Хэд-каноны

Дождь лил как из ведра. Нанами стоял у окна штаба. Тишина. Он ненавидел тишину между миссиями. Она позволяла думать. А думать о ней он запретил себе два года назад. Сатоми. Бывшая жена. Они развелись тихо, без скандалов. Она не выдержала его вечного отсутствия, крови на одежде, синяков. «Ты уже мёртвый, Кенто», — сказала она тогда. Он кивнул и ушёл. С тех пор — ни звонка. Сегодня тишину нарушил Годжо. — Нанами, есть разговор. Сатоми в коме. Несчастный случай , авария. Её соседка привезла в больницу… кое-кого. Годжо протянул конверт. Нанами разорвал клапан. Внутри — медицинская справка и рисунок. Справка: «Кенто Нанами является биологическим отцом Хинаты Нанами, 05.04.2013 г.р.». Рисунок детский, нелепый. Три фигурки: высокая с родинкой на шее, низенькая с косичками и маленькая между ними. Подпись: «Моя семья». — Ей пять лет, — голос Нанами сел до хрипа. — Она не сказала тебе. Решила, что так будет лучше. Боялась, что ты бросишь работу ради них. Или что не бросишь — и разобьёшь ребёнку сердце. Нанами сжал бумагу так, что побелели костяшки. Пять лет Сатоми растила его дочь одна. Ходила на работу беременной. Рожала без него. Учила говорить, читать, рисовать — и ни разу не позвонила. Она выбрала за него. Снова. — Где она? — Больница Святого Луки. А девочка в детском доме при храме. Соседка отказалась брать чужого ребёнка.

***

Детский дом пах ладаном и мокрыми досками. Хината сидела на веранде, поджав босые ноги. Чёрные волосы — как у матери. Разрез глаз — его. И взгляд — тяжёлый, немигающий, будто ребёнок привык просчитывать угрозу. — Ты папа? — спросила она, не поднимая головы. В руках был карандаш, на коленях — блокнот. Нанами замер на нижней ступеньке. — Откуда ты знаешь? — Мама показывала фото. Ты там стоишь у машины. И у тебя родинка на шее. Как у меня. Девочка откинула воротник футболки. На шее, чуть ниже уха, темнела крошечная родинка. Нанами вдруг стало трудно дышать. — Почему мама не сказала мне о тебе? Хината пожала плечами. — Она говорила, что у тебя важная работа. Что ты спасаешь людей. И если ты узнаешь про нас, то перестанешь спасать. А потом люди умрут. И ты будешь винить себя. И нас. -Девочка говорила будничным тоном, словно цитировала выученный урок. — А ты бы бросил работу? — вдруг спросила Хината. Нанами молчал долго. — Не знаю, — наконец выдавил он. Это была самая честная фраза в его жизни. Хината кивнула. Протянула ему карандаш. — Тогда рисуй. Ты же не умеешь, да? Мама говорила, ты даже ёлку рисуешь как кактус. Нанами сел рядом на мокрые доски. Взял карандаш. На чистом листе нарисовал три фигурки: высокую, низенькую и маленькую. — Так лучше? — спросил он. Хината посмотрела на рисунок. — У мамы косички кривые, — сказала она. — Но сойдёт.