Контакт

      На следующий день, перед первым уроком, Кайл собрал Стэна и Картмана у их шкафчиков, при этом его лицо было достаточно серьёзным для того, чтобы обсуждать школьные будни и домашку. — Я вчера немного говорил с Кенни, — выдал тот, убирая учебник. Стэн замер, его глаза расширились, а Картман нахмурился, скрестив руки на груди. — И? Он что, признался, что его похищали пришельцы и провели над ним жуткие опыты? — буркнул Эрик, но в его тоне не было обычной злобы, скорее напряжённое ожидание. — Нет, он извинился, — просто ответил Кайл. — За ту сцену… Сказал, что ему ужасно стыдно. Что он не хотел нас пугать и не знает, как теперь всё исправить, а ещё он видит, что мы нервничаем из-за него. Стэн выдохнул, провел рукой по лицу, чувствуя как в груди от такого заявления все сжимается с силой. — Чёрт… Бедный парень. Ему не за что извиняться. — По его мнению — есть, — возразил Кайл. — И это важно. Он сказал, что скоро вернется в школу… «По-нормальному», как он выразился. И… — Кайл посмотрел на них обоих, — он попросил передать «извините», так что считайте, что я передал это и неоднократно. Картман фыркнул, но не стал отпускать колкость. Он потыкал носком ботинка в пол. — Ну, наконец-то, а то мне надоели эти его… Перемены.       В этой грубой формулировке скрывалось то же облегчение, что и в глазах Стэна. Они не получили всех ответов, но пока что им было достаточно того факта, что Кенни ещё живой, ещё помнит о них и в какой-то степени сам переживает.       Дни после того разговора на кухне Маккормиков потекли иначе. Кенни вновь вернулся в школу, собрав с собой всю волю, но он снова был тихим, предельно вежливым призраком. Он приходил, здоровался кивком или тихим «привет», отвечал на прямые вопросы односложно, но отвечал, сидел с ними за одним столом в столовой, хотя чаще просто ковырял еду на тарелке, а не ел. Это было не возвращение, а скорее осторожная адаптация. Он выполнял свои социальные обязательства, которые каждый раз ему давались с трудом, но нарушать их не мог — ради Карен. Ради тех редких моментов, когда её лицо озарялось улыбкой, потому что брат был дома и не лежал пластом, уставившись в потолок, а говорил с ней, помогал с уроками или просто был рядом живым.       Он старался жить. Это был не порыв к жизни, а тяжелая, осознанная работа, как таскать мешки с цементом каждый день, причём вверх по лестнице, конца которой вовсе не видно. Он вставал, шёл в школу, сидел на уроках, редко говорил с друзьями, а потом возвращался домой, где помогал Карен с уроками, чинил сломанную ручку у ее рюкзака, например, параллельно слушая её, как она провела день, о подругах, новую школьную сплетню. И в этих маленьких актах заботы о ней был единственный понятный ему смысл, хоть ему все ещё казалось, что он грязный и сломанный, а его внутреннее нутро вывернуто наизнанку и заражено той ночью… Но для Карен он мог притворяться целым, и это притворство, как ни странно, иногда на несколько минут заставляло забывать о боли.       Но триггеры никуда не делись. Они подстерегали повсюду: резкий оклик учителя сзади мог вызвать леденящий спазм в груди и потребность бежать, слишком настойчивый взгляд незнакомца на улице — тошноту и даже случайный звук, похожий на тот хруст снега под его телом — мог погрузить его в оцепенение на несколько минут, пока он стоял у стены, пытаясь отдышаться и прогнать навязчивые образы. Кенни научился скрывать эти моменты: лицо замирало в нейтральной маске, а руки прятались в карманы, чтобы скрыть дрожь. В такие моменты блондин просто ждал, пока волна отступит, а потом продолжал путь, будто ничего не произошло.       И боль. Фантомная, глубокая, изнутри. Она приходила по ночам, заставляя его скрючиваться на кровати, стиснув зубы, чтобы не застонать и не разбудить сестру, а иногда накатывала днём внезапной колющей судорогой, от которой темнело в глазах. Кенни вырабатывал тактику, как контролировать её: замирал на месте, закрывал глаза, сосредотачивался на дыхании, пока спазм не отпускал, но это была его личная война, которую он вел в одиночку. Поделиться этим? Невозможно. Как описать то, чего физически нет, но что чувствуется острее любой реальной раны? Как рассказать о памяти, которая болит, как открытый перелом? Как рассказать о том, чего не было ни для кого в этом чёртовом городе, а может и мире?!       Друзья со своей стороны выработали новую осторожную тактику. Особенно Кайл и Стэн. Они заметили, как Кенни внутренне сжимается и теряется в какой-то прострации, когда кто-то неожиданно подходит сзади или хлопает по плечу. Теперь они подходили всегда в поле его зрения и заранее привлекали его внимание. Они никогда не касались его первыми, вместо этого они создавали ситуации, где касание было бы его выбором.       Например, Стэн, неся две пачки сока из столовой, мог остановиться рядом и просто держать одну в протянутой руке, глядя куда-то в сторону, словно рассматривая плакат на стене. И Кенни, после секундной паузы, мог медленно, почти невесомо взять пачку, едва коснувшись его пальцев. Также делал и Кайл, когда протягивал листы с домашкой или свои тетради. Самое главное, что Кенни это устраивало и не загоняло сильнее в пучину его паранойи и сомнений, а также пока что работало.       Они не читали книг по психологии травмы, а просто наблюдали и адаптировались, даже Картман, который хоть и не участвовал в этих тонких ритуалах, тоже соблюдал неписаные правила: он больше не лез с обидными прозвищами, а его редкие комментарии теперь были скорее констатацией фактов, лишёнными ядовитого жала. Скорее это было связано с тем, что помимо Кенни у Эрика были ещё жертвы, на которых можно было отыграться. Например, тот же Кайл или Баттерс, а может ещё кто подвернётся позже, но от Маккормика уже жирный отстал с концами, ну, почти, но в негативном ключе точно.       Но сама боль, самая суть кошмара блондина оставалась неприкосновенной территорией. Он носил её в себе, как зараженный тем, о чём не принято нигде говорить, но легко передать другому. Иногда, сидя с ними и слушая разговоры о каких-то пустяках, он ловил себя на мысли, что между ним и ними выросла толстая, звуконепроницаемая стена из того самого льда под его телом в ту ночь. Они были здесь, теплые и живые, а он — по ту сторону, с вечно ноющим холодом внутри. Разделить это с кем-то значило бы впустить их в свой ад, заразить своим кошмаром и сделать свидетелями той грязи, что за ним закрепилась. И в своём сознании Кенни не мог этого допустить. Для него это было бы эгоистичнее любой попытки уйти.       Поэтому он улыбался плоско и очень натянуто, когда это было уместно, кивал, поддерживал диалог, слушал их и терпеливо ждал момента, когда можно будет уйти в свое уединение, в тихой комнате, где можно наконец перестать притворяться и позволить лицу расслабиться в выражении немой усталости и боли. Он жил ради Карен, даже ради этих осторожных, неловких моментов с друзьями, которые, как он начинал смутно понимать, всё ещё цеплялись за него, несмотря ни на что. Но внутри он все так же был одиноким мальчиком, застрявшим в темноте на пустыре, и никакое количество протянутых пачек сока или решённых примеров не могло вытащить его оттуда по-настоящему. Оно лишь слегка отогревало пальцы, которые, казалось, уже почти отмёрзли от холода.

***

      Дорога из школы домой стала их новой, тихой традицией. Кайл просто шёл рядом, но не слишком близко, комментируя какие-то школьные события, новые дурацкие речи и предложения мэра Мэкдэниэлс или абсурдность последней темы по истории. Кенни в основном слушал, изредка вставляя односложные комментарии или короткие фразы. Прогресс был микроскопическим, но он был, ведь он уже не молчал как рыба, а участвовал, пусть и на минимальном уровне, но Кайлу было достаточно, чтобы улыбнуться. В тот день свет был каким-то резким, зимнее солнце слепило глаза, отражаясь от грязного, подтаявшего снега. Они проходили мимо пустыря, того самого, который всегда был виден из-за угла школы, и Кенни обычно старался смотреть под ноги или в другую сторону, но сегодня что-то отвлекло его — крик вороны, резкий звук тормозов где-то вдалеке. Его взгляд машинально метнулся к источнику звука, но он даже при свете дня видел только те чёрные силуэты на фоне ржавых гаражей. И случилось. Это было не воспоминание в картинках, а полный, всепоглощающий сбой. Мир вокруг — голос Кайла, шум улицы, холодный воздух — отступил, растворился в белом шуме. Его накрыло волной чистейшего животного ужаса, который он ощущал каждой мышцей. Сердце выпрыгнуло из груди и заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание, лёгкие отказались работать, схватившись в спазме, в ушах зазвенело, в глазах поплыли чёрные пятна — всё заставляло его чуть ли не падать в обморок от переизбытка чувств, от предвкушения боли — леденящий холод внизу живота, спазм во всем теле, ощущение грубых рук, сковывающих его. Кенни старался держаться на ногах, схватившись за грудь. Из его горла вырвался хриплый, беззвучный вопль от нехватки воздуха. Он закачался ильнее, глаза, широкие от паники, уставились в пустоту, но видели не снег и гаражи, а ту самую темноту. Кайл, шедший на полшага впереди, обернулся на внезапную тишину и замер. Он увидел лицо Кенни и почувствовал, как кровь отхлынула от его собственного. — Кенни? — Для блондина его голос прозвучал приглушённо, будто из-за стекла. Кенни не отреагировал, он медленно, как под тяжестью невидимого груза, стал опускаться на корточки, судорожно хватая ртом воздух, который по ощущениям не поступал. Рыжий хотел уже инстинктивно схватить его, встряхнуть и привести в чувство, но сдержался, сжав кулаки до боли. Он же обещал не трогать друга. Вместо этого он быстро огляделся. Хорошо, что они были на относительно пустынном участке дороги, но плохо, что Кенни сидел на корточках прямо на тротуаре, беззащитный и невменяемый, и данная картина могла бы смутить любого взрослого. Кайл медленно, опустился на колени перед ним, стараясь смотреть в глаза и привлечь внимание. — Кенни, слушай мой голос, — сказал он спокойно ровным тоном, хотя внутри всё дрожало. — Ты в безопасности. Ты на улице, рядом со школой, со мной, с твоим другом Кайлом Брофловски. — Реакции не последовало, только прерывистые, хриплые всхлипы доносились из горла Кеннета. — Ты можешь дышать. Сосредоточься на дыхании, вместе со мной… давай вдох… — Рыжий сделал преувеличенно глубокий, шумный вдох. — И выдох… Он повторял это снова и снова, сохраняя ровный, монотонный ритм. Его руки лежали на собственных коленях, ладонями вверх — открытый, не угрожающий жест. Он не пытался коснуться, не приближался. — Никто не тронет тебя, я здесь, я никуда не уйду. Да, это паническая атака, но она пройдёт. Дыши, Кенни. Вдох… и выдох…       Счёт времени был потерян. они не знали, сколько Кенни понадобилось, чтобы выйти из такого состояния, но вскоре стеклянный блеск в его глазах сменился растерянным диким страхом. Он посмотрел на Кайла, но, казалось, не узнал его сразу. Дыхание всё ещё было частым и поверхностным, но уже не беззвучным. Из горла снова вырвался шёпот и несильным кашлем. — Х… хо… лодно, — выдавил он, и тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. — Я знаю, — мягко сказал Кайл. — Ты сейчас немного успокоишься и я отведу тебя домой, слышишь? — Кенни кивнул, коротко, судорожно, а слёзы наконец потекли по его щекам. Ещё несколько минут Кайл просто сидел с ним на холодном тротуаре, продолжая дышать ритмично и громко, пока дыхание Кенни постепенно не начало подстраиваться под этот ритм. Дрожь не прекращалась, но паническая волна отхлынула, оставив его изможденным и жалким. — Вставать сможешь? — осторожно спросил Кайл. Маккормик снова кивнул, но когда попытался подняться, его ноги подкосились. Кайл молча встал первым и протянул ему руку, замерев. — Ты можешь опереться о меня, всё хорошо, но, если боишься, я понесу рюкзак.       Блондин сфокусировал взгляд на протянутой руке, а после осторожно поднялся и передал тому свои вещи. До дома Маккормиков они шли молча, слегка неуверенно. Кеннет смотрел под ноги и был очень зажат, ощущая сильный стыд и остаточную дрожь на теле, а Кайл старался не думать об этом приступе и не навязываться. Он давал другу время успокоиться и заговорить первым, но иногда взгляд всё же метался то на фигуру рядом, то на дорогу.       Уже у самого дома Кенни остановился, опершись ладонью о холодную стену, и закрыл глаза, собираясь с силами. — Кайл… — его голос был шёпотом, сорванным и хриплым. — С… спасибо. Что не… не трогал, что дал мне время. — Я же обещал, — просто ответил Кайл. видя, как Кенни все еще борется со стыдом, что его вновь увидели в таком состоянии. — Сегодня… по дороге… — Кайл начал осторожно, глядя куда-то в сторону. — Ещё до твоего приступа… Я хотел предложить… Может, попробовать? Не сейчас, когда захочешь и будет… спокойнее. Чтобы ты знал, что можно… Что не все касания — это плохо. Что их можно контролировать. Я… я не буду спрашивать почему. Просто… как тренировка, если ты, конечно, захочешь.       Кенни стоял, прижавшись лбом к рукаву куртки, все еще дрожа и опираясь о косяк. Предложение повисло в воздухе, и одна его часть думала, это слишком много после только что пережитого ада, но в то же время… что-то внутри говорило, что ему стоит попробовать и немного довериться Кайлу. Человеку, который только что сидел с ним на земле, дышал в такт, не тронул его, когда он был абсолютно беззащитен и создал безопасность в эпицентре его паники. — Не знаю, — прошептал Кенни в конце концов, не глядя на него. — Может быть, когда-нибудь. Для Кайла это была приоткрытая дверь. Когда-нибудь не сейчас, не завтра, но когда-нибудь. И это уже было чудом после того, как несколько минут назад Брофловски думал, что Кенни просто умрет от удушья у него на глазах. — Ладно, — кивнул Кайл. — Иди, ложись. Отдохни.       Кенни кивнул, взял свой рюкзак и, не оборачиваясь, скрылся за дверью. Еврей ещё минуту простоял на месте, ощущая, как его собственные колени слабо подрагивают от выброса адреналина. Он не понял, что случилось, но увидел масштаб последствий, и решил, что его догадка о медленном, контролируемом обучении касанию была не прихотью, а насущной необходимостью. Его близкий друг жил в мире, где само физическое присутствие другого человека могло быть пыткой, поэтому Кайл поклялся себе, что как бы долго это ни заняло, он найдет способ доказать Кенни, что в его мире может быть и по-другому.       Дома, запершись в своей комнате, рыжий достал из ящика стола чистый, ничем не примечательный блокнот в твердой обложке. Он долго думал, что написать в заголовке на первой странице. «Наблюдение»? Звучит словно Брофловски ставит эксперимент над ним. Он решил никак это не называть, просто начал записывать свои наблюдения, думая, что с листа и в уединённой обстановке многие вещи прояснятся. Он был аналитиком, а ситуация с Кенни требовала как раз этого системного подхода. Эмоции — его собственная паника и беспомощность Стэна — только мешали и могли исказить все данные. «Ситуация: Сильнейший приступ паники по дороге из школы. Триггер — визуальный (пустырь, гаражи?). Реакция: диссоциация, удушье, тремор, отсутствие реакции на внешние стимулы в течение Действия: 1. Обеспечение физической безопасности (убедился, что местность безопасна, К. не упадет на проезжую часть). 2. Вербальный контакт: спокойный голос, указание на настоящее место и время. 3. Дыхательные упражнения (собственный пример). 4. Отказ от физического контакта любой ценой. 5. Помощь с подъемом, перенос вещей — для снижения нагрузки. Результат: Приступ купирован. К. смог встать и дойти до дома. Вербальный контакт восстановлен. Выводы: Триггеры могут быть непредсказуемыми и сильными. Протокол действий при панической атаке, отработанный сегодня, эффективен. Необходимо продолжать избегать спонтанных касаний. Предложение об обучении контролируемому контакту воспринято нейтрально-положительно («может быть, когда-нибудь»).»       Кайл очень корил себя, что писал это, словно он ставит опыты, говоря, что потом он напишет это нормально, хотя блокнот он не собирался ни кому показывать, даже Стэну и, особенно, Кенни. На следующей странице он начал новый раздел, где он составлял свои гипотезы о произошедшем. Здесь почерк стал менее аккуратным, а его мысли текли быстрее, не успевая за рукой. «Что случилось с Кенни? Это не просто депрессия. Это ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство). Симптомы сходятся: избегание (мест, людей, разговоров), гипервозбуждение (вздрагивание, паника), диссоциация (тот «отключенный» взгляд), флешбэки. Но какая травма? Что-то настолько ужасное, что он предпочитает полное самоуничтожение (попытки суицида, о которых мы догадываемся) тому, чтобы о ней говорить. Варианты: 1. Домашнее насилие. Но родители Маккормики всегда были небрежными, а не жестокими. И он спокойно воспринимает касания Карен. Значит, не они. 2. Насилие на улице. Избиение? Ограбление? Возможно. Но почему тогда такая специфическая реакция на прикосновения, особенно неожиданные, сзади? Почему такой глубокий, всепоглощающий стыд? *3. Сексуальное насилие.»       Кайл замер, ручка застыла над бумагой. Эта мысль приходила ему в голову и раньше, но он всякий раз отгонял её как слишком чудовищную, но теперь, глядя на список симптомов, на невероятный страх перед физическим контактом, на тот леденящий стыд, который висел на Кенни… Других логичных объяснений не было. Он с силой провел рукой по лицу, чувствуя, как желудок сжимается от тошноты, а пальцы подрагивали. Если это так, то масштаб катастрофы был еще страшнее, чем он думал. А потом он вспомнил, как Кенни сказал тогда у Стэна: «Никто бы не вспомнил, все равно…» Что это могло значить?       Кайл снова взялся за ручку, но теперь его записи стали более личными, менее научными и клиническими. «Если это всё правда, то он прошел через ад в одиночку и продолжает проходить каждый день, потому что память никуда не делась. Мы смотрим на него и видим тишину, а внутри у него крик, от которого, наверное, хочется сойти с ума. Как он вообще ещё держится? Только ради Карен? Должно быть, да. Он нашел точку опоры вне себя. Это… героически и ужасно одновременно. Моя задача не лезть в рану, не требовать объяснений и создать максимально безопасные условия. Его мир сузился до размеров кокона, который он пытается выстроить вокруг себя. Я могу помочь укрепить стенки этого кокона, сделать их прочнее, чтобы внутри было меньше сквозняков ужаса.»       Кайл закрыл свой блокнот и понял, что с этого момента всё будет по-другому. Для Кенни, для них с Кенни. Тошнота уже отпустила, но тело всё равно было в напряжении и легко дрожало, а сердце сжималось.

Он создаст безопасный мир и даст Кенни всё.

***

      Визиты Кайла к Маккормикам стали частыми и для рыжего не имело особой разницы, кто в этот раз был дома из членов семьи друга. Он приходил, они с Кенни сидели в гостиной, иногда молча делая вдвоем уроки, иногда Кайл что-то рассказывал, а Кенни слушал.       А потом Кайл начал вводить «тренировки», причём осторожно и с согласия Кенни. Сначала это была просто демонстрация: — Смотри, — говорил Кайл, сидя на другом конце дивана. — Моя рука лежит здесь, на спинке. Ты её видишь и можешь дотронуться, если захочешь. Это просто… Безопасный предмет. Кенни смотрел на его руку, лежащую ладонью вверх, неподвижную, как экспонат, не решаясь её трогать в первое время, оставляя лишь минуты напряжения между ними в такие моменты. Иногда он сразу качал головой, не выжидая никаких моментов, и Кайл тогда сразу убирал руку без лишних вопросов и уговоров. Иногда, через долгие пять-десять минут, кончик его пальца, дрожа, касался тыльной стороны ладони Кайла на долю секунды, и тут же отдергивался, как от огня. Брофловски ненавязчиво оказывал поддержку через короткие комплименты и похвалу, что в какой-то момент вызывало у блондина не только стыд, но и лёгкое ощущение смущения глубоко внутри.       Потом они перешли к обмену предметами. Они и раньше это делали, но сейчас Кайл старался сделать уклон на обмен с потенциальным касанием. Сначала он протягивал книгу, чашку, пульт от телевизора, держа за самый край, оставляя максимум пространства, чтобы Кенни при этом привык к тому, что это бытовое занятие и в нём нет ничего плохого. И тот брал, стараясь не коснуться чужих пальцев, но со временем, как это более-менее у них вошло в некую привычку, дистанция сокращалась, и когда их пальцы все же соприкоснулись при передаче кружки, Кенни замер, но не отдёрнул руку сразу, а, закончив передачу, поставил кружку на стол и только потом отвел руку, сжав ее в кулак. небольшой прогресс.       Кайл никогда не говорил о блокноте. Это была его тайна, его тихая отдушина, хоть и выглядела она… Достаточно необычно в качестве увлечения подростка, но Кайл так мог видеть маленький прогресс в доверии своего друга к нему, а также мог излагать свои мысли на этот счёт, ибо поделиться с кем-то подобным… Это странно и, в какой-то степени, нетактично к самому Кенни. Он анализировал, планировал следующие шаги: «завтра предложить просто сидеть немного ближе», "Через неделю — попробовать, чтобы Кенни сам инициировал контакт, дотронувшись до моего плеча, чтобы привлечь внимание, вместо того чтобы звать по имени».       И он продолжал строить гипотезы, в разделе, который начинался с последней страницы: «Почему он сказал «никто не вспомнил бы»? Как будто событие могло стереться из памяти всех, кроме него. Бред? Но он был в этом абсолютно уверен. Скорее, это часть травмы — ощущение, что его страдания невидимы, неважны, не оставляют следа в мире. Чудовищное одиночество… Почему он так боится, что «все узнают»? Что именно? Факт насилия? Или ту «грязь», которую, как ему кажется, оно на нем оставило? Он ведет себя как прокаженный, убежденный, что его клеймо видно всем.»

«Что было в ту ночь?»

Эту страницу Кайл потом аккуратно вырвал и сжег в раковине, когда дописал до конца. Некоторые вопросы было слишком опасно формулировать даже на бумаге, а уж тем более расписывать их и задавать больше, копаясь в этом, как в грязном белье. Многие вопросы висели в воздухе, отравляя самого Кайла и заставляя сжиматься от странных чувств, но ответ, который складывался из паззлов наблюдений, был ясен и без того.       Кайл закрыл блокнот и положил его на самое дно ящика под стопку старых исписанных тетрадей. Это была его исповедь. Документ отчаяния и надежды, потому что, несмотря на все ужасы, которые он там предполагал, в холодных строчках наблюдений проступало и кое-что еще: мелкие записи, которые Брофловски добавлял как комментарии, но по факту ощущались похвалой и небольшими комплиментами. «Я горжусь им», «я вижу как он старается», «он молодец».       В голове Кайла проскакивали мысли, что он реально гордится своим близким другом и готов идти на многие меры, чтобы помочь ему. Помимо вранья матери он даже хотел бы предложить Кенни остаться у него на ночь или просто быть в доме Брофловски, сидеть вместе там, чтобы атмосфера его семьи не угнетала парня, но сейчас было слишком рано для подобного. Каким бы ни был дом Маккормиков с его пьяной семьёй, буянящим отцом… Это было пока что безопасное место.

***

      Следующие несколько дней Кенни был в странном, хрупком состоянии, но при этом он не отступил назад и не замкнулся в себе. Тренировки и небольшие победы над страхом дали о себе знать в хорошем ключе, ведь теперь Кенни шел охотнее на диалог, мог сам его инициировать и даже осторожно кого-то из близких друзей для привлечения внимания.       В один из дней Кайл, как обычно, встретился со Стэном и Картманом утром перед школой. Лицо его было серьезным, но в глазах светилась редкая, сдержанная надежда. — Вы же видете, прогресс есть, — сказал он прямо, без предисловий. — Маленький, но реальный. — Да, он стал смелее что ли… — Стэн пытался подобрать слова, — а он говорил с тобой о том, что случилось? — Нет. Но… он позволил мне коснуться его, причём сам попросил об этом, представляете! — Кайл позволил себе лёгкую улыбку. — Ты сейчас серьезно? — Картман, не веря услышанному, фыркнул, отрываясь от телефона, — он, который от одного взгляда в свою сторону готов был в окно выпрыгнуть? — Я серьезен как никогда. — Рыжий лишь цокнул, — Мы долго и упорно к этому шли, очень медленно. Он должен был видеть мою руку, контролировать процесс, и вот он… он справился. Не развалился и осознал, что это не больно. Стэн выдохнул, радуясь за прогресс друга в глубине души, но в то же время что-то в словах Кайла его напрягало. Тон рыжего с которымион говорит о Кенни, его мимика и жесты… Что-то явно было не так для самого Марша, но он не подал виду. Не сейчас, не при Эрике. — Это правда для него очень огромно… — Это шаг, — перебил Кайл Стэна и продолжил свою мысль. — Один шаг, но он в правильном направлении, у него получится. Так что продолжаем политику ненасилия — никаких сюрпризов, никаких похлопываний по плечу — он сам будет регламентировать контакт, если и когда захочет. — Наконец-то какая-то логика вместо этой херни с хождением на цыпочках. Ладно, продолжаем в том же духе. — Жирный бросил фразу напоследок и первый направился в здание, не желая лишний раз слушать о Кенни и его проблемах.       Стэн и Кайл вскоре пошли за ним, отставая на приличном расстоянии. Брюнет смотрел на своего друга и задумался, как бы начать этот диалог. Он давно заметил, что Кайл уж слишком сильно ввязывается в эту тему с терапией для Кенни, буквально, не вылезая из неё. Рыжий стал чаще ему звонить и писать прося прикрыть перед матерью, стал меньше отвечать самому Стэну, они даже не виделись нигде вне школы и не зависали вместе, а все разговоры всегда сводились к Кенни. Марш смотрел под ноги, а после перевёл взгляд на лучшего друга. — Кайл… — начал он, но язык не поворачивался, когда зелёные глаза посмотрели на него, — у тебя… Всё в порядке? — Конечно, Стэн, что за вопросы? — Он легко улыбался, идя рядом. — Просто ты и Кенни… — Начал он его жёстко перебили. — Стэн, Кенни нужна помощь, — лицо Кайла снова нахмурилось и в секунду стало серьёзным, — и, к сожалению, никто из вас сейчас не может помочь ему, как я. Прости, Стэн, но я не могу бросить Кенни сейчас, это не легко, мы с тобой говорили, что ему нужно время, а мне нужно быть с ним и помогать ему так, как сейчас делаю я. Я не обесцениваю и вашу косвенную помощь с Картманом, но… Он не доверяет больше никому. Дай ему время и мы с тобой снова будем чаще тусоваться.       Кайл похлопал по плечу Марша и скрылся в своем классе, оставляя друга одного в коридоре. Он ни капельки не злился на Кенни, он скорее искренне ему сочувствовал, но реакция Кайла и вся эта «терапия» его напрягала в плане последствий для его лучшего друга. Он отбрасывал мысли о том, что еврей тоже может сойти с ума в один из дней и старался верить его словам. Кенни же правда лучше? Да, и он это видел, значит, всё пока что идёт по плану.       Вечером, когда Кайл собрался уходить после их обычной терапией с касаниями и тихим разговором, Кенни остановил его у двери, осторожно коснувшись плеча. — Кайл… — он смотрел в пол, нервно теребя край своего старого свитера. — Останься, на ночь, если… Если можешь… Я подумал, это было бы неплохим продвижением в нашей терапии. Просьба прозвучала так тихо, что Кайл сначала подумал, что ослышался. — Ты уверен? — спросил он, как всегда, давая пространство для отказа. — Да. — Кенни поднял на него взгляд, и в его глазах была не паника, а какая-то отчаянная, почти детская нужда. — Просто… Я правда хочу попробовать и думаю, что у меня получится. — Кайл долго смотрел на этот взгляд и чуть улыбнулся, слабо кивнув. Решительность Кенни окончательно убедила его остаться. — Хорошо. Я позвоню маме. Она поймет.       Пока Кайл разговаривал по телефону в гостиной, Кенни суетился в своей комнате. Рыжий слышал, как тот сметает хлам со стола, поправляет смятую простынь на своей кровати, а потом, после короткой паузы, шуршит, доставая что-то из шкафа — наверное, запасное одеяло и подушку. Карен, выглянув из своей комнаты, поймала взгляд старшего и прошептала: «Он никого не звал ещё, когда стало плохо», и исчезла.       Когда Кайл вошел, комната действительно выглядела прибранной. На полу, у кровати, был аккуратно разложен тонкий матрасик, а так же сверху старое, но чистое одеяло и подушка. Воздух пах пылью и свежестью, кажется, Кенни даже проветривал, чтобы не воняло куревом и Кайлу было не так противно быть в комнате.       Они лежали в темноте и тишине, каждый на своем месте. Было слышно только их дыхание, скрип старых стен дома и заывание ветра за окном. Мистера и миссис Маккормик не было дома, что носило за собой тоже некое облегчение, хотя Кенни давно уже не стеснялся своих предков, ведь это бесполезное дело. — Кайл? — тихо позвал Кенни, лежа на постели и смотря в потолок. Он слышал, шуршание на матрасе и боковым зрением видел, как рыжий повернулся к тому, готовый слушать, — мне… иногда кажется, что я вообще ничего не чувствую. Как будто все внутри выжгли, а иногда… всё наваливается сразу, я не понимаю, что из этого настоящее. Я живу, словно в какой-то диссоциации и дереализации… Будто нахожусь в своём вечном сне, где всё плывёт перед глазами, а поднять руки это что-то немыслимое и тяжёлое. — Открыто заявил Кенни, чувствуя странную ноющую пульсацию в груди, как будто новый приступ паники и тревоги хотел к нему пробраться. — Думаю, настоящее — и то, и другое, — тихо и осторожно сказал Кайл, переваривая услышанное. — Когда всё горит — это реально, когда пусто — это тоже защита твоего… разума, чтобы не сгореть совсем. — Брофловски немного читал о подобном, чтобы лучше понимать Кенни с его проблемами, но усвоенный материал — это лишь слова в учебниках и книгах. В реальности все всегда не так и индивидуально, поэтому, к сожалению или к счастью, Кайл никогда бы не понял его боль целиком. — Это ужасно, — просто сказал Кенни, а его голос в темноте звучал чуть тише, чуть дрожа. — Я смотрю на вас всех и вижу, как вы живёте… как злитесь, радуетесь, влюбляетесь, грустите… А у меня все это как будто под толстым слоем льда или пепла, — он тяжело выдохнул, а после продолжил, — Я знаю, что должен что-то чувствовать, но не чувствую или чувствую только… Боль, и страх и стыд. Он замолчал, и Кайл почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он не знал, что ответить, ведь обещания, что «всё наладится», были бы ложью, а молчание — предательством. — Мне жаль, — сказал он наконец после долгой паузы. — Что тебе пришлось это пережить, что ты сейчас через это проходишь. И я… я восхищаюсь тобой, только не смейся, но… Ты же держишься, даже когда тебе не за что держаться. Ради Карен, ради… нас, и это требует нечеловеческой силы.       В ответ из темноты донесся сдавленный звук, похожий на всхлип, который пытаются заглушить, а потом началось что-то другое, более пугающее… Голос Кенни изменился: стал хриплым, невнятным, словно прорывающимся сквозь сон или сильнейшую лихорадку. Его всего легко трясло, что добавляло пугающей дрожи в голосе: «Ты здесь… Ты единственный… Больше никого нет… Ни Стэна, ни Картмана, никого… Все смыло, как сон… Только ты… Ты настоящий… Ты видел… Ты один видел… И мне так стыдно, Кайл, Боже… Мне очень стыдно…»       Это был бред… Бессвязный, пугающий поток слов, в котором реальность смешивалась с травмой, а его тайное убеждения в абсолютном одиночестве и диком стыде за свои эмоции и чувства вырывались наружу. «Они все уйдут… все забудут… так всегда… я один остаюсь… помнить… а ты… ты пришел… зачем ты пришел, Кайл?.. чтобы тоже уйти?.. чтобы забыть?..»       Его тон поднимался, переходя в истерический шёпот, полный такой пронзительной, недетской тоски, что у Кайла перехватило дыхание. Он лежал, боясь пошевелиться и не зная что делать. Подняться? Позвать Карен? Дать воды и похлопать по щекам? Кайл очень боялся, что каждое его действие принесёт необратимые последствия для них с Кенни, для их тренировок и доверия.

Но Маккормик решил все за него.

      Кайл почувствовал на своем плече пальцы, которые сжимали кожу и ткань футболки, а после сам парень под действием своей паники и бреда, лёг к рыжему, прижимаясь всем телом и обхватив его руками так сильно, будто тонул и цеплялся за единственную опору. Его тело сотрясали всё более громкие рыдания, а потоки слов прекратили литься. Он только плакал, уткнувшись лицом в плечо Кайла, пока пальцы впивались в его футболку и кожу.       Кайл замер на секунду, ошеломлённый. Это была полная потеря контроля над ситуацией и чувствами, и еврей безумно боялся даже дышать, ощущая на себе чужое такое хрупкое и беззащитное тело. Он осторожно обнял Кенни в ответ, положив одну руку ему на спину, а другую на затылок, не сжимая, просто создавая кокон. Футболка намокала от горячих слёз, Кайл старался что-то успокаивающее шептать, но Кенни был в вакууме своей тревоги и вряд ли что-то слышал, а если и слышал, вряд ли мог вникнуть в смысл этих слов.       Он плакал долго. Плакал о той ночи, о днях молчания, о страхе, о стыде, о том, что мир стирал его смерти, а его боль оставалась вечной и Кайл просто держал его, понимая, что это, возможно, самый важный момент во всей этой ужасной истории, потому что Кеннет впервые смог излить все накопившиеся эмоции, которые сжирали его изнутри и не давали вздохнуть.       Постепенно рыдания стали тише, переходили в всхлипывания, а потом в прерывистое, глубокое дыхание, а напряжение из тела Кенни стало уходить, сменившись полной, беспомощной расслабленностью. Он все еще держался за Кайла, но теперь это уже больше походило на потребностью в близости и тепле. А когда иело полностью обмякло в чужих руках, он просто отключился, будучи совсем без сил, особенно на осознание, что только что произошло.       Брофлоски так и не смог пошевелиться. Он лежал, чувствуя тяжесть друга на себе, слушая его сонное дыхание, и смотрел в потолок, легко поглаживая Кенни по волосам. Его рука постепенно немела, спина затекла, но он продолжал лежать, стараясь даже аккуратно дышатьч чтобы не тревожить. Кайл понял для себя кое-что важное: Кенни только что показал ему самое дно и даже не отпугнул его, а наоборот, доверил что-то большее — свою хрупкую, сломанную человечность.       Лежа на матрасе и слушая, как дышит Кенни, он чувствовал, как в его собственном сердце, рядом с болью и усталостью, теплится странное, тихое пламя — не надежды на быстрое исцеление, а решимости идти этим путём до конца, каким бы долгим и тёмным он ни был. Потому что теперь он знал: в этой тьме он для Кенни — не просто друг, а свидетель и, возможно, единственная реальность, в которой тот ещё мог позволить себе быть сломленным.       Когда первые лучи утра прокрались сквозь грязное окно и упали на лица парней, Кайл первый поморщился, осторожно пошевелившись. Его затекшее тело ныло, но уже не так сильно, ведь Кенни немного сполз во сне и стало гораздо удобнее. Взглянув на чуть отёкшее лицо Маккормика Кайл замер, разглядывая его. В рассветном полумраке, с ресницами, слипшимися от высохших слез, со щеками, ещё влажными от слёзных дорожек, он выглядел… Невинно и очень хрупко… Совсем не тем каким был днём. Его губы, обычно плотно сжатые, сейчас были слегка приоткрыты, а на нижней губе чётко виднелась темная, запекшаяся корочка — он закусил её до крови вчера во время истерики, и Кайл поймал себя на мысли, что надо бы чем-то помазать, чтобы зажило. Мысль была естественной и заботливой, но потом, словно из темного уголка сознания, выползла вторая, страшная и неотвязная: «…и поцеловать».       Он внутренне вздрогнул, как от удара током. Почему? Откуда это? Это было неправильно… Неуместно! Кенни был сломан, уязвим, он доверился ему как другу, как последнему человеку в этом мире, а он… он думает об этом?! Чувство стыда, острее любого ножа, пронзило Кайла насквозь, оставив зияющую дыру в его груди. Он зажмурился, пытаясь выкинуть эту мысль, стереть её с концами. Он понимал, что это не любовь, а смесь жалости, усталости, гипертрофированной заботы и адреналина от только что пережитого, но сердце бешено колотилось, а взгляд снова и снова возвращался к тёмным, потрескавшимся губам. Кайл чувствовал тепло Кенни всем своим телом, и это тепло было одновременно утешением и пыткой.       Рассудок кричал, что это предательство, но в туманном, измотанном предрассветном сознании родилось другое, невыносимо нежное и столь же запретное желание. Один раз. Только один. Чтобы никто никогда не узнал. Чтобы даже сам Кенни не почувствовал. Просто… Как печать. Как молчаливая клятва в этой тишине, что он здесь. Что он принимает его всего, даже эту хрупкую, искалеченную невинность. Как прощение самому себе за эту крамольную мысль.       Кайл наклонил голову так медленно, как только мог, а его губы коснулись виска друга, чуть выше линии волос, в том месте, где кожа была особенно тонкой и горячей от сна и пережитой истерики. Прикосновение длилось меньше секунды, оно было лёгким, сухим, почти невесомым, отчего сердце встрепенулось, а после обружилось куда-то вниз с неземной скоростью. Ужас нахлынул с новой силой.

Что он наделал?!

      Он осознал, что нарушил хрупко выстроенные границы в самом страшном смысле… Воспользовался беспомощностью друга и теперь в собственных глазах он был не лучше… Нет. Он не мог даже доформулировать эту мысль, а лежал, застыв и ожидая, что Кенни проснётся, почувствует и поймет, что сделал Кайл а затем оттолкнет его с отвращением, запрещая приближаться к нему… Но Кенни лишь глубже вздохнул во сне и прижался щекой к его плечу. Он ничего не почувствовал и этот факт немного успокоил Брофлоски.       Рыжий больше не спал, теперь он лежал, сжавшись внутри от стыда и тревоги, и смотрел, как свет в комнате становится ярче, отмечая каждую деталь запущенного интерьера, каждую пылинку в луче солнца, как будто ища в них спасения от своего предательства, но даже эти мелкие детали не отвлекали от навязчивых мыслей.       Кенни вскоре проснулся, когда свет целиком озарил комнату. Его тело напряглось, и он резко вдохнул, осознав, где находится и в каком положении. Он отпрянул от Кайла так быстро, как будто коснулся раскаленного металла всем своим телом, и съежился у стены, обхватив себя руками, а лицо исказила знакомая маска паники и стыда. — Боже… Кайл, я… Прости, я не помню как… я не хотел… — Его голос хрипел, а сам он бешено тёр ладонями лицо, словно пытаясь стереть следы сна, отёка и слёз. — Ты… ты мог уйти. Ты… Тебе, наверное, было тяжело и неудобно… Чёрт… я испортил всё. Опять.       Он выглядел сейчас таким разбитым и таким жалким в своем раскаянии, что стыд Кайла мгновенно отступил, сменившись острой, режущей болью за него. Рыжий медленно сел, разминая затёкшие конечности. — Успокойся, Кенни, ты правда ничего не испортил. Я сам остался и просто… не хотел тебя будить, — он легко улыбнулся, смотря на парня перед собой, стараясь этим жестом успокоить его. — Но я… я на тебя навалился, как идиот, ревел, как девчонка… — Кенни не смотрел на него, уставившись в свои колени. — Ты был в истерике, — поправил Кайл спокойно. — После вчерашнего разговора это нормально и ты имеешь на это право. — Какое право? — Кенни фыркнул, но в его голосе не было злобы, только горькая усталость. — Право разваливаться на части и мешать жить другим? — Право чувствовать, — твердо ответил Кайл, поднимаясь с матраса. — И… спасибо. Кенни поднял на него удивленный взгляд, чувствуя как внутренняя паника его отпускает. — За что? — За то, что не оттолкнул вчера и что позволил мне быть рядом, когда тебе было хуже всего. — Кайл говорил искренне, позволив себе лёгкую улыбку. — Это много значит для меня, правда.       Он видел, как эти слова медленно доходят до Кенни и как в его глазах, полных самобичевания, мелькает что-то вроде недоумения, а потом — слабого, едва тлеющего огонька, но не благодарности, а скорее удивления, что его падение не оттолкнули, а, наоборот, назвали чем-то ценным. Чем-то, за что благодарили. — Я… я не оттолкнул? — переспросил он тихо, как бы проверяя. — Нет, ты… доверился, причём в самом страшном смысле этого слова. — Кайл отвернулся, чтобы скрыть внезапно навернувшиеся на глаза слёзы, которые он быстро и небрежно смахнул. Он чувствовал себя одновременно и святым, и подлецом, при этом сам не понимал, какое чувство на данный момент перевешивало больше.       Кенни ничего не ответил. Он сидел, обхватив колени, и смотрел в пол, но его поза была уже не такой сжатой. Он переваривал эту новую, странную реальность, в которой его самое большое унижение не привело к потере, а странным образом к чему-то… похожему на близость, которую он так старательно избегал даже в собственных мыслях. Вскоре Кайл собрал свои вещи, готовясь уйти, а на пороге уже с сумкой он обернулся. — Если захочешь, чтобы я снова остался или просто пришёл… Ты знаешь, — Он сказал это с нежностью в голосе, на что Кенни сначала немного помялся, а затем кивнул, не глядя. — Да. Спасибо, Кайл.       И когда дверь закрылась за рыжим, он ещё долго стоял в середине своей прибранной комнаты, чувствуя на виске призрачное, теплое пятно, которое он списал на остатки сна, и ощущая в груди не только привычную тяжесть, но и странную, непонятную пустоту, будто что-то важное было без спроса взято, а что-то другое — безвозмездно дано. И это ощущение заставило уголки губ Кенни дрогнуть в лёгкой улыбке.