Смеющийся Джек и Джефф убийца

Они проснулись от холода. Рассветное небо над городом было грязно-розовым, как разрез на свежей плоти, и первые лучи солнца безжалостно освещали крышу, превращая ночную магию в серую реальность. Джефф открыл глаза первым и несколько секунд просто смотрел на то, как свет скользит по лицу Джека, делая его почти красивым. Почти живым. Джек спал с приоткрытым ртом, его вечная улыбка во сне выглядела почти беззащитной. Одна рука все еще лежала на груди Джеффа, пальцы инстинктивно сжимались и разжимались, словно даже в забытьи он боялся отпустить. Вторая была закинута за голову, открывая длинную шею с багровыми следами вчерашних укусов — собственническими метками, которые Джефф оставлял с жестокой тщательностью. — Ты пялишься, — хрипло пробормотал Джек, не открывая глаз. Его губы растянулись в ленивой, довольной улыбке. — Я чувствую твой взгляд. Он горячий. Как... — Заткнись, — беззлобно ответил Джефф, но рука сама собой потянулась к лицу Джека, пальцы прошлись по шраму, рассекающему щеку, затем опустились к губам. Джек тут же приоткрыл рот, позволяя коснуться языка, влажного и теплого. — М-м-м, — промычал он, наконец открывая глаза. В них плескалась такая знакомая смесь безумия и нежности. — Ты пахнешь утром. И кровью. И мной. — Ты тоже, — Джефф убрал руку и сел, оглядываясь. Куртки валялись в стороне, рубашка была разорвана — кажется, он перестарался, когда срывал ее с Джека прошлой ночью. Вокруг на гравии темнели пятна: кровь, откуда-то взявшаяся, и другие следы их безумной близости. — Надо валить. Скоро здесь будут люди. — Люди, — Джек фыркнул и тоже сел, потягиваясь с таким грациозным изяществом, что Джеффу на секунду перехватило дыхание. Каждое движение Джека было текучим, кошачьим, и в утреннем свете его бледная кожа казалась почти светящейся. — Скучные люди. Они придут, увидят нас и обосрутся от страха. Хотя, — он покосился на Джеффа с игривым прищуром, — может, они обосрутся от того, какой ты голый и сексуальный. — Джек. — Ладно-ладно, — Джек поднял руки в примирительном жесте, но тут же подполз на коленях ближе, обхватывая Джеффа за шею и прижимаясь всем телом. — Но сначала... дай мне еще немного. Всего немного. Он поцеловал Джеффа медленно, смакуя, пробуя на вкус. Утро сделало их обоих какими-то другими — менее резкими, более податливыми. Джефф чувствовал, как пальцы Джека скользят по его спине, спускаются ниже по позвоночнику, оставляя за собой дорожку мурашек. — Ты хочешь, чтобы нас здесь и застали? — спросил Джефф, но его руки уже сами легли на талию Джека, пальцы впивались в бледную кожу, оставляя новые синяки. — А что, есть вариант лучше? — Джек отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. Его зрачки расширились, дыхание участилось. В груди зарождался тот самый смех, который предвещал приступ, но сейчас он держал его под контролем. Для Джеффа он держал. — Есть, — Джефф резко поднялся, увлекая Джека за собой, и тот вскрикнул от неожиданности, повиснув на нем, как обезьянка. — Я знаю одно место. Там... тихо. — Тихо? — Джек вздрогнул, и на секунду его лицо исказилось страхом. Тот самый детский, панический страх перед тишиной, которую он так ненавидел. — Джефф... — Я буду с тобой, — сказал Джефф, и это прозвучало как клятва. Он подхватил куртки одной рукой, второй прижимая Джека к себе. — Там не будет страшно. Обещаю. Джек посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, а потом улыбнулся — той самой улыбкой, которую Джефф видел всего пару раз. Настоящей. — Веди, детка. --- Место оказалось заброшенной фабрикой на окраине города. Джефф нашел ее несколько лет назад, во время одной из охот, и с тех пор иногда возвращался сюда, когда хотел побыть один. Огромные цеха с проржавевшими станками, высокие потолки, теряющиеся в темноте, и ни одной живой души на мили вокруг. — Вау, — протянул Джек, когда они забрались внутрь через пролом в стене. Его голос эхом разнесся по пустому цеху, многократно усиливаясь. — Тут реально... эхо. Круто! Он вырвался из рук Джеффа и закружился по центру, раскинув руки. Свет, пробивающийся сквозь грязные окна, падал на него полосами, превращая в какое-то странное, безумное божество. — Можно тут орать? — спросил Джек, оборачиваясь. — Орать громко-громко, и никто не услышит? — Никто, — подтвердил Джефф, наблюдая за ним. Джек замер на секунду, а потом закричал. Не от боли, не от страха — от восторга. Его крик разнесся по цеху, ударился о стены, вернулся обратно многоголосым эхом. Джек слушал, как его собственный голос возвращается к нему, и смеялся — заливисто, свободно, без единой фальшивой ноты. — Слышишь?! — закричал он, подбегая к Джеффу. — Они все возвращаются! Мои голоса возвращаются ко мне! Он в прыжке повис на Джеффе, обхватив его ногами за талию, и Джефф поймал его, прижимая к себе. Их лица оказались в опасной близости, и Джефф видел каждую деталь: расширенные зрачки, капельки пота на висках, родинку под левым глазом, о которой он раньше не замечал. — Ты похож на бога, — сказал Джефф, и это были самые странные слова, которые он когда-либо произносил. — Безумного бога пустоты. Джек замер, его глаза расширились. А потом он рассмеялся — тихо, почти нежно, и прижался лбом ко лбу Джеффа. — А ты мой жрец, — прошептал он. — Мой кровавый жрец. Ты приносишь мне жертвы, и я люблю тебя за это. Слово «люблю» повисло в воздухе, тяжелое и запретное. Они оба знали, что такие, как они, не должны произносить это слово. Такие, как они, не должны ничего чувствовать, кроме жажды крови и пустоты. Но Джефф не был никем, чтобы следовать правилам. — Люблю, — повторил он, и это было не громко, но эхо подхватило слово, размножило его, заставило звучать со всех сторон, окружая их коконом из признаний. — Люблю, люблю, люблю... Джек всхлипнул — звук, который Джефф никогда от него не слышал. Его лицо исказилось, улыбка задрожала, и по щеке скатилась слеза, смешиваясь с запекшейся кровью. — Не смей, — прошептал Джек, хватаясь за лицо Джеффа так, словно хотел вдавить его пальцы в кожу. — Не смей говорить это, если не... если не... — Если не на сто процентов? — Джефф перехватил его руки, переплетая их пальцы. — Я убиваю ради тебя. Я искал тебя по всему городу. Я лежу с тобой на холодной крыше и чувствую себя... — он запнулся, подбирая слово, — живым. Это не сто процентов? Джек смотрел на него, широко раскрыв глаза, и в его взгляде было столько всего, что Джефф не мог разобрать. Боль, надежда, страх, безумие, любовь. Все перемешалось в одну вязкую, опасную смесь. — Тогда... — Джек наклонился, его губы коснулись уха Джеффа, дыхание было горячим и прерывистым, — тогда покажи мне. Покажи, как сильно ты меня любишь. Здесь. Сейчас. Чтобы эти стены помнили. Чтобы эхо повторяло не только слова, но и... всё остальное. Джефф не заставил себя ждать. Он опустил Джека на груду старых тряпок, которые нашлись в углу — пыльных, пропахших маслом и ржавчиной, но мягких. Джек потянулся за ним, и на этот раз не было той дикой, звериной спешки, что на крыше. Было что-то другое. Джефф раздевал его медленно, словно изучая заново. Каждая пуговица, каждый сантиметр кожи — все получало свое время. Он целовал плечи Джека, спускаясь к ключицам, задерживаясь на каждом шраме, каждом рубце, которые знал уже наизусть, но каждый раз открывал заново. — Ты слишком нежный сегодня, — выдохнул Джек, но в его голосе не было насмешки. Он дрожал под этими прикосновениями, его пальцы впивались в плечи Джеффа, но не отстраняли, а притягивали ближе. — Я привык, что ты... — Я знаю, к чему ты привык, — Джефф поднял голову, встречаясь с ним взглядом. — Но сегодня я хочу по-другому. Сегодня я хочу, чтобы ты чувствовал не только боль. — Но боль — это то, что я умею, — голос Джека дрогнул, и в нем прорезалась та самая детская уязвимость, которую он так старательно прятал за смехом. — Если ты не будешь делать больно... я не пойму, что это настоящее. Понимаешь? Я не умею по-другому. Джефф смотрел на него, и что-то внутри него переворачивалось. Он знал это чувство. Он сам был таким — уверенным, что только через боль можно доказать любовь. Только через кровь можно показать, что ты рядом. Но сейчас он хотел сломать этот шаблон. — Я сделаю больно, — пообещал Джефф, проводя ногтем по груди Джека, оставляя тонкую красную полосу. Тот выгнулся, постанывая. — Но сначала я сделаю хорошо. Настолько хорошо, что ты забудешь, как больно было раньше. Он склонился к его животу, проводя языком по полосе, которую только что оставил. Соленый вкус крови смешивался с горечью старого пота, и Джефф ловил каждое движение Джека, каждый звук. Тот извивался под ним, запуская пальцы в его светлые волосы, то тянул, то гладил, не в силах определиться, чего хочет больше. — Джефф, — простонал Джек, когда губы Джеффа коснулись внутренней стороны бедра, оставляя влажный след. — Джефф, блядь, если ты не... — Что? — Джефф поднял голову, и в его глазах горел огонь. — Если я не сделаю это сейчас? Если я заставлю тебя ждать? Джек дернулся, пытаясь притянуть его к себе, но Джефф был сильнее. Он прижал его бедра к полу, нависая сверху, но не касаясь, дразня одним присутствием. Джек под ним был прекрасен — раскрасневшийся, взъерошенный, с прикушенной губой, на которой выступила кровь. — Ты издеваешься, — прошипел Джек, но в его голосе не было злости. Только голод. — Ты хочешь, чтобы я взмолился? Чтобы я просил? — Да, — просто сказал Джефф, и в этом «да» было все: и власть, и нежность, и желание увидеть Джека таким — открытым, настоящим, без масок. Джек замер, и в его глазах что-то дрогнуло. А потом он улыбнулся — той улыбкой, которая делала его Смеющимся Джеком, но сейчас в ней не было безумия. Была капитуляция. — Пожалуйста, — прошептал он, и это слово, наверное, впервые сорвалось с его губ. — Пожалуйста, Джефф. Я хочу тебя. Я всегда хочу тебя. Я схожу с ума, когда тебя нет. Я... — он запнулся, сглатывая, — я люблю тебя. Так люблю, что это больно. Даже когда ты не делаешь мне больно. Всегда больно. Джефф наклонился и поцеловал его, вбирая этот шепот, эти признания. Поцелуй был глубоким, медленным, обещающим. Он чувствовал, как дрожат губы Джека под его губами, как его руки обвивают его шею, притягивая ближе, ближе, пока между ними не осталось ни миллиметра. — Я люблю тебя, — сказал Джефф, когда они оторвались друг от друга, и его голос был хриплым, срывающимся. — Идиот. Безумный идиот. Я люблю тебя так, что готов убить весь мир, лишь бы ты смеялся. Лишь бы ты был рядом. Он вошел в него медленно, так медленно, что Джек выгнулся, вцепляясь ногтями в его спину. Джефф чувствовал, как кровь выступает под его пальцами, но это была хорошая боль — та, что напоминала о том, что они живы. — Сильнее, — прошептал Джек, и его глаза блестели от слез, которые он не стыдился. — Я же просил... сделай больно... — Сначала хорошо, — Джефф двинулся, и этот первый толчок был глубоким, полным, заставившим Джека вскрикнуть. Эхо подхватило его голос, разнесло по цеху, вернулось обратно сотней отголосков. Джефф двигался медленно, но размеренно, каждый раз входя до конца, и Джек под ним был как натянутая струна — звонкая, готовая лопнуть в любой момент. Его лицо было искажено смесью наслаждения и муки, губы прикушены до крови, руки блуждали по телу Джеффа, оставляя багровые следы. — Смотри на меня, — приказал Джефф, и Джек послушно открыл глаза. В них плескался целый океан — от безумия до обожания. — Я хочу видеть, как ты ломаешься. Как ты перестаешь контролировать свой чертов смех. — Он... сам... — выдохнул Джек, и действительно, его смех начал прорываться сквозь стоны, высокий, нервный, но в нем не было привычной защиты. Это был смех человека, который сдался. — Сам... когда ты... когда ты так... Джефф ускорился, и Джек закричал — громко, свободно, позволяя эху разносить его голос по всему цеху. Его тело выгибалось под Джеффом, мышцы напрягались, и он цеплялся за него так, словно боялся, что если отпустит, то упадет в пропасть. — Не отпускай, — прохрипел Джек, и в его голосе не было игры. — Не отпускай меня, Джефф. Пожалуйста. Не оставляй одного. Я без тебя... я без тебя рассыплюсь. — Не рассыпешься, — Джефф наклонился, целуя его в лоб, в щеки, в уголки губ, вбирая соленый вкус слез и крови. — Я держу тебя. Всегда буду держать. Он чувствовал, как напряжение в теле Джека достигает предела, как его дыхание сбивается, превращаясь в прерывистые всхлипы, смешанные со смехом. Джек кончил первым, выгнувшись и закричав, и этот крик, подхваченный эхом, стал самым прекрасным звуком, который Джефф когда-либо слышал. Он последовал за ним через несколько секунд, уткнувшись лицом в изгиб шеи Джека, чувствуя, как его собственное тело сотрясает дрожь. Мир сузился до точки — до тепла чужой кожи, до запаха крови и ржавчины, до биения двух сердец, которые стучали в унисон. Они лежали в тишине, тяжело дыша, и тишина эта не пугала. Потому что в ней было дыхание Джека, его редкий, успокаивающийся смех, его пальцы, которые гладили спину Джеффа, заживая оставленные царапины. — Ты меня сломал, — прошептал Джек, и в его голосе было удивление. — Я думал, меня нельзя сломать. А ты сломал. — В хорошем смысле? — Джефф приподнялся, заглядывая ему в лицо. Джек улыбнулся — устало, счастливо, беззащитно. — В лучшем, — сказал он, и его рука легла на щеку Джеффа, большой палец провел по шраму, который рассекал его лицо. — Ты знаешь, что ты первый человек, который видит меня без маски? И первый, кому я позволяю себя... вот так. — Знаю, — Джефф повернул голову, целуя его ладонь. — И ты знаешь, что я никому не позволял... ничего. До тебя. Джек замер, а потом его лицо расплылось в улыбке — той самой, широкой, от уха до уха, настоящей. — Значит, мы друг у друга первые? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то детское, почти наивное. — Первые и последние, — сказал Джефф, и это прозвучало как приговор. Сладкий, желанный приговор. Они перебрались в угол, где тряпок было больше, и Джефф устроил их обоих, прижимая Джека к себе спиной. Своей курткой он укрыл их обоих, и теперь Джек лежал у него на груди, чувствуя, как бьется сердце. — Спой мне, — вдруг попросил Джек, и Джефф удивленно замер. — Что? — Спой, — повторил Джек, не оборачиваясь. — Я хочу слышать твой голос. Не слова, не крики. Просто... голос. Ты умеешь петь? Джефф молчал несколько секунд, а потом тихо, почти беззвучно, затянул какую-то старую песню, которую слышал когда-то в детстве. Его голос был хриплым, срывающимся, не попадающим в ноты, но Джек слушал так, словно это была музыка сфер. — Ты ужасно поешь, — прошептал Джек, когда Джефф замолчал. — Знаю. — Спой еще. Джефф усмехнулся и начал снова — другую песню, про странника и дорогу, про кровь и любовь. Джек слушал, его дыхание становилось все ровнее, пальцы расслабленно перебирали край куртки. Когда Джефф закончил, Джек уже спал — тихо, без обычных подергиваний и бессвязного бормотания. Джефф смотрел на него, на свет, падающий полосами на его лицо, на улыбку, которая не исчезла даже во сне, и думал о том, что в мире, где они живут, нет места счастливым концам. Но у них, возможно, был шанс. Не на счастливый конец — на счастливую бесконечность. Он поцеловал Джека в макушку и закрыл глаза, чувствуя, как сон накрывает и его. В последний раз перед тем, как провалиться в темноту, он прошептал: — Я никому тебя не отдам. Даже смерти. А эхо, послушное и вездесущее, разнесло эти слова по пустому цеху, сохранив их в ржавых стенах навсегда. --- Они проснулись только к вечеру. Солнце уже садилось, окрашивая небо в багровые тона — такие же, как их любовь. Джек первым открыл глаза и несколько минут просто смотрел на Джеффа, изучая каждую черту его лица: шрамы, бледную кожу, светлые волосы, разметавшиеся по тряпкам. — Ты похож на ангела, — прошептал он. — Падшего. Кровавого. Моего. Джефф не спал. Он открыл глаза и посмотрел на Джека, и в его взгляде было что-то новое — то, чего раньше не было. Спокойствие. — А ты на демона, — ответил он, касаясь его лица. — Моего демона. Джек улыбнулся и потянулся к нему, и поцелуй был медленным, сладким, как первый глоток крови после долгого голодания. — Что будем делать? — спросил Джек, когда они наконец оторвались друг от друга. — Для начала — найдем кого-нибудь, кого можно убить, — сказал Джефф, и его глаза загорелись предвкушением. — А потом... вернемся сюда. Сюда или куда-нибудь еще. Но вместе. — Вместе, — повторил Джек, и это слово прозвучало как заклинание. — Знаешь, я думал, что романтика — это для слабаков. А оказалось... — Оказалось? Джек прижался к нему, пряча лицо в изгибе шеи. — Оказалось, что это самое опасное, что было в моей жизни. Опаснее, чем копы с пушками. Опаснее, чем другие убийцы. Ты — самое опасное, что со мной случалось. — И что ты с этим сделаешь? — спросил Джефф, и в его голосе прозвучала усмешка. Джек поднял голову, и его глаза горели тем самым безумным огнем, который Джефф так любил. — Буду наслаждаться каждой секундой, — сказал он. — Пока это не убило нас обоих. — А если убьет? Джек рассмеялся — громко, свободно, и смех его разнесся по цеху, сталкиваясь со стенами, возвращаясь обратно многоголосым эхом. — Тогда мы умрем смеясь. И это будет лучшая смерть. Джефф смотрел на него и улыбался — той редкой, настоящей улыбкой, которую никто никогда не видел. Только Джек. — Договорились, — сказал он, поднимаясь и подавая руку Джеку. — А пока — поохотимся? Джек взял его руку, и их пальцы переплелись, грязные, в запекшейся крови и чужих следах, но крепкие. Надежные. — Поохотимся, детка. Они вышли из фабрики в багровый закат, и тени их слились в одну — длинную, изломанную, прекрасную. Впереди была ночь, полная крови и криков, а потом