемене. Ему чудилось его имя, обрывки фраз: «…с Маккормиком что-то не то…», «…видел, как он плакал…», «…говорит сам с собой…». Он оборачивался, и все замолкали, но их взгляды — Стэна, который быстро отводил глаза, Кайла, смотрящего с непроницаемой серьезностью, даже случайных одноклассников — казались ему исполненными знания. Знания его позора. Его слабости. Его ненормальности.       Кенни перестал спать. Ночь была самым страшным временем, когда память оживала с особой силой, а тело вспоминало каждую деталь агонии. Он сидел у окна в своей комнате, курил одну сигарету за другой, слушая, как по крыше трейлера стучат редкие капли дождя, и смотрел на тёмные улицы. Иногда ему мерещились те самые силуэты, стоящие в тени напротив, наблюдающие за ним. Он знал, что это паранойя. Но знание не помогало. Страх был реальнее.       Однажды после школы, когда он, прячась от всех, сидел на заснеженных качелях на пустой детской площадке, к нему подошел Кайл, который, не спросив, сел на соседние качели и долго молчал, раскачиваясь едва заметно. — Мне все равно, что случилось, Кенни, — тихо, но очень чётко сказал он наконец, глядя не на него, а куда-то вдаль. — Я не знаю, что это. И, наверное, ты мне никогда не скажешь. Но я вижу, что тебе больно. И я… Я просто здесь. Кенни стиснул зубы, чтобы они не стучали. В его груди что-то дико и болезненно забилось — жажда поверить, крикнуть, излить весь этот ужас, но страх был сильнее. Страх, что как только он откроет рот, всё расколется. Что Кайл увидит в нем не друга, а изуродованного, сломанного монстра, и его молчаливое присутствие сменится отвращением или жалостью. — Оставь меня в покое, Кайл, — выдавил он сквозь спазм в горле. — Просто… оставь.       Он встал и пошёл прочь, оставляя еврея сидеть на качелях одному. С каждым шагом ему казалось, что его спина горит под этим умным, печальным взглядом. Он был уверен, что теперь Кайл точно всё понял. Понял, что Кенни — потерянный случай. Сумасшедший, который отталкивает тех, кто пытается помочь.       Той же ночью он решил сделать ещё одну попытку, более тщательную. Он ушёл далеко в лес, где его точно никто не найдет, даже если проснётся на следующий день в той же точке. У него была верёвка и решимость. Он всё продумал. Ветер гудел в голых ветвях, было темно и одиноко: идеальное место, чтобы исчезнуть.       Но когда петля уже была на шее, а под ногами шаталось бревно, его снова остановило воспоминание. Не образ, а ощущение. Не боли, а… тепла. Тепла от старой, потрепанной Xbox-контроллера в руках, когда они вчетвером, втиснувшись в гостиной у Стэна, часами рубились в какую-то тупую игру, смеялись до слез, пили дешевую газировку или пиво. Простота того момента. Нормальность… Та нормальность, которая была для него теперь недостижима, как свет далёкой звезды. Он развязал петлю, сполз с бревна и, свернувшись калачиком на мерзлой земле, тихо и безнадёжно зарыдал, пока горло не свела судорога. Он даже не мог нормально умереть, потому что где-то глубоко, под всеми слоями боли и страха, все еще жил тот мальчик, который просто хотел играть в видеоигры со своими друзьями как раньше. И первая мысль, пронзившая ледяной туман отчаяния, была: «Они все видели. Кайл видел мои слёзы на качелях. Он понял. Все поняли. Сегодня они будут смотреть на меня ещё страннее. Ещё жалостливее. Или вообще перестанут смотреть».       Он натянул капюшон по самые брови, словно это могло скрыть его от мира, который, как ему казалось, видел его насквозь. Видел самую грязную, сломанную часть его души, о которой никто, на самом деле, даже не догадывался. И в этом заключался самый страшный парадокс его муки: он был абсолютно один в своем кошмаре, но чувствовал себя выставленным на всеобщее обозрение.

***

      Дни после того, как он сбежал от Кайла на детской площадке, слились в одно сплошное марево паранойи и фантомной боли. Каждый взгляд, брошенный в его сторону, казался Кенни обвинением. Шепот одноклассников за спиной (которые на самом деле могли быть о чем угодно — о новом видео, о контрольной, о девчонках) он слышал только как обсуждение своего безумия. И хуже всего были они трое. Они не отступали.       Стэн, подпитываемый грубоватой, но искренней заботой, теперь буквально ходил за ним по пятам. Он стал назойливым, как муха. — Кенни, чувак, серьезно, — он блокировал ему путь в коридоре, лицо было озабоченным и растерянным. — Мы же пацаны. Мы можем поговорить. Или просто потусить. Без разговоров. Что угодно. — Отстань, Стэн, — бубнил Кенни, пытаясь обойти его, но Стэн был шире и упрямее. — Я не отстану! Ты мой друг! И выглядишь ты хуёво! Но Кенни всегда смог сбегать от этих разговоров.       Картман действовал иначе. Его подход был гротескным и утилитарным. — Слушай, Маккормик, — заявил он однажды, оттеснив Кенни в угол у шкафчиков. — Твоя депрессивная херня портит нам всем нервы. Ты как черная дыра в нашем кругу общения. Иди к психологу, купи таблеток, сделай что-нибудь. Мне надоело видеть твое кислое ебало. В обычные временна Кенни бы послал его к черту или ответил колкостью. Но сейчас слова Картмана, грубые и эгоистичные, звучали как холодный, безжалостный диагноз: «Ты неисправен. Ты мешаешь. Починись или исчезни». И в этой прямоте была своя, извращённая честность, которая резала глубже, чем беспокойство Стэна.       Но Кайл был тихим катализатором. Он не лез с советами, не требовал объяснений, а просто присутствовал. Сидел рядом на уроках, молча протягивал записку с решенной задачей по алгебре, когда Кенни тупо смотрел в учебник. Иногда он ловил на себе его взгляд — зеленый, аналитичный, полный непрошеного понимания. И этот взгляд говорил: «Я вижу твою боль. Я не знаю ее причину, но я вижу ее масштаб». И это было страшнее всего. Потому что Кенни начинал сам верить, что Кайл вот-вот сложит два и два и догадается о самом страшном. О том, что он грязный, сломанный, неполноценный.

***

      Напряжение достигло пика в одну промозглую пятницу после школы. Они вчетвером — по инерции, по привычке — оказались у Стэна дома. Родители были на работе, а Шелли Марш уже давно съехала от них в другой город учиться. По телевизору что-то болтали, но никто не смотрел, а воздух в комнате был густым, как кисель. Кенни сидел, съежившись, в дальнем углу дивана, уставившись в свои колени, чувствуя, как их трое горят желанием что-то сказать, что-то сделать. — Ладно, хватит это терпеть! — не выдержал наконец Стэн, выключая телевизор пультом с такой силой, что чуть не сломал его. — Кенни, мы не дураки. Твоя жизнь превратилась в дерьмо. Ты не ешь, не спишь, ты… ты даже не смеёшься, блять! Он встал, прошёлся по комнате, сжав кулаки. — Мы твои друзья! Мы хотим помочь! Скажи нам, что происходит! Деньги нужны? Проблемы в семье? Кто-то тебя прессует? Мы разберёмся! Мы же всегда разбирались! Картман, развалившись в кресле, тяжело вздохнул. — Очевидно же, что это не просто прессинг, Марш. Он выглядит так, будто его трахнули асфальтоукладчиком, а потом заставили это пересматривать в цикле. Это клиническое. Ему нужен профессионал. Но раз уж мы тут все доктора Фрейды… — он жестом пригласил Кенни говорить. Кайл сидел напротив, прямо, как струна. Он не присоединялся к натиску, но его молчание было самым громким, а его взгляд, прикованный к Кенни, был воплощенным ожиданием. Давлением.       Кенни чувствовал, как стены комнаты сдвигаются. Их забота, их беспокойство, их настойчивость — все это было гирями, которые давили на его грудь, вытесняя воздух, а паника при этом сдавливала горло. Он пытался дышать, но в горле стоял ком. Фантомная боль, всегда готовая к удару, зашевелилась внизу живота, тупой, ноющей волной, заставив лишь сжаться сильнее. — Оставьте меня, — прошептал он, но его голос был едва слышен. — Нет, чёрт возьми, не оставим! — крикнул Стэн, и в его голосе прозвучали слёзы отчаяния. — Я не хочу однажды прийти к тебе и найти тебя… — он не договорил, но все в комнате поняли, о чем речь.       Эти несказанные слова стали последней каплей. Паника, дикая, неконтролируемая, захлестнула Кенни. Они знают. Они все знают. Они знают о его попытках. Они видят его слабость, его гнилую изнанку. И теперь они будут его жалеть. Будут охранять. Будут относиться к нему как к хрустальной вазе. Или, что еще хуже, сдадут в дурку.       Он вскочил с дивана. Лицо его было искажено гримасой, в которой смешались ярость и абсолютный ужас. — Вы что, не понимаете?! — его голос сорвался на хриплый, надрывный крик. Он отступил к окну, за спиной у него была только холодная стеклянная поверхность. — Вы не поможете! Никто не поможет! Вы просто… просто хотите потешить свое самолюбие, чтобы сказать «мы пытались»! Вы хотите засунуть свои носы в мою… в мою… — слова застревали, давились слезами, которые он отчаянно пытался сдержать. — Кенни, успокойся, — осторожно, как к дикому зверю, проговорил Кайл, поднимаясь с места. Он сделал шаг вперед. Один. Совсем маленький шаг.

Этот шаг стал триггером.

— НЕ ПОДХОДИ КО МНЕ! — завопил Кенни, и его крик был таким пронзительным, что Стэн и Картман вздрогнули. — НЕ ПРИКАСАЙСЯ! НИКОГДА! Я СКАЗАЛ НИКОГДА!       Он метнул взгляд по сторонам, ища выход, но его не было. Были только трое друзей и их лица, полные страха и непрошеного сострадания, а также стена за спиной. Безумие, чёрное и липкое, поднялось в нем волной. Он должен был остановить это: их, себя. Любой ценой. — Вы хотите помочь?! — он закричал, и слёзы наконец хлынули из его глаз, смешиваясь со словами, делая их мокрыми и бессвязными. — Хорошо! Я покажу вам как можно помочь! Если вы сейчас же не закроете рты и не отстанете, то я… Я… — он дико рванулся к журнальному столику, где лежала недопитая бутылка пива и резко ударил ее о подоконник. Все замерли. Перед парнями возникла ужасающая картина: стекло, перемешанное с пенистой жидкостью лежало на полу, а разбитая бутылка была прижата острыми концами к шее Кенни и причём так сильно, что на коже выступила капля крови.       В комнате повисла мёртвая тишина, звенящая и ледяная. Стэн замер с открытым ртом, а его лицо было белое как мел. Картман, впервые в жизни, выглядел по-настоящему шокированным, при этом он старательно отводил взгляд. А вот в зелёных глазах Кайла не было страха, там была бездонная, всепоглощающая боль. Боль от понимания, что они зашли слишком далеко и их попытка спасти друга толкает его в пропасть прямо у них на глазах.       Кенни смотрел на их застывшие лица, на разбитую бутылку в своей трясущейся руке, и осознание того, что он только что наделал, обрушилось на него с сокрушительной силой. Он не хотел этого, не хотел пугать их, не хотел умирать при друзьях. Его желание было лишь чтобы боль прекратилась и чтобы они перестали видеть.       Слабый детский всхлип вырвался из его груди, потом другой. Бутылка со звоном выпала из его ослабевших пальцев на пол, при этом не разбившись. Блондин сполз по стене под окном, съежившись в комок на полу, и зарыдал. Это были не тихие, сдержанные слезы, а настоящие рыдания, сотрясавшие все его худое тело, полные такого немого отчаяния и стыда, что смотреть на это было физически больно. — Я не хочу… я не хочу… — он бормотал сквозь рыдания, уткнувшись лицом в колени. — Просто оставьте… пожалуйста… просто оставьте меня…       Он плакал о своей слабости: о том, что не смог даже правильно пригрозить, о том, что довел до такого своих друзей, о том, что мир снова и снова возвращал его в эту точку — точку абсолютного, унизительного поражения, где тот был заложником собственного проклятия и своего сломанного разума. И выхода не было — ни вперед, ни назад. Был только этот вечный мучительный день, полный их испуганных лиц и его невыносимой боли.       Никто из троих не посмел пошевелиться. Они стояли, парализованные, слушая, как самый стойкий из них, тот, кто всегда смеялся сквозь любую херню, разваливается на части прямо у них на глазах. И в этой тишине, разорванной только душераздирающими рыданиями, родилось новое, ужасающее понимание: дело было не в том, чтобы «починить» Кенни, а в том, чтобы просто не дать ему рассыпаться в прах окончательно. Даже если для этого придется отступить и молча наблюдать, как он медленно угасает, потому что любая попытка помочь лишь подливает масла в огонь его личного ада.       В звенящей тишине, разорванной лишь прерывистыми, душащимися рыданиями Кенни, первым пошевелился Кайл. Он сделал это не рывком, а медленно, с болезненной осторожностью, будто двигался сквозь минное поле. Его лицо было мертвенно-бледным, а глаза огромными от ужаса, который он не мог больше скрывать. Но при этом в них не было отвращения, а сокрушенная, леденящая душу решимость.       Он не смотрел на Стэна, который все ещё стоял, как истукан с трясущимися руками, или на Картмана, что старался отводить глаза от плачущего комка у стены с непривычной для него застывшей пустотой во взгляде. Кайл смотрел только на Кенни.       Он осторожно подошёл к тому месту, куда упала бутылка, и, не спуская глаз с Кенни, легким движением ноги отшвырнул её под диван. Звук стекла, задевшего деревянный пол, заставил Кенни вздрогнуть и притихнуть на секунду, но затем рыдания накатили с новой силой.       Кайл остановился в двух шагах от него, но не опустился на корточки, не попытался коснуться. Он просто стоял там, создавая своим присутствием барьер между Кенни и остальным миром. Между ним и его собственным отчаянным порывом. — Всё, — тихо, но очень чётко сказал Кайл. Голос его дрожал, но слова были ясными. — Никто не подойдет, не прикоснётся. Ты в безопасности. Сейчас здесь безопасно, Кенни. Он сделал паузу, дав этим словам повиснуть в воздухе. Кенни лишь глубже уткнулся в колени, его плечи судорожно вздрагивали. — Мы отстанем, — продолжил рыжий, и в его голосе прозвучала невероятная, вымученная твёрдость, с которой он говорил эти слова не только Кенни, но и себе, и Стэну, и Картману. — Мы не будем спрашивать, не будем лезть. Мы просто… будем здесь, когда захочешь и если захочешь. Вот и всё.       Он медленно опустился на пол, но не рядом, а на почтительном расстоянии, прислонившись спиной к той же стене, только чуть дальше, скрестил ноги, положил руки на колени, приняв позу, максимально открытую и неагрессивную, и просто сидел. Дышал. Существовал в одном пространстве с его горем, не пытаясь его унять, а лишь признавая его право на существование.       Этот простой, молчаливый акт присутствия подействовал на Кенни не сразу. Плач еще долго сотрясал его тело, переходя в истерические всхлипы, а потом в тихие, надломленные рыдания. Но постепенно, очень постепенно, интенсивность спадов начала снижаться. Острая волна паники, подпитываемая их напором, схлынула, оставив после себя лишь изможденную, пустую оболочку и смутное, давящее чувство стыда.       Он поднял заплаканное, опухшее лицо. Его глаза, красные и мутные, метнулись к Кайлу, в лице которого ожидал увидеть жалость, разочарование, страх, но видел лишь усталость и ту же самую, не сломленную решимость. Кайл не улыбался, не хмурился, а просто сидел и смотрел на блондина, и в его взгляде было понимание, что слова были лишними и могли сильнее навредить. Кенни отвёл взгляд. Его дыхание выравнивалось, но каждое вздрагивание груди отзывалось болью в пересохшем горле. Чувство облегчения, что кошмарный сценарий с бутылкой не реализовался, смешивалось с горечью от собственной истерики, ибо он показал им самое худшее. И они… не убежали и не назвали его психом, а молчаливо присутствовали, стараясь понять.       Это была капля спокойствия в океане его хаоса. Она не смыла боль, не вернула ему сон и не заставила фантомные ощущения исчезнуть. Они все еще были там, но на мгновение, бушующие волны стихли, потому что появилась точка отсчёта. Неподвижная точка, за которую можно было мысленно зацепиться, когда всё вокруг снова начнёт кружиться и тонуть.       Стэн, наконец, смог пошевелиться и тихо, как мышь, пробрался на кухню, чтобы вернуться со стаканом холодной воды и поставить его на пол на полпути между собой и Кенни. Брюнет не произнёс ни слова, и отошел назад к Картману, который все еще молчал, уставившись в пол с нечитаемым выражением. Маккормик не притронулся к воде, но видел её и этот простой, глупый человеческий жест немой поддержки, добавляющая ещё одну маленькую каплю спокойствия.       Прошло ещё десять минут, может, двадцать, никто не знал, ведь время потеряло смысл. Солнце за окном начало клониться к закату, окрашивая комнату в оранжевые тона. — Мне… нужно идти, — хрипло и едва слышно проговорил наконец Кенни, не смотря ни на кого. — Хорошо, — так же тихо ответил Кайл. Он не стал спрашивать «куда» или «зачем», просто медленно поднялся с пола, давая тому пространство. — Увидимся завтра, надеюсь… — Последнее слово он произнёс едва слышно.       Кенни встал, его ноги были ватными и мелко дрожали. Он неловко поправил куртку и вышел из дома Маршей, ни на кого не глядя и не говоря в след. В комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина, что била а по вискам с новой силой. — Боже мой… — выдохнул Стэн, опускаясь на диван и закрывая лицо руками. — Что мы наделали? Мы же чуть не… убили… — Мы не наделали ничего, — резко оборвал его еврей. Он стоял, глядя на закрытую дверь, и его лицо было жёстким. — Он сделал это сам, из-за той херни, которую кто-то или что-то с ним сделало. А мы просто полезли туда, куда нас не просили, думая, что знаем лучше. — Но мы же не могли просто… — начал Стэн. — Могли, — сухо сказал Картман. Его голос звучал непривычно приглушённо. Он смог наконец-то поднять глаза и посмотреть на ребят. — Надо было. Смотрите, что вышло, он готов был ёбнуть себя этой блядской розочкой. — Он бросил тяжёлый взгляд на Кайла. — Ты реально думаешь, что твоё сидение на полу что-то изменит, жид?       Кайл повернулся к ним. Его зелёные глаза горели холодным, бескомпромиссным огнём. — Я думаю, что единственное, что мы можем сейчас сделать — это перестать быть триггером. Перестать давить, требовать. — Рыжий стал убирать крупне осколки, раздумывая. Руки немного дрожали, голос тоже, но он старался держать ту твёрдую ноту, с которой говорил до, — Он… он не в состоянии это выдержать… То, что с ним происходит… это сильнее его… И нас… И… Единственный способ не добить его окончательно — отступить и ждать. Даже если ждать придется чёрт знает сколько. — Да его надо сдавать в дурку, жид, блять, очнись! — Крикнул в ответ Эрик, размахивая руками, — он ебанулся! Он хочет убить себя! И, возможно, даже нас, если мы не туда надавим! А, судя по всему, мы ходим по охуенно тонкому льду! — На чьи деньги ты сдашь его туда, идиот? — неожиданно спокойно ответил Кайл, заставив даже Стэна выйти из оцепенения. — Его родители алкаши, они не потянут. И если мы сейчас видим в таком состоянии Кенни, это значит, что им, скорее всего, глубоко плевать, что с ним. А, учитывая, что в таких местах происходит, Кенни либо там и умрет, либо сбежит, будет нас ненавидеть и все равно где-то убьёт себя. Ты такого хочешь добиться?       Это была горькая, беспомощная правда. Правда, что самая логичная попытка помочь человеку с душевными страданиями не принесёт ничего, а также они — близкие друзья такого человека — едва не спровоцировали катастрофу, стараясь спасти, не зная даже толком от чего или кого, и всё, что им осталось — наблюдать со стороны, надеясь, что их молчаливое, ненавязчивое присутствие станет тем самым якорем, который не даст Кенни окончательно сорваться в темноту. Это была капля в море его отчаяния, но в этот день и страшный вечер, это была единственная капля, которую они смогли предложить, не разлив при этом океан его боли через край.

***

      Первые два дня после той пятницы Кенни не было в школе. Он лежал в своей комнате, уставившись в потрескавшийся потолок. Тело было тяжёлым, как будто налитым свинцом, а в голове стоял гулкий, болезненный звон — отзвук истерики, а стыд был физическим ощущением, что разливался по груди и животу жгучим и тошнотворным откликом. Он прокручивал тот момент снова и снова: свой дикий крик, бутылку в дрожащей руке, их шокированные лица. Он показал им самое дно, и все они видели это страшное тёмное дно. Теперь он был для них не просто тихим странным Кенни, а опасным психом, который может в любой момент взорваться, навредить себе или любому, кто будет рядом, и мысли вернуться туда, где они снова будут смотреть на него была невыносима и чуть ли не вызывала очередной приступ рвоты.       Но на третий день что-то внутри, какой-то автоматизм, заставил его встать, одеться и пойти. Не из-за желания жить, а из-за отсутствия сил сопротивляться привычной колее и чтобы у родителей не было лишних проблем с ним, хотя это последние люди, для кого Кенни мог быть важен. После того разговора с матерью, она больше не трогала сына, даже когда тот лежал и разлагался в своей комнате, изредка только куря в форточку и проветривая, когда были силы, к нему приходила только сестра и просила хоть несного поесть или кормила с ложки как калеку. Но это наводило на ещё большее чувство стыда, ведь он старший. Он должен заботиться о своей тренадцатилетней сестре, а не она должна приходить в его ад.       Он шёл в школу, чувствуя себя осуждённым, идущим на казнь. В классе всё было как обычно, но для Кенни атмосфера была искажена. Он ждал шёпота, тычков пальцами, жалостливых взглядов, но ничего даже близко к такому не было. Стэн, когда Маккормик вошёл, лишь мельком взглянул на него, быстро кивнул и тут же уткнулся в учебник, как будто боясь смотреть слишком долго. Картман вообще не повернул головы, уткнувшись в телефон с преувеличенным интересом. И это было… странно. Они не игнорировали его, нет. Они делали вид, что всё нормально, но это притворство было таким… таким напряженным, что отдавало ложью.       Кайл был другим. Он не делал вид, что всё нормально, а когда Кенни сел за свою парту, просто повернул к нему голову. Взгляд был прямым, спокойным, без тени той паники или осуждения, которых боялся Кенни. Кайл просто встретился с ним глазами, чуть заметно кивнул — не «привет», никаких «как ты?». Просто факт присутствия, что он его видит, и что тот относительно цел.       И так началась их новая, призрачная динамика: никто не давил, не лез. Они существовали рядом, выстраивая вокруг него кокон молчаливого, почти незаметного внимания.       Кайл молча подкидывал Кеннету бумажки с решёнными примерами, когда видел, что блондин залипает или просто находится «не здесь», а в своем вакууме. Стэн делился с тем обедами, видя, что Кенни худеет и почти не ест. Он мог сесть напротив или проходить мимо, передав яблоко, сок, да что угодно мелкое, лишь бы тот хоть немного поел. Эрик вносил свой вклад тем, что не лез. Просто не трогал его. С возрастом этот жирный ублюдок хоть немного понял значимость личного пространства и выкупал, когда людям реально плохо. Возможно это временная мера, ведь не каждый же день перед тобой друзья хотят убить себя, ткнув толстым битым стеклом себе в шею, а потом начинают неистово рыдать до срыва голоса.       Они никогда не собирались втроём рядом с ним, не создавали ощущение «группы поддержки». Это было бы слишком очевидно и слишком давяще. Вместо этого они работали по-отдельности, отвечая каждый за свою «зону». Стэн обеспечивал базовые физические потребности — еду и воду. Кайл делал домашние задания, давал незаметные подсказки на уроках контрольных, чтобы не падала успеваемость и никто из учителей не начал копать глубже в его проблему и семью. Картман же, как говорилось ранее, не лез, но при этом он защищал Кенни от назойливых одноклассников и отвечал за него перед учителями. Даже без выгоды для себя.       И это… удивительным образом работало. Не так, чтобы Кенни начал смеяться или рассказывать анекдоты, резко став прежним. Он по-прежнему был тенью, всё также вздрагивал от резких звуков, бледнел, когда кто-то неожиданно приближался сзади, и проводил перемены, уткнувшись в телефон, на экране которого ничего не происходило. Фантомные боли никуда не делись, приходя по ночам с удвоенной силой, как будто мстя за дневное затишье.       Но то чудовищное давление их заботы, которое едва не привело к катастрофе, исчезло. Его заменило что-то вроде тихого прохладного полумрака, где от него не требовали быть нормальным, не ждали объяснений, а просто давали возможность существовать, не разваливаясь при этом окончательно. И это была их помощь, на которую только эти трое были способны.       Однажды после уроков, когда Кенни задержался в туалете, пытаясь справиться с очередным приступом тошноты, он вышел и увидел, что Кайл сидит на скамейке в пустом коридоре, вроде бы полностью погружённый в книгу. Но Кенни знал — он ждал, чтобы убедиться, что он выйдет и что с ним все в порядке. Они не встретились взглядами, рыжий просто встал, когда Маккормик пошел к выходу, и пошел в противоположную сторону, к своей секции.       В тот вечер, лежа в постели и слушая, как за стеной ссорятся родители, Кенни впервые за долгое время подумал не о том, как бы это прекратить навсегда, а о чем-то другом… Он подумал о бутылке воды, которую оставил ему Стэн. О решённой задаче по алгебре… Это были капли. Маленькие, незначительные капли в том ледяном, бескрайнем море одиночества и боли, в котором он тонул. И эти капли были осязаемыми доказательствами того, что в этом перезагружающемся, лживом мире, где только он один помнил тот ужас, все еще существовало что-то, что не стиралось с рассветом.

***

      Но иногда его с силой накатывало и захлестывала паранойя так, что он снова мог не появляться в школе, хотя казалось бы, Кенни же вроде лучше нет? Нет. Его проблема была гораздо глубже, гораздо страшнее и темнее.       Одним таким холодным вечером, когда Кеннет, как часто бывало, стоял, прислонившись к раме открытого окна в своей комнате, и курил одну за одной сигарету, заглушая нарастающую тревогу и чувствуя лишь привычную, тяжелую пустоту в груди и отдаленное нытье где-то глубоко внутри — эхо, которое никогда не стихало полностью.       Дверь скрипнула. Он не обернулся, зная по легким шагам, кто это. — Кенни?       Карен. Ее голос был тихим, осторожным. Она подошла ближе, и Кенни почувствовал, как она встала рядом, тоже глядя в окно. Потом молча протянула руку — не к нему, а к его руке, держащей сигарету. Ее движения были медленными, предсказуемыми, ведь она знала как правильно это делать. Пальцы Карен аккуратно вынули сигарету из его ослабевших пальцев, потушили её о подоконник и отложили в сторону. Всё это без слов и без упрёков.       Затем её маленькая, теплая ладонь легла ему на спину, между лопатками, легко, почти невесомо. Она начала медленно, ритмично гладить, чувствуя как напряжение под этим касанием сначала нарастает, а после утихает. Это были единственные касания в мире, которые не заставляли его кожу гореть, а мускулы — сжиматься в паническом спазме, отталкивая и воспринимая это как что-то чужеродное, ведь они не несли в себе памяти о боли, о силе, о захвате. Только тепло. Тепло его самого любимого человека на этой планете, который видел Кенни Маккормика — бесстрашного героя, её защитника — разбитой куклой.       Кенни не плакал, слёзы, казалось, давно иссякли, но что-то в его позе, в том, как он чуть наклонился вперёд, поддавшись этому простому жесту, выдавало невероятную усталость. — Я принесла поесть, — тихо сказала Карен, — ты почти не ужинал, я… очень волнуюсь, Кенни… — она легким жестом указала на тарелку, что стояла на его тумбочке, продолжая осторожно гладить лопатки. — Ты всегда так делаешь, — её голос дрогнул, но она продолжила. — Заботишься обо мне даже когда тебе самому… когда тебе самому плохо. Ты для меня всё равно находишь время.       Она замолчала, и её рука на секунду замерла на его спине. Потом снова задвигалась, мягко, успокаивающе. — Я не знаю, что с тобой происходит, Кенни. Ты мне не говоришь, и я не буду спрашивать, если не захочешь. — Она сделала глубокий вдох. — Но я хочу, чтобы ты знал, что бы ни случилось, как бы ты ни изменился… Ты для меня самый лучший брат на свете. Во всей вселенной. Я очень сильно люблю тебя.       Эти слова, такие простые, такие детские… Они заставили его сердце забиться чуть чаще, а в груди что-то начало напоминать ему тепло. Слова не обещали исцеления, не предлагали решений, а просто констатировали факт, который для Карен был таким же незыблемым, как восход солнца. — Я тебя тоже люблю, — прошептал он, чувствуя, что скоро сорвётся на плач, если продолжит говорить.       Карен постояла с ним еще немного, потом тихо вышла, оставив его одного с тарелкой бульона на тумбочке и с невыносимым чувством несоответствия: как такая хрупкая, чистая вещь, как её любовь, могла существовать в одном мире с той грязью и болью, что жили внутри него?       На следующий день в школе Карен, маленькая и решительная, нашла Кайла Брофловски. Она подкараулила его у шкафчика, когда вокруг почти никого не было. — Идём, Кайл, — заявила она, схватив еврея за руку и уводя того за школу, чему старший, в свою очередь, не сопротивлялся вовсе, ведь он знал, что речь о Кенни. — Я Карен. Сестра Кенни, если ты вдруг не помнишь. — Я знаю, — мягко сказал Кайл, настораживаясь, когда она остановилась, убедившись в отсутствии лишних глаз и ушей. — Всё… в порядке? — Нет, — честно и твердо ответила она. — С Кенни не в порядке, и я не знаю, что делать. Кайл почувствовал, как у него сжалось сердце, а в голове стали снова прокручиваться самые неблагоприятные сценарии. Маккормика не было в школе пару-тройку дней и от этого к горлу подступал ком горечи. — Мы… мы тоже переживаем. Но он ничего не говорит. — Он и мне не говорит, — сказала Карен. — Но он… он как будто исчезает. Не сразу, а по кусочкам. Причем каждый день. Я боюсь, что однажды утром я проснусь, а его… а его просто не будет, совсем.       И она произнесла это с такой детской, пронзительной прямотой, что у Кайла перехватило дыхание, сама не догадываясь о том, что сформулировала его самый глубокий, невысказанный страх. — Кенни всегда говорил, что вы со Стэном Маршем самые лучшие друзья, которые у него когда-либо были, — продолжила она, глядя прямо в зелёные глаза. — Даже когда он был весёлым. Еще до того, как… как все стало плохо. Он говорил так. И я подумала, что ты можешь ему помочь…       Кайл сглотнул. Эти слова, сказанные через младшую сестру, ударили его с неожиданной силой, заставляя отвести взгляд от лёгкого смущения. — Я не знаю, могу ли я чем-то помочь, Карен. Мы пробовали. И… стало только хуже, прости. — Я тоже не знаю, что нужно делать. Но… — она помялась, вертя в руках край своей кофты. — Может быть, ты мог бы просто… заходить иногда? К нам. Просто так. Не обязательно разговаривать с ним. Просто… быть там, когда он дома, чтобы он не был там один. Мама с папой… они часто не дома. Или… они не такие. Она говорила сбивчиво, явно нервничая, но Кайл и так всё понимал. — Он может даже не выйти из комнаты, — предупредила она. — Но я думаю… он будет знать, что ты там. И, может быть… может быть, ему будет не так страшно исчезнуть, если кто-то будет рядом… Кроме меня.       Брофлоски посмотрел на её испуганное, но полное решимости лицо, чувствуя маленькую надежду. А что если и правда это немного поможет и Кенни снова начнёт приходить в себя, понимая что он не одинок? — Хорошо, — тихо сказал он. — Я… я попробую. Сегодня после школы, может быть.       На лице Карен вспыхнула слабая, но самая настоящая улыбка. Она кивнула, повернулась и ушла прочь, оставив Кайла стоять с тяжёлым камнем ответственности и новым, странным уколом в груди.

И он сдержал слово.

      В тот же день после занятий, он, сказав Стэну в двух словах о разговоре с девочкой, свернул к дому друга, а после нервно постучал в дверь Маккормиков. Ему открыла Карен, легко улыбнувшись. — Он у себя, — шёпотом сообщила она и впустила гостя.

***

Так и начались ритуальные визиты Кайла к Кенни, которые сопровождались лишь молчанием и немой поддержкой. Он делал там уроки, иногда им двоим, чтобы дать другу отдохнуть, не представляя, что могло быть в голове у сломленного парня. О своих визитах он сообщал друзьям, прося иногда их подыграть Кайлу перед матерью, чтобы она не начинала дома тираду о «слишком частых визитах в неблагополучный дом», хоть и все семьи в их компании давно друг друга знали и даже дружили (по крайней мере их отцы до сих пор вместе пиво пьют и ничего). У Шейлы Брофлоски порой были такие заскоки. С этим ничего нельзя сделать. Лишь смириться. Эрик говорил, что сам рыжий станет психом в такой атмосфере, стараясь отговорить от подобной херни и дать Кенни самому прийти в себя, но разговор про дурку уже не заходил. Эта идея реально казалась бы бесполезной и только отдалила бы их от Маккормика.       На своём желании помочь Кайл был слишком помешан, как казалось Стэну и тот, в очередной раз, когда еврей просил друга «прикрыть» его, говорил, чтобы рыжий был осторожен. Хотя к чему тут осторожничать? Кайл не боялся Кеннета от слова совсем и только радовался в глубине души, когда блондин выходил из комнаты, а иногда редко говорил с ним и предлагал чай или какао.       В один из таких вечеров друзья сидели рядом на кухне. Кенни пытался допить свой остыший чай, а Кайл сидел поодаль и делал домашку, иногда отвлекаясь на дешёвое какао с своей кружке, которое он только заварил себе. — Мне стыдно, — вдруг выпалил Кенни, пока тот размешивал какао, — За… за ту хрень. У Стэна. Они никогда с ним не говорили об этом и Кайл не перебивал, просто сидел, давая ему высказаться. — Я не хотел… пугать вас. Или… угрожать. Это было… — Он замялся, ища слова, а лицо исказилось от внутренней борьбы. — Это было по-свински. Особенно… насчёт этой тупой бутылки и пореза на шее… Говорить, что я… Что я сделаю это при вас. — Он поднял на Кайла мокрый от стыда взгляд, — Это был ужасный поступок. Я бы не хотел… Чтобы вы это видели. Никогда. Это… Это страшно. Он замолчал, его пальцы белели от того, как сильно он сжимал кружку. — Я все испортил и не знаю, как это исправить. Как сказать… «извините», потому что это звучит как херня после такого. А вы… — он махнул головой в сторону, как бы указывая на школу, — вы все ходите на цыпочках, и нервничаете, и вот Стэн… я вижу, как он на меня смотрит. Будто я разобьюсь от одного длительного взгляда. А Картман… Блять даже Картман молчит. И это из-за меня…       Он сделал глоток остывшего чая, будто чтобы смочить пересохшее горло, и прошептал, почти неслышно, глядя куда-то в пол: «Никто бы не вспомнил, всё равно…»       Эти слова повисли в воздухе странным, необъяснимым образом. Кайл их услышал, но не понял значения, лишь уловив в них ту же безысходность, что и в остальном. — Кенни, — осторожно начал Кайл, выбирая выражения. — Мы не нервничаем из-за тебя, мы нервничаем за тебя, это большая разница. И мы ходим на цыпочках не потому, что ты стеклянный. А потому что мы… потому что я, — поправился он, — понял, что наши обычные методы только вредят. Мы лезли, злились, требовали, а тебе нужна была… Тишина. — Он вздохнул. — И за ту сцену… да, это было страшно, очень страшно, но мне не за что на тебя злиться. Мне… мне жаль, что ты дошёл до такого состояния, что это стало единственным способом нас оттолкнуть. Вот за что мне стыдно, что мы тебя в это состояние загнали. Кенни покачал головой, отрицая. — Не вы. Никто не… не загнал. Это просто… случилось. И все. — Он снова замолчал, и в тишине было слышно даже гул ветра на улице. — Я не знаю, как вернуть всё назад, — в его голосе впервые прозвучала не ярость и не страх, а просто усталая растерянность. — Я не могу быть… прежним. Просто не могу, понимаешь? — Никто этого и не ждёт, — мягко, ответил Кайл. — Никто не ждёт, что ты будешь прежним. Мы… я просто хочу, чтобы ты был, вот и всё. Даже вот так, сидел и пил со мной хреновый чай или какао.       Кенни посмотрел на него, и в его голубых глазах, пустых и выжженных, мелькнуло что-то вроде слабого, недоуменного проблеска. Как будто он впервые допускал мысль, что его присутствие, пусть в таком сломанном виде, может иметь какую-то ценность само по себе. Не как весельчак, не как клоун, не как парень, который всегда выкрутится из любой херни, а просто как Кенни. Тот, кто сидит и молчит, кого просто ценят и принимают за это. — Ладно, — тихо выдохнул он, не в силах больше поддерживать разговор. Но напряжение в его плечах, казалось, немного спало. Чудовищный груз стыда, который он таскал в себе со дня той истерики, не исчез, но он почувствовал, что его хотя бы увидели, признали и не оттолкнули.       Когда Кайл уходил, Кенни, не глядя на него, пробормотал — Передай… ребятам. Что я… что скоро в школу вернусь, по-нормальному. — И, помедлив, добавил чуть громче: «И извините. Пожалуйста»