Хэд-каноны

Меня звали Рин, и я была проклята ещё до того, как встретила Тоджи Фушигуру. В моём роду, забытом даже советом магов, передавалась не техника, а проклятье: я притягивала боль. Не свою — чужую. Достаточно было взглянуть в глаза умирающему, и я чувствовала, как его последний хрип разрывает мои лёгкие. Поэтому я жила в тени магического Токио, подрабатывая в забегаловках, которые посещали те, кому некуда больше идти. Там я и увидела его. Он пришёл ночью, когда ливень заливал рваные вывески. Тоджи Фушигура сел напротив, заказал рис и саке, и я сразу поняла — передо мной пустота. Не магическая, а какая-то абсолютная, человеческая. У него не было той ауры, что бывает у сильных колдунов, — ничего. Просто мужчина с усталыми, как у дохлой рыбы, глазами и шрамом в углу рта. Он пах дождём и порохом. Я ошиблась, решив, что он безопасен. Мы стали встречаться. Слово «встречаться» слишком громко — скорее, он просто появлялся на пороге моей тесной квартиры, когда мир становился ему слишком тесен. Тоджи не рассказывал о себе. Я знала только, что он из клана Дзенин, но изгой, что у него есть сын, которого он почти не видит, и что он убивает за деньги. Я не осуждала. Я была той, кто лечила его раны. Бинты, антисептики, прижигания — мои руки перестали бояться крови. Но я не могла вылечить главное. Каждый раз, зашивая глубокий порез на его спине, я краем глаза видела в зеркале собственное отражение и понимала: моё проклятье работает в обе стороны. Я впитывала его боль, но вместе с ней — его отстранённость, его привычку смотреть сквозь людей. Однажды ночью, после того как Тоджи вернулся с задания весь в чужой крови — он сказал, что это был какой-то глава клана, которого наняли убрать конкуренты, — я спросила: «Ты когда-нибудь чувствовал страх?» Он замер, держа палочки для еды, и посмотрел на меня так, будто я спросила, умеет ли рыба летать. «Нет», — ответил он. Я улыбнулась, но внутри что-то оборвалось. Я поняла, что для него я — не убежище. Я просто ещё одна тёплая вещь, которую не жалко запачкать. Но я цеплялась. Чёрт возьми, я цеплялась за него, как утопающая за лезвие. Я готовила ему завтраки, которые он часто не ел, оставляя на столе, пока я спала. Я находила в его карманах записки с адресами и суммами вознаграждения. Я даже не ревновала к женщинам — он был слишком пуст для ревности. Самое страное случилось через полтора года. Тоджи пришёл под утро, шатаясь, с пробитым лёгким. Я вытаскивала из него осколки проклятого оружия, пока сама не начала задыхаться от его боли. Мои ладони горели, в горле стоял металлический привкус, а перед глазами плыли красные круги. Я рухнула рядом с ним на пол, и когда он пришёл в себя, именно я лежала в луже собственной крови из носа. Он не испугался. Он просто склонился надо мной, вытер моё лицо своей грубой рукой и сказал: «Это из-за меня?» Я кивнула. И тогда в его глазах впервые мелькнуло что-то, похожее на… беспокойство. Но лишь на секунду. Через месяц он ушёл. Без объяснений, без прощания. Я вернулась с ночной смены, а его вещей уже не было. Только пустой холодильник и смятая пачка сигарет на подоконнике. Я не плакала. Проклятье внутри меня будто выжгло слёзы — я рыдала кровью несколько часов, свернувшись калачиком на том самом месте, где мы спали. Годы шли. Я почти забыла его лицо, но тело помнило каждый шрам. А потом мне попался слух — кто-то из выживших после событий в Сибуе прошептал имя: Фушигура. Говорили, что его больше нет. Что он умер, сражаясь с сильнейшим колдуном современности. И что перед смертью он улыбнулся. Я сидела в своей забегаловке, сжимая чашку чая, и вдруг почувствовала, как проклятье внутри меня дёрнулось. Оно не рыдало. Оно смеялось. Потому что в тот самый миг, когда его сердце остановилось, я ощутила на своих губах вкус его последней мысли. Не любви. Не сожаления. А простого, дикого облегчения. Тоджи Фушигура всю жизнь бежал от боли, которая была в нём самом. А я всю жизнь впитывала чужую боль, надеясь, что однажды это заполнит мою пустоту. Мы не встретились. Мы просто столкнулись двумя осколками, которые слишком сильно резали друг друга. Теперь я всё ещё живу в Токио. Мои волосы поседели рано, я кашляю кровью по ночам, а на левой руке, там, где Тоджи однажды оставил свою зажигалку, у меня искажённый шрам. И каждый раз, когда кто-то умирает рядом — будь то бродячая кошка или случайный прохожий, — я чувствую, как частица меня уходит вместе с ними. Но хуже всего другое. Иногда я просыпаюсь и на секунду забываю, что его больше нет. И тогда я ищу на подушке след от его головы, а нахожу только красные пятна. Это моё проклятье. И моя расплата за то, что я полюбила пустоту, которая оказалась слишком честной, чтобы солгать мне хотя бы раз.